Лилит. Сектор Ø

Полтора года назад Я открыла глаза и меня ослепил белый свет. Пришлось щуриться, чтобы хоть что-то разглядеть. Белоснежный потолок без единой трещины. Что-то не так. — Она очнулась, — сказал кто-то. Голос был глухим, как будто я слышала его через слой воды. — Показатели? — Стабильные. Зрачки реагируют. Тремор конечностей. — Давление? — Повышенное, но не критическое. Женщина в белом халате осматривала меня. Я попыталась повернуть голову, но ничего не вышло. Тело не слушалось. Руки и ноги как будто были свинцовыми. Я попыталась пошевелить пальцами, получилось не сразу. Я не сразу поняла, что привязана. Ремни держали запястья и щиколотки, они были не сильно затянуты. Только сейчас я услышала гул приборов. — Вы меня слышите? — спросила она. Я попыталась сказать, что слышу. Но получился какой-то хриплый выдох. Губы оказались сухими, язык не слушался, горло пронзила жгучая боль. — Вы меня слышите? — повторила она. Сил хватило только моргнуть. Да. — Хорошо. Меня зовут Кристина Вебер. Вы понимаете, где вы находитесь? Конечно, блять, нет. Я просто смотрела на нее. Она кивнула, и стала отмечать что-то в своем планшете. — Вы сейчас находитесь в медблоке Сектора Ø. Вас сюда доставили из IV Исследовательского Отдела. Я не в «Альфе». — Вас доставили сюда несколько недель назад. Вы были в медикаментозной коме. Ваше состояние требует стабилизации. Тело начало дрожать. Кристина посмотрела меня поверх очков. — Вы помните как вас зовут? — Кон… — еле слышно прохрипела я, — Констанс. Это имя вырвалось само собой. Словно я вернулась к своим базовым настройкам, к прошлой жизни. Констанс. Так назвали меня родители. Это имя было в свидетельстве о моем рождении, я жила с этим именем 19 лет. Женщина нахмурилась: — Констанс, — повторила она. — Это ваше последнее имя? — Ана, — выдохнула я. Кристина снова на меня посмотрела и что-то отметила. — Это ваше настоящее имя? — Да. — Хорошо. Что вы помните последним? Я закрыла глаза, пытаясь хоть что-то вспомнить. ✗ ✗ ✗ Комната, в которой меня держали была стерильно-белой, как операционная. Стены были мягкие, обиты чем-то упругим. Они не хотели, чтобы я что-то с собой сделала. На одной стене было черное стекло. За мной всегда следили, как в гребаном зоопарке. Свет никогда не гас. Ровный, белый, от него даже не отбрасывались тени. Он просачивался сквозь закрытые веки, когда я пыталась спать. Он ослеплял, когда я открывала глаза. Запах в комнате был прелый и сладковатый. Как от дешёвого мыла и старого матраса, который никто не чистил. Этот запах уже въелся в волосы, в кожу, в лёгкие. Дверь открылась и вошли трое. Толстяк с мерзкими толстыми пальцами. От него всегда пахло потом и чесноком. Он любил меня трогать. Поглаживать, проверять мой пульс на шее, как будто я его питомец. Они знали все мои триггеры. Худой ко мне почти не прикасался, даже когда пытал меня. Он методично, с точностью хирурга, раскладывал на своем столике инструменты. Отдавал приказы толстяку и диктовал женщине, что писать. Женщину я видела редко. Она всегда стояла у двери и наблюдала. — Привет, сладенькая, — начал толстяк, — скучала? Я молча посмотрела на него и повернулась на бок. Кровати у меня не было. — Даже не ответишь? — он сел на корточки рядом, и вдалеке послышался звон инструментов. Худой уже раскладывал свои игрушки. Его рука скользнула по моим волосам и дошла до шеи. Его потные мерзкие пальцы проверили мой пульс. — Ты нервничаешь, — сказал он. — Да, — мой голос был хриплым, — думаю, что скажет жена, когда узнает, чем ты занимаешься на работе. Ой погоди… у тебя же ее нет. Он улыбнулся еще шире и похлопал меня по щеке. — Приступим, — скомандовал худой. Толстяк меня схватил за шею и резко поднял. Мое тело ослабло за недели, или может месяцы, пребывания тут. Ноги почти не держали, раны заживали очень медленно, а мои способности… Они тоже ослабли. Но иногда происходили всплески, которые приносили проблемы этим ублюдкам. Женщина уже подготавливала металлический стул, который появился в середине комнаты. Меня усадили и стали пристегивать к нему. — А ты с ним спишь? — Я кивнула в сторону худого. — Странно, что ты тут просто стоишь и смотришь. Женщина поджала губы и сильнее затянула ремни. Я засмеялась: — Еще нет. Прошлась по больному? Худой подошел со шприцем, в котором была светлая мутная жидкость. Мне не говорят, что вводят. Яды? Лекарства? Вода из туалета? Хотя вряд ли она была бы такого цвета. В предплечье кольнуло, худой уже вводил жидкость. Я чувствовала как по венам распространялась эта гадость. Холодная, тягучая, заставляющая кровь густеть. Тело затрясло. Мышцы напряглись, спину и руки начало сводить. Я не могла разжать кулаки. Появилась одышка, грудь ходила ходуном, воздуха не хватало. Толстяк стоял напротив, смотрел на меня и улыбался своей щербатой улыбкой. — Нравится? — спросил он. — Очень, — выкашляла я. — Это ты чувствуешь, когда поднимаешься по лестнице? Пощечина звонко разнеслась по комнате. Голова дёрнулась, но ремни не дали упасть. — Ты сегодня очень разговорчивая, — сказал он, — мне нравится. Худой отошёл к своему столику, взял что-то металлическое. Я не видела что, потому что взгляд затуманился. — Я слышал, — сказал толстяк, наклоняясь ко мне, — у тебя был муж. Адам вроде. Я хотела ответить, но язык стал ватным. — Говорят, он умер на твоих руках, — продолжал он. — Сердечный приступ, кажется. Удар в грудь. Я согнулась, насколько позволяли ремни. Воздух вышел хрипом. В рёбрах стрельнуло так, что потемнело в глазах. Главное правило этой игры — не показывать эмоций. Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Боль отрезвила на секунду. — Каково это видеть, как умирает муж? — Продолжал толстяк. Они знали как вывести меня из себя, чем угрожать и на что давить. — А я думал, что наш разговор сегодня будет длиннее. — Его рука сжалась на макушке, дёрнула, запрокидывая мне голову. — Ты не чувствуешь как воняешь? — Прохрипела я, — хуже тухлого мяса. Ты вообще моешься? Его рука сильно сжала волосы, а я продолжила. — Теперь понятно, почему у тебя никого нет. Как твои коллеги терпят тебя. Еще одна пощечина, сильнее прошлой. Во рту появился вкус крови. — Боже, ты еще и слабак, — хохотнула я, — эй, ученый, твой прошлый друг был сильнее. Толстяк захрипел от злости. Его пальцы вцепились мне в горло. — Ты пожалеешь, — прошипел он. Я плюнула ему в лицо. Кровь, слюна, желчь — все это оказалось на его мерзкой свинячьей роже. Его лицо перекосило, он отпустил меня и отошел. Я засмеялась: — Теперь сразу будет видно, примешь ты сегодня душ или нет. Эти красные капли крови были единственным ярким пятном в комнате. Я смотрела на них, как завороженная. Они стекали по его щеке, падали на воротник, смешивались с его испариной на лбу. Мерзкое зрелище. Худой снова подошел ко мне и вколол свою дрянь. Вторая порция далась тяжелее. Тело задрожало и я не могла это остановить. Зубы застучали, во рту стало еще суше и язык снова стал ватным. — Ты чего, сладенькая? — Толстяк усмехнулся, вытирая лицо. — Язык проглотила? Я не ответила. Только смотрела на него. Он подошёл ближе и облокотился на подлокотники. Я чувствовала его дыхание — горячее и мерзкое. — Давай поговорим, — сказал он. — Ты же любишь разговаривать. Я молчала. — Адам, — повторил он. — Он хотел детей, верно? Они знали все не только обо мне. Его рука легла на мою. Толстяк обхватил мой безымянный палец и начал его поглаживать. — Ты не против? — спросил он. Я не могла ответить. Хруст костей был громким. Боль отдалась в позвоночник. Я хотела закричать, но не могла. Чертова дрянь худого не давала нормально дышать. Вместо крика получилось хрипение. Толстяк смотрел на моё лицо. Ждал реакции. — Вы хотели мальчика или девочку? Чертовы слезы потекли по щекам. — Девочку, — он прищурился. — Я думаю, девочку. Маленькую Ану, такую же дрянь, как ты. Я не отводила от него взгляд. Гребенная жидкость парализовала все тело. — Уже не смешно? — спросил он. Мой список «кого убить в первую очередь» пополнился. — Знаешь, в чём твоя проблема? — продолжил толстяк. — Ты думаешь, что ты сильная. Что ты можешь всё контролировать. А ты просто красивая куколка, которая дёргается, когда её дёргают. Твой ребенок умер не родившись. Твой муж умер, потому что ты не успела. Потому что ты выбрала не его. Ты выбрала себя. Я выдавила из себя улыбку, сегодня он решил начать с козырей. — Выбрала себя, — протянул он, поглаживая меня по сломанному пальцу, — а потом легла под другого, забыв о муже. Я сжала кулаки. Сломанный палец хрустнул, ногти впились в ладонь. Воздух вокруг меня начал дрожать. — Забыв о ребенке, — продолжала свинячья рожа. — А у тебя никогда не будет ничего подобного, — я выдавливал из себя каждое слово, — ты сдохнешь в одиночестве. Дай бог, чтобы твоя мамаша о тебе заботилась. Снова хруст костей. На этот раз указательный палец на левой руке. — Как ты вышла на Маршалла, сладенькая? — ледяным тоном спросил толстяк. — Уууу, — протянул я сквозь зубы, — включил строго дядю. Хруст. Они спрашивали меня про какого-то Маршала, которого, я не знаю. Они утверждали, что я скрывалась с ним и была в сговоре. Но я не помню ничего. Даже от кого бежала. — Маршалл, сладенькая, — продолжил он, — мне нужна информация. — Он переспал с твоей мамашей и ты ревну… Я не успела договорить. Кулак толсятка прилетел слева. Я услышала как хрустнула переносится. Снова. Я сплюнула кровь. — О маме поговорим? — толстяк был в ярости, его мамаша для него святая, как оказалось. В комнате послышалось дребезжание металла. — Оставь ее, — скомандовал худой. Металлический столик беззвучно рухнул, все инструменты с него с глухим стуком упали на мягкий пол. Но уже было поздно. Я швырнула эту свинью к стеклу. — Это все? — сальная улыбка озарила мерзкое лицо толстяка. О нет, я только начинаю свое представление. В моих венах кипела это мерзкое варево, что еще больше злило меня. Я подняла в воздух все инструменты со столика. Мне хватило секунды, чтобы оставить все острые предметы и направить их на толстяка. — Не смей, — скомандовал худой. — А то что? — прошипела я, не оборачиваясь на него. Не дожидаясь ответа, я направила все острые предметы в толстяка. Несколько игл попали в худого, предплечье, кисть, пальцы. Этот идиот зачем-то поднял руку в сторону толстого. На удивление он даже не вздрогнул. Только посмотрел на меня с тем же холодным любопытством. Зато толстяк завизжал. Он визжал как настоящая свинья, когда первый скальпель вошел ему в плечо. Пару игл в щеку. Когда ножницы распороли бок, и рубашка начала темнеть от крови, он пытался уворачиваться, бился головой о стекло, но иглы догоняли его. Втыкались в спину, в шею, в икры. Кровь брызгала на стены, на пол, на его собственные дрожащие руки, которыми он пытался прикрыть лицо. Худой не вмешивался. Он только отошёл к стене, где дрожала женщина, и смотрел с извращенным любопытством. Толстяк упал. Сначала на колени, потом плюхнулся на бок. Он что-то хрипел сквозь бульканье. — Заткнись, — сказала я тихо, и мысленно начла сжимать его шею. Его пальцы скребли резиновое покрытие, оставляя кровавые полосы. Глаза налились красным. Я почувствовала облегчение, когда толстяк затих. Потом я перевела взгляд на худого. Он стоял у стены, прижимая к груди пробитую иглами руку. Кровь капала на пол. — Теперь ты, — улыбнулась я, хотя наверно это было больше похожа на безумный оскал. Ученый лишь глянул на меня сквозь свою очки, и мое тело пробило током. Разряд прошелся по позвоночнику. Я выгнулась на сколько позвали ремни, руки вцепилась в подлокотники, а в глазах потемнело. ✗ ✗ ✗ — Не помню, — прошептала я. — Пульс зашкаливает, — кто-то доложил ей. — Вы помните, как очнулись в первый раз? — продолжала задавать вопросы Кристина. Я снова закрыла глаза. Эти запахи крови, желчи и пота не уходили. — Нет, — сказала я. Кристина снова сделала пометки в планшете. — После того как вас доставили, — она снова скользнула взглядом по мне, — вы пришли в сознание раньше времени. Когда специалисты хотели подключить датчики жизнеобеспечения, вы убили их. Вы убили силой мысли трёх сотрудников реанимационного блока. — Повторила она. Я смотрела на неё. На её спокойное лицо. На очки, которые блестели под белым светом. — Я не помню. — Это нормально, — ответила она. — Ваша психика блокирует воспоминания, которые сильнее всего вас травмировали. — Сколько вы будете меня держать? Кристина не ответила. Просто снова что-то отмечала. — Вы не в заключении, но вам нужно восстанавливаться, — не отрываясь от записей ответила Кристина — Может отвяжите меня. — Не сейчас. Вы представляете угрозу для персонала. И для себя. Я дёрнула рукой. Ремни натянулись, они были мягкими. — Я никого не трогала, — сказала я. — Вы убили троих, — как попугай повторила она. — Представьте, что будет, когда вы встанете. Когда я встану, я убью всех. Кристина подошла ближе. Взглянула на мои руки, на синяки и раны, на следы от игл. — Ваше тело медленно восстанавливается. Регенерация работает, но не мгновенно. — Она что-то изучала в своем планшете, — не так как сказано в записях. Мы стараемся понять, что поможет вам восстановиться. Нам пришлось оставить датчик, который вам вживили в «Альфе», он поможет временно блокировать всплески вашей силы. — Датчик, — повторила я. — Это все в целях безопасности. Вашей и нашей, — спокойный тон Кристины начинал раздражать.