Жимолость и пепел

В магическом мире говорят: бойся не появления метки, а её исчезновения. Потому что метка приходит в шестнадцать лет как благословение, как обещание, как первая строка истории, которую тебе предстоит прожить. Но уходит она только однажды — и это навсегда. Исчезновение метки означает смерть соулмейта. Никто не говорит об этом вслух. Никто не пишет об этом в книгах, которые дают подросткам перед днём рождения. Но все знают. Все видели вдов и вдовцов с гладкой, чистой кожей на том месте, где когда-то цвели розы или сияли звёзды. Все слышали истории о тех, кто пережил свою половину и остался один на один с тишиной внутри. Гермиона Грейнджер знала об этом правиле. Она прочитала о нём в книге «Соулмейты: история, магия, анатомия связи» ещё на третьем курсе. Она помнила страницу двести сорок три, абзац четвёртый: «Метка соулмейта является живым отражением души партнёра. Пока душа существует в мире живых, метка сохраняет цвет и очертания. В момент смерти партнёра метка исчезает, оставляя кожу чистой. Данный процесс необратим». Она перечитала этот абзац много раз, примеряя на себя, пытаясь представить, каково это — потерять человека, с которым ты связан на уровне души. Тогда, в тринадцать лет, это казалось абстракцией. Далекой, как звезды на астрономии. Она не знала, что пройдёт несколько лет, и этот абзац станет самой страшной реальностью её жизни. ———— Драко Малфой встретил своё шестнадцатилетие в Малфой-мэноре, в пустом крыле, подальше от матери и её молчаливых слёз. Отец был в Азкабане. Тёмный Лорд поселился в их доме, как чума, и каждый день Драко просыпался с мыслью, что этот день может стать последним. Он не ждал метку. Он боялся её. Что, если она покажет что-то постыдное? Что, если его соулмейт окажется магглом, сквибом, кем-то, кого отец назвал бы грязью? Или — что ещё хуже — что, если метка отразит его собственную суть, а не суть партнёра? Трусость. Слабость. Неспособность убить. В полночь, когда часы в гостиной пробили двенадцать, он лежал на кровати, глядя в потолок. И когда на левом предплечье вспыхнуло тепло, он зажмурился, не решаясь посмотреть. Прошло несколько минут. Тепло не уходило — оно пульсировало мягко, успокаивающе, словно живое сердце, бьющееся в унисон с его собственным. Драко открыл глаза и поднёс руку к лицу. На бледной коже, чуть выше запястья, расцвела ветка жимолости. Тонкие тёмно-зелёные стебли, переплетающиеся в изящный узор. Мелкие гроздья кремово-белых цветов с золотистыми сердцевинами. Несколько полураскрытых бутонов, замерших в ожидании. Рисунок был живым, почти осязаемым — казалось, тронь его пальцем, и почувствуешь бархатистость лепестков. Жимолость. Простая, дикая, скромная. Та, что растёт на изгородях в маггловских деревнях и пахнет летними сумерками. Драко смотрел на метку и не понимал. Он ожидал змей, драконов, фамильных гербов — всего, что пристало Малфою. А получил полевой цветок. И от этого было странно, почти стыдно — но одновременно почему-то спокойно. Словно судьба шептала: твоя вторая половина не такая, как ты. Она проще, светлее, чище. И она где-то есть. Он не знал, что в это же самое время в Лондоне, в доме родителей-дантистов, Гермиона Грейнджер сидит у окна и ждёт своего шестнадцатого дня рождения. До него оставалось полгода. Она ещё не знала о жимолости. Ещё не знала, что её метка появится не в срок — а в самый страшный момент. ——— Шестой курс. Исчезательный шкаф. Ожерелье, отравившее Кэти Белл. Медовуха, едва не убившая Рона Уизли. Каждый день Драко просыпался с мыслью о смерти. О чужой — и о своей, если он провалится. Он худел, серел лицом, перестал есть и спать. И только одно оставалось неизменным: метка на его предплечье. Каждое утро, просыпаясь после кошмаров, он первым делом смотрел на жимолость. Она была там — свежая, яркая, живая. Её лепестки чуть заметно светились в темноте спальни, словно напоминая: ты не один. Где-то есть человек, чья душа бьётся в унисон с твоей. Где-то есть причина не сдаваться. Он не знал, кто это. За полгода, прошедшие с шестнадцатилетия, он так и не нашёл свою пару. Метка не отзывалась ни на кого из однокурсниц, не вспыхивала при прикосновении, не вела его за собой. Иногда он думал: может, его соулмейт ещё не достиг шестнадцати? Может, он младше? Или — страшная мысль — может, он маггл и даже не знает о существовании магии? Он отгонял эти мысли. Сейчас важнее было другое: шкаф, задание, Тёмный Лорд, мать, заложница в собственном доме. Но иногда, оставаясь один в Выручай-комнате среди гор старого хлама, он закатывал рукав и смотрел на жимолость. И шептал, обращаясь к неведомому адресату: — Где ты? Ты вообще существуешь? Или это какая-то ошибка? Ответа не было. Только цветы на коже мягко светились, словно говоря: «Жди». ——— Гермиона Грейнджер встретила своё шестнадцатилетие в лесу. В палатке, пропитанной сыростью и отчаянием, с друзьями, которые едва не убили друг друга из-за крестража. Она сама забыла о дне рождения, пока Гарри не напомнил. — Сегодня девятнадцатое сентября, Гермиона. Тебе шестнадцать. Она замерла с кружкой чая в руках. Шестнадцать. Возраст метки. Она ждала этого дня с детства, читала о нём, представляла, какой рисунок появится на её коже. Но сейчас, в разгар войны, когда Волдеморт захватил Министерство, а они втроём были самыми разыскиваемыми людьми Британии, — сейчас это казалось почти насмешкой. В полночь ничего не произошло. Она сидела у входа в палатку, кутаясь в одеяло, и смотрела на тёмный лес. Кожа на левом запястье оставалась чистой. — Может, у магглорождённых по-другому? — предположил Рон. — Нет, — Гермиона покачала головой. — Я читала. Метка приходит ко всем. — Тогда почему... — Я не знаю, — она сглотнула ком в горле. — Может, мой соулмейт ещё не родился. Или он где-то далеко. Или, может, у меня вообще нет пары. Гарри обнял её за плечи, Рон неуклюже похлопал по спине. Она не заплакала — не позволила себе. Но что-то внутри надломилось. Маленькая детская вера в то, что где-то её ждут, что она не одна во вселенной, — эта вера дала трещину. Она не знала, что до встречи оставалось несколько месяцев. И что эта встреча произойдёт в аду. ——— Малфой-мэнор. Март 1998 года. Гермиону швырнули на каменный пол с такой силой, что из лёгких вышибло воздух. Прежде чем она успела подняться, чья-то нога прижала её спину к плитам. Беллатриса Лестрейндж склонилась над ней, и в её безумных глазах горело предвкушение. — Грязнокровка в моём доме, — пропела она. — Какая прелесть. Драко, иди сюда. Посмотри на гостью. Гермиона повернула голову и сквозь пелену боли увидела его. Драко Малфой стоял в дверном проёме — бледный до синевы, с залегшими под глазами тенями, с закатанными рукавами рубашки. И на его левом предплечье, чуть выше запястья, горела золотом ветка жимолости. Она увидела метку. Но в тот момент она ещё не понимала, что это значит. Боль затмевала всё. — Круцио! Первая волна боли подбросила её над полом. Гермиона закричала, и крик этот отразился от древних каменных стен, возвращаясь к ней многократным эхом. Беллатриса хохотала, требуя ответов — откуда меч, кто ещё знает, что ещё украли. Гермиона пыталась отвечать, но слова путались, превращаясь в бессвязный шёпот. И тогда Беллатриса достала нож. — Я вырежу правду на твоей грязной коже, — прошипела она. — Начнём с самого важного слова. Того, которое ты должна помнить всегда. Лезвие коснулось левого запястья. Гермиона дёрнулась, но двое Пожирателей держали её крепко. Холодная сталь впилась в кожу, выписывая букву за буквой — Г-Р-Я-З-Н-О... Боль была неописуемой. Она горела, рвала, выворачивала наизнанку. Но где-то внутри этой боли, на самом её дне, начало происходить нечто странное. Кожа под лезвием стала теплеть. Тепло расходилось кругами, и вместе с ним — вместе с болью от ножа — на запястье начал проступать рисунок. Ветка. Листья. Цветы. Жимолость расцветала прямо под лезвием Беллатрисы, словно торопясь расцвести до того, как слово будет дописано. Золотистые стебли переплетались с кровавыми буквами, прорастали сквозь рану, и метка — прекрасная, совершенная метка соулмейта — явила себя в самый страшный момент. Гермиона увидела её сквозь слезы. И в ту же секунду она увидела, как Драко Малфой схватился за своё левое предплечье. Как его жимолость — точная копия той, что расцвела на её руке, — засияла ослепительным золотом. Их взгляды встретились. «Ты», — сказали его глаза. «Это ты. Всё это время. Это была ты». Беллатриса тоже заметила. Она замерла, уставившись на метку, проступившую сквозь кровь. А потом расхохоталась — дико, безумно. — Метка? У грязнокровки? — она схватила Гермиону за израненную руку, вглядываясь в рисунок. — Жимолость! Драко! — она резко обернулась к племяннику. — У твоей метки есть пара! И это — грязнокровка Поттера! Драко не ответил. Он стоял, вцепившись в дверной косяк, и смотрел на Гермиону. В его серых глазах было столько всего — ужас, отрицание, и под всем этим, глубоко-глубоко, искра узнавания. Словно он наконец понял то, что должен был понять давным-давно. — Какая прелесть! — Беллатриса захлебывалась смехом. — Нарцисса будет в восторге! Люциус в Азкабане разрыдается от гордости! Соулмейт наследника Малфоев — грязнокровка! Она снова подняла нож. — Ничего. Метку можно перерезать. Может, если я закончу слово, она исчезнет? Лезвие снова коснулось кожи, и на этот раз Гермиона закричала так, что голос сорвался. Метка и шрам сплетались воедино — буквы поверх цветов, кровь поверх золота, боль поверх боли. Она теряла сознание, цепляясь за реальность только благодаря теплу жимолости — единственному, что оставалось настоящим в этом кошмаре. А потом был шум. Крики. Поттер, Уизли, Добби. И палочка, летящая ей в руку. Драко бросил её. Она не поняла этого сразу — только потом, когда уже аппарировала прочь, когда песок Корнуолла оказался под ногами, а ветер ударил в лицо. Она сжимала в руке чужую палочку и смотрела на своё запястье. Рана всё ещё кровоточила. Буквы «Г-Р-Я-З-Н-О-К-Р-О-В-К-А» багровели на коже, уродливые и рваные. Но под ними, сквозь них, проступала жимолость. Золотистые стебли оплетали шрам, цветы распускались прямо над буквами, словно пытаясь скрыть их, исцелить, защитить. Метка и шрам. Проклятие и благословение. Навеки вместе, навеки на одной руке. «Он жив, — подумала она. — Мой соулмейт жив. И он спас меня». Она прижала запястье к груди и заплакала. ——— После Битвы за Хогвартс они избегали друг друга. Это было несложно: он вернулся в Малфой-мэнор, она — в Хогвартс на восьмой курс. Но метка не давала забыть. Каждое утро Гермиона просыпалась и первым делом смотрела на запястье. Это было странное зрелище — прекрасное и уродливое одновременно. Шрам от «Грязнокровки» зарубцевался, но остался навсегда — бледные, неровные буквы, которые не могло свести ни одно зелье. А сквозь них, оплетая их, проросла жимолость. Золотистые ветви обвивали каждую букву, цветы распускались в промежутках между шрамами, и вместе они составляли единый узор — страшный и прекрасный, как сама их история. Когда она смотрела на метку, она думала о нём. О том, что он где-то есть. Дышит, ходит, существует. И однажды она поняла, что хочет его увидеть. Это случилось в декабре, в Хогсмиде. Она шла по заснеженной улице, когда заметила знакомую фигуру у книжной лавки. Он стоял один, без мантии, в простом чёрном пальто, и разглядывал витрину. Гермиона остановилась. Сердце забилось где-то в горле. Метка на запястье потеплела — впервые за много месяцев. — Малфой. Он обернулся. Лицо у него было усталое, осунувшееся, но глаза — глаза были те же. Серые, внимательные, и в них мелькнуло что-то, похожее на облегчение. — Грейнджер. Они зашли в чайную. Сели за столик у окна, и Гермиона без предисловий закатала рукав. Жимолость на её запястье мягко светилась, оплетая уродливые буквы шрама. — У тебя такая же? — спросила она. Драко молча отодвинул манжету. Две одинаковые ветви, усыпанные цветами. Только на его руке не было шрама — только чистая, совершенная метка. Он посмотрел на её запястье. На буквы. На то, как жимолость пытается скрыть их, но не может. И что-то дрогнуло в его лице. — Это я виноват, — сказал он тихо. — Я стоял и смотрел. Я ничего не сделал. Этот шрам — он на мне. Даже если его нет на моей коже, он на мне. — Ты бросил мне палочку, — возразила Гермиона. — Ты дал мне шанс. Без тебя я бы не выжила. — Этого недостаточно. Я должен был остановить её. Должен был... — Ты был ребёнком, Драко. Испуганным, затравленным ребёнком, которому угрожали смертью его же матери. Я не виню тебя. Я никогда тебя не винила. Он долго смотрел на неё. Потом протянул руку и осторожно коснулся пальцами её запястья. Кончики пальцев легли прямо на шрам, на букву «Г», и метка под ними потеплела. — Почему ты не ненавидишь меня? — спросил он. — Потому что мы соулмейты, — просто ответила она. — И потому что я видела твою метку. Жимолость не лжёт. Ты не чудовище, Драко. Ты просто человек, который ошибался. Как и все мы. Так начался их роман — осторожный, тайный, сотканный из ночных встреч в Выручай-комнате. Драко рассказывал о своём детстве, о том, как отец учил его ненавидеть. Гермиона рассказывала о родителях, которым стёрла память, о страхе, который не отпускает до сих пор, о шраме на руке, который болит по ночам. Однажды, лёжа рядом с ним в полумраке Выручай-комнаты, она спросила: — Тебя не отталкивает мой шрам? Драко приподнялся на локте и посмотрел на неё. Потом взял её левую руку и поднёс к губам. Поцеловал сначала шрам — медленно, по буквам, каждую. Потом — жимолость, распустившуюся между ними. — Этот шрам — часть тебя, — сказал он. — Часть твоей истории. И часть моей вины. Но он же и часть нашей связи. Если бы не он, твоя метка, возможно, никогда бы не проснулась. Так что я не могу его ненавидеть. Я могу только принять его. Как ты приняла меня. Гермиона почувствовала, как к глазам подступают слезы, и сморгнула их. Они провели «Ритуал Жимолости» — древний обряд, который должен был приглушить связь, сделать её менее навязчивой. Смешали кровь, сок жимолости, произнесли слова. И связь действительно стала тише. Но метки остались — две цветущие ветви на двух запястьях. Одна — идеальная, чистая. Вторая — оплетающая шрам, как живая иллюстрация к слову «прощение». ——— Окончание Хогвартса. Экзамены, выпускной, распределение должностей. Гермиона получила предложение от Министерства — Отдел регулирования магических популяций и связей с магическими существами. Драко, вопреки ожиданиям, поступил в Академию колдомедицины в Эдинбурге. — Целитель Малфой, — усмехнулась она, когда он сообщил ей новость. — Твой отец перевернулся бы в гробу. Если бы был в гробу. — Он в Азкабане, не в гробу, — возразил Драко. — И да, он бы меня проклял. Но мне плевать. Я хочу лечить, а не калечить. Хватит с меня калечить. Они решили не съезжаться сразу. Слишком много ран ещё не зажило, слишком много теней стояло между ними. Он снял квартиру в Эдинбурге, она — в Лондоне. Они писали друг другу сов — длинные, путаные письма, в которых было больше между строк, чем в строках. Раз в месяц он аппарировал в Лондон, или она — в Эдинбург, и эти выходные становились островками счастья в море работы и одиночества. Метки были с ними. Каждое утро Гермиона проверяла жимолость. Каждый вечер Драко касался запястья губами — привычка, которую он приобрёл незаметно. Пока метка сияла, всё было правильно. — А если она исчезнет? — спросила Гермиона однажды, лёжа рядом с ним в его эдинбургской квартире. За окном шёл дождь, в камине трещали дрова. — Если исчезнет — значит, кто-то из нас умер, — спокойно ответил Драко. — Зачем думать об этом сейчас? — Я просто... я читала о вдовах соулмейтов. Они говорят, что когда метка исчезает, это похоже на ампутацию. Часть души просто... отмирает. И ты остаёшься калекой на всю жизнь. Драко притянул её ближе. — Тогда давай договоримся: мы будем жить так, чтобы не сожалеть. Что бы ни случилось. Даже если кто-то из нас уйдёт раньше — второй будет знать, что эти годы были настоящими. Гермиона кивнула. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где жил её пресловутый рационализм, она знала: договоры с судьбой не работают. Судьба забирает, когда хочет, и не спрашивает разрешения. ——— Это случилось через три года после Битвы. Гермиона была на задании в Румынии — помогала налаживать контакты с драконьими заповедниками. Обычная рутинная работа, бумаги, переговоры. В тот день она проснулась рано, позавтракала в гостинице и уже собиралась аппарировать на встречу, когда вдруг почувствовала странное. Метка на запястье начала гаснуть. Это было не похоже ни на что из того, что она испытывала раньше. Не боль, не холод, не тепло — а медленное, неумолимое угасание. Словно кто-то задувал свечу, и воск таял, и пламя становилось всё меньше и меньше. — Нет, — прошептала она, хватаясь за запястье. — Нет, нет, нет. Жимолость бледнела на глазах. Золотистое сияние уступало место серости, листья съёживались, цветы осыпались невидимыми лепестками. За минуту — всего за одну минуту — от прекрасной ветки остался только контур. А потом исчез и он. Всё исчезло. И метка, и цветы, и золотое сияние. На запястье остался только шрам. «Грязнокровка» — бледные, уродливые буквы, которые теперь ничто не прикрывало. Ничто не оплетало. Ничто не пыталось исцелить. Шрам без метки. Проклятие без благословения. Гермиона стояла посреди гостиничного номера, прижимая руку к груди, и не могла вздохнуть. Воздух словно загустел. В голове звенела пустота — та самая, о которой писали книги. Часть души, которую она чувствовала все эти годы, просто перестала существовать. — Драко, — выдохнула она. — Драко, пожалуйста... Она аппарировала в Эдинбург, не помня себя, нарушая все мыслимые правила безопасности. Квартира Драко была открыта. Внутри пахло зельями — горько, лекарственно. На столе стояла недопитая чашка кофе. На спинке стула висел его халат с эмблемой Академии. Гермиона обошла квартиру. Спальня, гостиная, кабинет. Никого. Только записка, пришпиленная к двери холодильника: «Уехал в Глазго, экстренный случай. Вернусь к вечеру. Люблю. Д.» Она перечитала записку три раза. Люблю. Он написал «люблю». Впервые за все годы — так просто, на маггловской бумаге, маггловской ручкой. Потому что совы долго, а записка на холодильнике — быстрее. И он спешил. Она села на пол и заплакала. Слезы катились по щекам, а в голове билась одна мысль: как? Как это могло случиться? Он же целитель, он в больнице, в безопасном месте. Какая экстренная ситуация могла его убить? Она не знала. И это было страшнее всего — не знать. Час спустя в дверь постучали. Гермиона вскочила, сердце бешено заколотилось. Она распахнула дверь и увидела незнакомого волшебника в мантии целителя. Молодой, рыжеватый, с потерянным лицом. — Мисс Грейнджер? — спросил он неуверенно. — Вы... — Где он? — голос её сорвался на крик. — Где Драко? Что случилось? Целитель опустил глаза. — Мне очень жаль. Произошёл несчастный случай. Мистер Малфой участвовал в эксперименте по разработке нового противоядия от укуса мантикоры. Что-то пошло не так. Взрыв. Он... он погиб на месте. Мгновенно. Он не мучился. Не мучился. Мгновенно. Слова, которые ничего не значат, когда твоя душа только что раскололась пополам. Гермиона стояла в дверях и смотрела на целителя, не видя его. Перед глазами плыли картины: библиотека, их первая встреча; Выручай-комната, его голова на её плече; его руки, закатывающие рукава, чтобы показать жимолость; его губы на её шраме; его голос — «я выбираю тебя, без метки, без судьбы». — Я могу чем-то помочь? — спросил целитель. — Нет, — ответила она механически. — Ничем. Спасибо. Она закрыла дверь и сползла по стене на пол. В квартире было тихо. Только часы на кухне отсчитывали минуты новой, пустой жизни. Она поднесла левое запястье к глазам. Шрам. Просто шрам. Грубые буквы, вырезанные ножом Беллатрисы. Жимолость исчезла полностью, не оставив и следа. И теперь ничто не смягчало уродство этого слова. Ничто не напоминало о том, что даже в самой страшной боли может расцвести красота. — Ты обещал, — прошептала она в пустоту. — Мы договорились жить без сожалений. Но я сожалею, Драко. Я сожалею о каждой минуте, которую мы провели порознь. О каждой ссоре, о каждом несказанном слове. Я должна была быть там. Должна была... Она не договорила. Рыдания захлестнули её, и она дала им волю — плакала долго, навзрыд, уткнувшись лицом в его халат, который ещё хранил его запах. Запах зелий, мяты и чего-то ещё, чему она так и не нашла названия. ——— После похорон она закрылась в своей лондонской квартире. Ушла из Министерства — взяла бессрочный отпуск. Перестала отвечать на письма и выходить к камину. Гарри и Рон пытались пробиться, но она не открывала. Она не могла видеть людей. Не могла объяснять то, что невозможно объяснить. Как рассказать, что ты потеряла не просто любимого человека, а часть собственной души? Что каждое утро ты просыпаешься и первым делом смотришь на запястье — и каждый раз заново умираешь, видя только шрам? Шрам стал невыносимым. Раньше, когда жимолость оплетала его, он казался частью чего-то большего — частью их истории, свидетельством того, что даже в аду может расцвести любовь. Теперь это было просто слово. «Грязнокровка». Уродливое клеймо, оставленное безумной женщиной в доме человека, которого она любила. Она проводила дни в кресле у окна, глядя на лондонский дождь. Ей казалось, что внутри неё — выжженная пустыня. Ни чувств, ни мыслей, ни желаний. Только бесконечная, звенящая тишина на том месте, где раньше была жимолость. На пятый день она заставила себя выйти из дома. Купила в маггловском цветочном магазине горшок с жимолостью — живой, настоящей — и поставила на подоконник. Растение прижилось, дало новые побеги и зацвело мелкими кремовыми цветами. Гермиона смотрела на них и думала о том, что жизнь продолжается — даже когда кажется, что она кончена. Через месяц она нашла в себе силы открыть дверь Гарри. Он вошёл, сел рядом, взял её за руку — за левую, ту самую, где шрам теперь был один, без метки. — Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал он тихо. — Связь душ — это не просто рисунок. Это... часть тебя. И когда она исчезает... — Ты не знаешь, Гарри, — перебила она. — У тебя есть Джинни. Твоя метка всё ещё на месте. — Да, — согласился он. — Но я видел, как умирали люди, чьи метки исчезали. Они говорили то же, что и ты сейчас. Что внутри — пустота. Что больше ничего не имеет значения. Но посмотри на меня, Гермиона. Посмотри. Она подняла глаза. Гарри смотрел на неё с такой любовью и болью, что она не выдержала и снова заплакала. — Ты жива, — сказал он. — Ты здесь. И да, части тебя больше нет. Но остальное — осталось. Твоя магия, твой ум, твоё сердце. Драко бы не хотел, чтобы ты похоронила себя вместе с ним. — Откуда ты знаешь, чего бы он хотел? — прошептала она. — Потому что я видел, как он смотрел на тебя. На суде, когда ты давала показания в его защиту. В Большом зале, когда ты входила. Я не понимал этого тогда, но теперь понимаю: он любил тебя. По-настоящему. И настоящая любовь не хочет, чтобы любимый страдал. Гермиона долго молчала. Потом взяла Гарри за руку и сжала её. — Я попробую, — сказала она. — Не обещаю, что получится. Но я попробую жить дальше. ——— Прошло два года. Гермиона Грейнджер стояла на краю маггловского кладбища в Эдинбурге. Дождь моросил, укутывая мир серой пеленой. В руках она держала небольшой букет — ветки жимолости, срезанные с того самого куста, что рос теперь у неё в саду. Могила была простой. Белый камень, никаких магических символов — только имя и даты. Драко Люциус Малфой. Он завещал похоронить себя по-маггловски, без пышных церемоний. «Хватит с меня магии», — написал он в завещании, и это было так похоже на него — язвительного до самого конца. Она положила букет на могилу и коснулась пальцами холодного камня. — Я пришла, — сказала она тихо. — Прости, что не каждый месяц. Работа, сам понимаешь. Я возглавила отдел. Ты бы гордился. Или смеялся — не знаю, что вероятнее. Она замолчала. Дождь стучал по зонтику, по траве, по лепесткам жимолости. Где-то вдалеке пела птица. — Я всё ещё скучаю. Каждый день. Но уже не так больно, как раньше. Знаешь, что я поняла? Метка исчезла, но ты — нет. Ты здесь. В моих воспоминаниях, в моих привычках, в том, как я закатываю рукава по утрам, хотя уже не нужно проверять запястье. Ты стал частью меня — не через магию, а через любовь. И эту часть никто не отнимет. Она опустила взгляд на своё левое запястье. Шрам всё ещё был там — «Грязнокровка», бледные буквы навечно. Но теперь ей казалось, что они больше не кричат. Они просто молчат. Как память. — Знаешь, что самое странное? — продолжила она. — Иногда мне кажется, что жимолость всё ещё там. Не на коже — где-то глубже. Словно она проросла сквозь шрам внутрь, и корни остались. Я больше не вижу её, но я её чувствую. Это глупо? Ветер шевельнул ветки жимолости на могиле, и несколько цветов качнулись, словно кивая. — Я восприму это как «нет», — улыбнулась она сквозь слезы. — Я отпускаю тебя, Драко. Не потому что хочу забыть. А потому что пора жить дальше. Но знай: каждую весну, когда зацветает жимолость, я буду вспоминать. Тебя. Нас. То, что у нас было, и то, что мы потеряли. И этого достаточно. Этого хватит на всю жизнь. Она развернулась и пошла к выходу с кладбища. Дождь стихал. Сквозь тучи пробился первый солнечный луч, и на мгновение ей показалось, что левое запястье потеплело — как тогда, давным-давно, когда он был рядом. Когда метка ещё цвела поверх шрама. Когда они были двумя опорами, оплетёнными одной жимолостью. Она коснулась шрама губами — как когда-то он касался его — и улыбнулась. И пошла вперёд, в жизнь, которая продолжалась.