***
14 июня 2026 г., 08:00
Зима. Холодно. На подоконнике тоже не лучше. На улицу не охота. И всё бы ничего, если б родители не достали откуда-то щенка. Нечёсанного, трёпаного и с глупым взглядом. Какой-то запуганный.
Увидев эту морду впервые, я лишь недоброжелательно фыркнул — пусть сразу поймёт моё отношение — и поспешил удалиться защищать свои владения около миски, которые подвергались риску нарушения границ вследствие нового поселенца.
— Папа, папа, какой он милый! Ой, он лизнул. Он лизнул меня, папа! — верещала девочка, носясь рядом с лохматым субъектом и громко топая маленькими ножками. Я вновь неодобрительно фыркнул. Да, этот день в самом деле начинался слишком хорошо, чтобы так же хорошо и закончиться.
Морда тем временем снизу вверх смотрела на всех, переводя взгляд с одного человека на другого, как вдруг обратила внимание на меня. Я снизошёл до ответного взгляда, а потом втянул голову и стал приближаться к печке. Надеюсь, хоть место не займут моё. Я не могу жить в холоде. Я животное, дери их за горло! А животным подобает быть в тепле. Всегда. Несмотря на всякие рыжие морды.
Хотя он и не рыжий. Серый. Коричневый с серым. Некрасиво. Лучше быть одноцветным.
Уже сверху, с печки, глядя на неуклюжее создание, кажущееся ещё более ничтожным где-то там, внизу, я положил лапы одну на другую и стал внимательно следить.
— Он будет жить с нами? — верещала Анюта. Хорошая девочка. Но глупая. Хотя руки у неё теплые. Как не приду — всё время тянутся меня гладить. Хорошая девочка.
— Да, пока сложное время — уж точно.
Я чуть не зашипел. Сложное время? Это у дворника — я так всех дворовых псов зову, — у дворника-то сложное время — зима? Вот уж не думал, не гадал. Они только и рождены для этого, чтоб лапы морозить в конуре!
— Мать, дай мяса кусок какой-нибудь, пусть поест. Вон, тощий какой, — говорил отец. Женщина тут же поднесла мелко нарезанную — ох, этот запах не перепутать ни с чем — курицу! — Да ешь, ешь, всё тебе.
Похлопывая Морду по спине, бокам, теребя уши и трогая нос, лоб, язык, неприлично высунутый наружу, отец, мать и дочка ласкали пса. Пёсика. Щенка. Да, щенка — он ещё такой маленький, совсем юнец. Моему расцвету лет, значит, пришел конец — как не вовремя судьба запрягает становиться чем-то вроде приёмного отца этому недотёпе.
— Кюш, иди посмотри на нового друга. — Не реагирую. — Кюша, — уже чуть настойчивее. Глаза закрыл, лежу. Пусть почувствуют всю мою боль. Я всегда не просто так скалился на это обращение. Как это ужасное, унизительнейшее «Кюша» могло прийти на смену благородному и подчёркнутому жирной линией «Эркюль»? Грубо и бесцеремонно. Какое падение нравов.
— Да пусть лежит, будет тебе… Поздно ведь. Пусть спит Эркюль, — это уже мама вступила в мою защиту. Люблю её. Такая добрая. Я ещё никогда не встречал более милосердного человека. Казалось, её сердца хватит на всех — мужа (мы его зовём отцом или папой), дочь (глупую Анютку), меня (достопочтенного Эркюля) и теперь ещё, видимо, этого дрожащего куска грязи. Я поморщился. Грязь… Улица… Усы недовольно заходили.
— Да не спит он, с чего ты взяла. Вон, моргает, — настаивал на своём отец. Продолжаю лежать с закрытыми глазами. Надо показать, кто тут хозяин.
Похоже, я так и закимарил — в тепле от догорающей печи, в пледе и покое. Вот только последнее длилось недолго. Рядом со мной очутился резко холод. Я вздрогнул и, мгновенно проснувшись — сон уж как рукой сняло, — подскочил на лапы, выгибая спину и шипя.
— Ты! — только и смог выдавить я, увидев рядом с собой ту Морду. Действительно, какой он страшно неправильный: на морде мех торчал пучком, уши висели, глаза голодные и, как я смог заметить потом, вечно извиняющиеся, сам тощий, как труба.
— Я, — приоткрыв пасть, тихо проскулил он.
— Пошёл вон! — возмутился я. Нет, ну какова наглость! Ещё смеет отвечать! — Встал и пошел! — Я яростно забил лапами по пледу под собой. К моему ужасу субъект оставался лежать. — Ну? — подгонял я. Но в этот момент залезла Анюта к нам — да, я пока ещё делю своё царское ложе с девочкой, но, думаю, скоро она вырастет и будет спать отдельно — на лавочке или раскладушке.
— Кюшка, не шипи, — в полусне и зевая проговорил отец.
— Давайте сюда, я вас согрею! — не отставала Анюта. Я хотел было возразить — до их прихода здесь и так хватало тепла на мои четыре лапы, но не стал — теплые ручонки сгребли меня вместе с пледом и уложили совсем рядом с её ухом. Положив лапу на её плечико — что-что, но границы тоже надо уметь обозначать, — я зевнул, зажмурился и вновь стал погружаться в сон, стараясь не думать о новом сожителе.
***
Я проснулся. Кто-то настойчиво тормошил меня. Открыв глаза, я уже усами чувствовал это создание. Вновь трясущийся, холодный и с голодными глазами, он тормошил меня, вороша носом шерсть. Я испугался. Теперь вдвойне тщательнее умываться придется после него! — Что опять? — взмолился я, поднимаясь на лапы. Он лежал. Хвост вяло бил по камню печи. — Понимаешь, я… я есть хочу, — неловко проскулил он и удручённо положил морду на вытянутые вперёд лапы, из-под лобья глядя на меня. — Что?! — кажется, у меня задёргался глаз. Нет, сразу оба. Он что, нашел в себе наглость просить меня принести ему еду? Моя грудная клетка гневно начала раздуваться, набирая воздуха. — Ну знаешь! Я тебя и так не жаловал, а после такого отношения, боюсь, и вовсе отсюда спихну сейчас! Я пожалел о своих словах. Невольно покосился вниз. Высоко. Чертовски высоко. Лапы переломать можно. Он вытаращил стеклянные глазищи и совсем уж жалко произнёс: — Не надо, прошу, ты чего? — Вот так-то. — недолго помолчав, я вновь занял наступательную позицию: — Как тебя звать? Его хвост палкой вновь радостно забился. Угодил в жилу собаке. — Меня назвали Артуром. А дальше… Гастингс. — тихо пролаял он и повернул голову, разглядывая меня. Но я не статуэтка! — Хватит с тебя и Артура, — повёл усами я и вновь завернулся в плед. — Постой, а ты… Тебя зовут… Должно быть, Кушать? Я замер. — Что-о-о? — мой голос гневно рокотал. Конечно, я знал, что, возможно, моя форма и не идеальна, но прошли те времена, когда котам надо быть худыми, ползать по полу, вылавливая часами грязных крыс, или, чего ещё хуже, портить блеск и шелковистость своего покрова в полях с глубокими лужами, слушать глумливые смешки птиц сверху и ощущать обидное отсутствие мелких сошек вроде лягушек да полёвок рядом. — Ну, тебя же Кюшей звали… Это же сокращение от клички Кушать, верно? — и как только ему не совестно повторять это! — Я Эркюль. А полное имя — Эркюль Пуаро! Меня знают тут все, все! А ты, малыш Артур, должен знать своё место на прикроватном коврике и носа не показывать тут. Ты охотничья собака, как я посмотрю. Так иди мочи лапы в холодных лужах, засовывай длинную морду в лисьи норы и копай лапищами ямки для остатков костей и прочего собачьего хлама! В гневе, я шлёпнул по его лапе, призывая к действию, но результат оправдал все мои ожидания. Он вдруг непозволительно громко взвыл, подпрыгнул на месте и ошарашенно уставился на меня. — Что там происходит? — отец проснулся. Я начал было объяснять, но он прервал меня, напрочь сбивая с меня всю спесь: — Да что ж ты мяукаешь там, плутовская морда? Место не поделили? Так будь умней и уступи ему уж. Он больной, не видишь? Я замер. Больной?.. Я медленно перевел взгляд на пса. Уши мгновенно прижались к голове. Одна из его лап была перевязана тряпочкой. Как раз та самая, по которой я стукнул. Не говоря ни звука и не глядя ни на кого, я быстро спрыгнул вниз и побежал в другую комнату. Сидел я долго. Думал. Как так… Неужели ненависть к этим собакам во мне так велика, что затмила обыкновенную межживотную толерантность? Я не мог поверить. Ещё и по больной лапе… Так вот, что имел ввиду отец, говоря «пока сложное время — уж точно будет жить с нами». Тяжёлое время — это не зима. Тяжёлое время — это рана. И, надеюсь, не серьёзная. Иначе придется извиняться.***
Наступила следующая ночь. Меня пустили вновь рядом с ним, но на этот раз завернули нас, точно запеленали, в разные пледы — чтоб могли обмениваться разве что взглядами. Поэтому я думал. Лежал и думал. Артур… Мило. Что-то современное — раньше так псов не называли; но вместе с тем и нечто домашнее. Глупый Артур. Тьфу ты, и звучит ведь хорошо. Я подобрался чуть ближе к нему, насколько позволял плед. Он сопел, выставив в сторону больную лапу. Точно отдавая кому-нибудь. Нате, мне она больше не нужна. Но ведь это… часть его. Наверно, больно, когда из четырех лап работают лишь три. А она ещё и передняя. Да, весь этот день он неловко скакал по полу, подгибал больную лапу к себе, чуть не падал, а когда передвигался, то клацал когтями по деревяшкам. Все смеялись над ним и трепали за ухом. А у меня сжималось сердце. Люди, ему нужна помощь! Ваша глупая тряпка не спасет его! Может, это серьезный вывих? Большая и болючая заноза? Невыносимый — хоть до слез прям — перелом? Вариантов множество. Я придвинулся ещё чуть ближе. Одно неловкое движение — и я смогу ощутить своими роскошными усами его щёку. Но такого не произойдет — я аккуратен. Ведь усы — это… что-то такое личное. Я никому не позволял к ним прикасаться. И этому глупому Артуру не позволю. Я смотрел на его лапу. И ведь на вид все нормально — шерсть есть и везде равномерная, покраснений нет, заметных деформаций — тоже. Я осторожно прикоснулся языком к ней. На этот раз очень медленно и, думаю, ласково. Он дёрнулся, сонный, но позы не поменял и не проснулся. Затаившись на пару секунд, я продолжил. Снова и снова, раз за разом, и вот глупый Артур уже почти может отбросить первое слово «глупый» из своей клички. Теперь просто Артур. Артур, который чуть поскуливает во сне. Всегда. Артур, который смотрит на всех, оказывается, не голодным взглядом, а взглядом собаки, которая забыла, что значит плотно есть три раза в день. И кто только был его хозяином до нас? Хорошо, что Артур бежал. Артур, Артур… В моей голове лишь большая «А» и ничего больше. Но вдруг обладатель этой большой буквы проснулся. Увидев меня опять рядом, он инстинктивно дёрнулся, но я затормозил его, прерывая повторный визг: — Молчи, дурак. Я помогаю. И он молчал. Хотя в глазах и затаилось непонятное чувство. Страх? Мой Бог, но я ведь предупредил. Почему он не может научиться верить мне, Эркюлю Пуаро? И никакой он не бродяга и не дворник. Он породистый. Дирхаунд. Шотландская борзая… Какая редкая порода. Его, наконец, отмыли в тазике, и вот теперь Артур принял свой благородный вид. Хотя шерсть всё равно оставалась грубой. Сколько ни вылизывай — грубая и жёсткая. Интересно, порода вся такая или это условия его прошлой жизни привели к такому упадку качества покрова? Да, я вылизывал его. Но редко. Очень-очень. Всего лишь раз-два за сутки. Возможно, дело в уходе… Но большее число раз он не подставлял мне свои бока, уже, кстати, не такие болезненно худые. И хорошо. Не люблю совсем тощих. Да и в целом он стал меньше попадаться мне на глаза. Рана затянулась. А затем наступил охотничий сезон. Отец с ним целыми днями пропадал в лесу, а вечером приносил дичь. То птицу, то зверя какого среднего добудут матери на ужин. Артур приходил и без сил сваливался на свою лежанку. Да, теперь она отдельно от моей тёплой печи. Как я и хотел поначалу — теперь он довольствуется скромной плетёной корзинкой с тканевой подкладкой. Я бесшумно приближался к нему после рабочего дня и оставался стоять снаружи. Ждал, пока пустит в свою «обитель». Но он так уставал… Порой даже головы не поднимал — сразу засыпал. И зачем его так мучать? Чтобы он потом, после сезона охоты, лежал безвылазно и скучал по яростной погоне за дичью? И я бы не смог предложить ему для утешения какую-либо альтернативу. Гоняться за мной он не будет. Ни за что. Что ж, и вновь я понял, что не умею загадывать желания. Когда я хотел, чтобы он не гонялся за мной, я имел ввиду игры в кошки-мышки или, скорее, охотника и дичь. Но получилось вновь всё как-то наперекосяк. Он стал долго пропадать в соседнем дворе. Я сначала думал, он забыл дорогу, как вдруг не увидел их. Белла. Эта каштановая шельма, с которой теперь во всё (!) свободное время гулял мой дирхаунд. Они и пород-то разных. Она дворняха. Кормится с рук местных всяким непотребством вроде попок от колбас, овощных очисток и другим сбродом. Что он в ней нашел? А ведь мой породистый дирхаунд научился вставать ради неё на задние лапы — буквально, — вероятно, забыв, кто вылечил ему одну переднюю. Шли годы. И всё-таки он забыл. Я уже не только по достатку еды в миске, но и по годам не мог (да и не хотел, чего греха таить) охотиться за мышами и покидать дом. Артура стал я видеть всё реже. А потом он пропал. Исчез. И на этом могла бы история закончиться, если бы не… — Эркюль, ты плачешь? Артур стоял на пледе рядом со мной, устало развалившемуся на полу около его места как когда-то, и осторожно ткнул меня мордой. Я встряхнулся, сгоняя наваждение, и перевёл взгляд с него на щенков. — Так это… Твои дети? — переспросил я. — Да. Два мальчика и две девочки. Думаю, они самые замечательные в мире. Эркюль, не плачь… — Я не… — У тебя шерсть влажно слипается около глаз и плед мокрый. Не плачь. Мы будем вместе. Все и всегда. Но Белла долго не прожила в домашних условиях. Пропала. Артур места себе не находил. Бегал по всей деревне, забегал в чужие дворы, выл, звал, но она пропала навсегда. Оставила его с детьми. Ей они были не нужны. Не тогда, когда у неё ещё вся жизнь впереди, а он, уже благородный рысак, желал остепениться и осесть, растить сильных щенков. Но потом продали его старшего. Какая же была истерика… Он рычал, выл, на глазах слёзы. Его дети его же и боялись. Потом из дома деликатно пропали и второй, и третий щенки после прихода какого-то толстого мужика. Артур был еле жив. Меня поражала его глубинная сила. Он не сдавался. Он жил. Покорно вылизывал оставшуюся последней свою девочку и утробно рычал на людей, которые приближались к ней. Малышка Джудит больше всего смогла урвать его любви. Хотя сначала больше всех боялась. Жалась ко мне, когда её отец бесовался при продаже первых детей. Шептала что-то, неустанно повторяя «спаси, дядя Эркюль». Но я лишь тяжело поднимал посеребрённую голову и моргал глазами. Едва ли я что-то понимал по-настоящему. Слишком стар. А потом вновь несчастье обрушилось на моего бедного дирхаунда. Вновь у него забрали ценную жизнь. Но не ребёнка. Ушёл я, улыбнувшись напоследок старому другу, прежде чем навсегда покинуть всех. Перестал ли я быть никудышным другом?..
