Самое простое решение

В апреле и мае Саша Парадеевич посвящает себя в основном личным проектам — следит за развитием ресторана и раздумывает над контент-планом для ютуб-канала. Не пропускает он и съёмки у друзей, и совместные поездки. В свободное время Парадеевич тискает домашних любимцев, а при каждом удобном — и неудобном — случае возвращается мыслями к Японии. Надолго в тех мыслях он не задерживается — глубокая рефлексия ему ни к чему. Да и дел полно — посвящать своё время сожалениям бессмысленно. Жизнь продолжается. Наступает лето — ресторан Lovin входит в стабильную рабочую колею, а питомцы отправляются на стрижку в честь установившейся тёплой погоды. Всё идёт своим чередом, и Саши, Парадеевич и Фреймтеймер, ни разу не возвращаются к теме, которая обоюдно их раздражает. Ещё в Японии они друг перед другом извинились. Настоял на этом Лёша, но в тех извинениях не было нужды. У Саш и так нет обид друг на друга — встретившись на съёмках после поездки, они общаются как привыкли. Не хуже и не лучше — между ними не меняется ровным счётом ничего. Разве что вопрос взаимоотношений Фреймтеймера с Эксайлом теперь находится под негласным запретом, но Парадеевич сам о них не скажет ни слова, если его не спрашивать. Впрочем, чтобы понять, насколько у Саши Фреймтеймера всё плохо, не понадобится ни один разговор по душам. Искреннему сочувствию Парадеевича мешает не личная неприязнь, а личные проблемы. Там, в Японии, не только у Фреймтеймера всё пошло наперекосяк — у Парадеевича тоже выдалась непростая неделя. Он не был готов жить в одном номере с Лёшей — но жил. Не собирался проводить с ним каждый вечер — но проводил. Не должен был тянуться к его лицу, пока тот пытался обсудить произошедшую между Сашами потасовку — но… Хорошо, что Лёша вовремя среагировал и перевёл всё в шутку. Японией это не ограничилось — они стали общаться чаще. После матча блогеров против стримеров всю ночь и новый день Парадеевич провёл рядом с Лёшей. Чем они двое занимались, пока все остальные отсыпались? Они дружили. И их дружба в который раз чуть не привела к тому, к чему не должна была. Хорошо, что Лёша снова успел затормозить и напомнить о договорённости держаться друг от друга на расстоянии. Замечательное время, проведённое вместе с Лёшей, заставило Парадеевича задуматься: пора бы что-то решать. Молчать о переживаниях нет больше сил — раньше он справлялся, но с появлением бесконечно флиртующих на его глазах Ильи и Саши его жизнь значительно усложнилась. Разойдясь с Лёшей после дружеских посиделок, длиною в целые сутки, в терзаниях Парадеевич доживает до позднего вечера, и нынешней ночью он доезжает до загородного домика, окружённого лесом. Он паркуется поодаль, беспрестанно почёсывая ладонь, а затем идёт ломиться в чужую дверь. Его друг-психолог задолжал ему моральную поддержку. Когда входная дверь медленно открывается, Парадеевич застывает на месте — перед ним показывается Кира. — Саша? — она лениво моргает, поправляя на себе мужскую футболку, которая велика ей на пару размеров. — Всё в порядке? — Ой, — не может спрятать Парадеевич своего удивления, — я думал… Извини, хотел Саню увидеть. — Я могу его разбудить. Что-то случилось? По-кошачьи грациозная и по-девичьи милая, она склоняет голову к двери и одним своим ладным видом напоминает, насколько у Фреймтеймера прекрасный вкус. Недолго Парадеевич мнётся в дверях — перед ним Кира отступает, приглашая войти. Как только он переступает порог дома, в коридоре появляется плетущийся на слабых ногах Саша Фреймтеймер. Обнажённый по пояс, в наспех натянутых спортивных штанах, он доползает до Киры — приобняв её за плечо, тянется к её макушке и мягко просит пойти спать. Она шутит, что в жизни Саши стало слишком много мужчин, и, пожелав всем спокойной ночи, скрывается в одной из многих комнат большого дома. — Почему Кира ещё здесь? — стремится выяснить Парадеевич, едва усевшись за кухонный стол. Ему всё равно на царящую в доме дремотную атмосферу, на глубину ночи и на первоначальную цель своего визита — всё перекрывает возмущение. Сев за столом напротив, Саша раздражённо цокает языком: — Ты теперь на дом выезжаешь мозги ебать? — Ты мне сказал, что вы разберётесь. А сам продолжаешь… — Да знает она всё, — обрывает его Саша, — я чё, совсем? Сразу ей всё объяснил, как с Японии вернулся. Обводя кухню долгим взглядом, Парадеевич кивает, но в его словах сквозит укор: — Почему она всё ещё здесь тогда? — Она же моя семья. Парадеевич долго смотрит на Сашу, силясь понять, как можно изменять своей семье и прощать себе это. Поймав его бессловесное осуждение, Саша хлопает по столу обеими ладонями и встаёт на ноги. — Еблан, и как тебе объяснить вот? — Поднявшись из-за стола, Саша недолго думает и уходит наливать чай. Он продолжает говорить, отвернувшись к столешнице: — Мы расстались. Но мы всё ещё близкие люди. Парадеевич откидывается на стуле — щурится, следя за тем, как Саша гремит кружками, неаккуратно задевает их носиком чайника и швыряет в них чайные пакетики. — Пиздец ты хорошо устроился, — язвит Парадеевич, принимая из рук Фреймтеймера горячий стакан и не ослабляя осуждающего прищура. — Саныч, Кира до талого будет надеяться, что ты одумаешься и что у вас с ней ещё всё получится. Саша криво усмехается — пожалуй, ему бы хотелось, чтобы кто-нибудь до последнего на него надеялся. Но такой человек вряд ли найдётся. — Сойтись она не захочет точно, — он снова садится за стол и согревает ладони о свою кружку. — Кира же была рядом, пока меня косоёбило. Она точно поняла, что это не какая-то шутка. Подёргивая коленом под столом, Парадеевич не может пожалеть Сашу. Жалеет он Киру — невиновную, однако всё равно задетую чужой бестолковостью. — Удобно тебе её юзать как подушку для своих соплей? — Ты правда хочешь, чтобы я тебе втащил? Они синхронно отхлёбывают чай, глядя друг другу в глаза. Маленькой потасовки у токийского аэропорта им не хватило, чтобы разрешить скопившиеся между ними разногласия. Когда давящий зрительный контакт надоедает, Парадеевич уводит взгляд к столу и интересуется: — Хуёво тебе? — Нормально. — Увидев недоверчиво поднятые брови, Саша объясняет: — А чё со мной будет? Терплю. — Хуй поверю. — С Илюхой только терпеть и можно научиться. Вышколил Илья его в самом деле знатно — хватило одного урока. Отпивая чай, Парадеевич спрашивает уже без недовольства — с опаской, будто услышать ответ он боится: — Вы с ним, ну… не общаетесь? На съёмках вроде нормально выглядите. — На съёмках отлично. И общаемся много. Да даже на паделе встречаемся. — Слабая улыбка Саши тает за тяжёлым вздохом, когда он договаривает: — Но так, чтобы побыть только вдвоём… не получается. — И ты смирился? — Да у меня выбора, что ли, дохуя? Припомнив, сколько внимания они уделяют друг другу — на съёмках или в поездках, с агрессией или с нежностью, украдкой или очень заметно — Саша всё же не унывает: — Зато Илья не закрылся на этот раз так сильно. Даже когда от меня шарахается, по нему видно, что ему не плевать. — Нихуя по нему не видно. — Видно, если в глаза не долбишься. С глухим стуком Парадеевич опускает стакан на стол и ощущает в себе растущую нервозность — подмывает выдать что-нибудь желчное, лишь бы не обсуждать больше Илью. И не заговаривать о Лёше. Игнорируя поднявшийся к запястью зуд, вместо вертящихся на языке колкостей Парадеевич выбирает поддержку: — Тебе скоро станет полегче. — Ой, бля, — кисло морщится Саша, — не начинай. Не станет. Следующие несколько минут они молчат под ритмичный стрёкот, доносящийся из распахнутого окна. С улицы веет прохладой — Парадеевич звучно хлебает остывающий чай. В деталях разглядев чужую боль, с особой остротой он стыдится за собственную. Благодаря горькому опыту Саша Фреймтеймер умеет общаться с теми, кто избегает слов — он понимает, когда приходит его черёд спрашивать: — Чё пришёл-то? — Про Лёню поговорить. Шёпот ночной природы, тянущийся из леса, помогает собраться с силами. Парадеевич оценивает реакцию друга на сказанное и остаётся недовольным: Саша озаряется бьющим через край интересом. Рассказывать ему подробности совсем не хочется. — И что там с Лёхой? — подгоняет Саша, приподнимаясь на стуле. В этот момент он неожиданно сильно напоминает Илью. Парадеевич смотрит на его оживлённость с раздражением, но всё же порыв поделиться зажатыми внутри переживаниями побеждает — иначе мысли сожрут его заживо. — Ну мы короче… в Японии были, когда Эксайл позвал. — Я помню. — Бля, прости ещё раз, что налетел тогда, — извиняется Парадеевич не очень красиво, зато от души. — Я ж видел, как тебе плохо. — Забей, — отмахивается Саша. В извинениях он вправду не нуждается, и, к тому же, он не уверен, кто на кого в тот раз налетел первым. А выяснять не хочется. — Ну вот, значит… Ты с Японии свалил раньше нас. — Ага. — И Кокошка тоже. — Хоть что-то нормальное сделал. — И мы с Лёней… то есть, мы остались… — Да говори быстрее! — Хорош сбивать меня, — Парадеевич упирается локтями в стол и напрягает плечи — выглядит, будто тягает штангу, а не силится выдать пару простых предложений. — Мы раньше, знаешь… когда мы только вдвоём, то бывает… — он тревожно озирается, но никого за своей спиной не находит. — Ещё, короче, вчера после матча мы как-то… Даже молчащий, Саша всем своим видом выражает нетерпение — он гримасничает так, словно вот-вот узнает долгожданную развязку любимого сериала. Отхлебнув из кружки, Парадеевич глотает чай и выплёвывает слова: — Я опять его чуть не засосал. Воодушевление Саши разом гаснет — он разочарованно опускает кулак на стол и не старается приглушить свой возглас: — И всё?! — Импульсивно запрокинув голову к потолку, он почти ругается: — Вы как будто никогда не сосались, Саня! — Да это когда было-то! — ответно восклицает Парадеевич. — А тут, понимаешь… опять. Началось. — Ну так и засоси его. — Да бля, там… В кармане спортивок у Саши вибрирует телефон — он мельком смотрит в экран, чтобы отбить звонок и продолжить слушать со скрипом открывающегося ему Парадеевича, но имя контакта вынуждает его шокированно застыть. Пару секунд он не верит своим глазам, и прервавшийся Парадеевич вздыхает тяжко: — Илюха, что ли? Отмерев, Саша поднимает трубку и подскакивает со стула. — Алло? — Его голос скрипуче дёргается вверх, и Парадеевич едва удерживает глумливый смешок. Счастливый вид Саши и его нервное шатание из стороны в сторону сходят на нет по мере того, как из динамика доносятся слова. — Я могу в аптеку сгонять. Что-нибудь нужно? — Вслушиваясь в ответ, Саша зажимает телефон между плечом и ухом. Он спешно убирает со стола кружки — уводит недопитый чай у Парадеевича прямо из-под носа. — Скоро буду, Илюш. Он сбрасывает звонок, озаряясь и беспокойством, и смутной радостью. Парадеевич его одёргивает: — Метнёшься к Илюхе по первому звонку, серьёзно? — У него там что-то, — Саша роняет телефон на стол, быстро поднимает, а затем роняет снова. — Плохо ему, попросил приехать. — У тебя гордость есть вообще, Саныч? Притормаживая, Саша отчаянно хмурит брови. Парадеевич было радуется, что его бедовый друг вот-вот одумается, но после краткого промедления Саша спрашивает: — Наверное, надо купить ему витаминки? — Цветочки ему, бля, купи. — Вспоминая, как сам дарил цветы Лёше, Парадеевич сникает напрочь. Он не хочет поддерживать Сашу в его глупых решениях. — Илья же просто повод придумал, чтобы пригласить тебя поебаться. — Если это просто повод, — Саша мечтательно хмыкает, — тогда надо реально цветов прикупить. — Сука, да откажи ты ему хоть раз! — Я чё, могу? Да я блядь… — он решает остановиться и не объяснять, сколь многое он отдаст за возможность остаться с Ильёй наедине и коснуться его так, как в повседневной жизни не дозволено. — Я же ему нужен. — Это сейчас, когда у него жопа зачесалась. А потом что? Махнув рукой, Саша оставляет Парадеевича сидеть за кухонным столом и, не обернувшись на брошенное в спину «каблук», уходит собираться. Наскоро вымывшись, он рассматривает себя в зеркале — решает не сбривать лёгкую щетину, дабы не растрачивать время. Из домашнего Саша переодевается в белую безрукавку и джинсы — не забывает сбрызнуть шею одеколоном. Закончив приводить себя в порядок, он направляется в прихожую, не завернув на кухню. — Я поговорить хотел, — напоминает о себе Парадеевич, выходя в коридор за Сашей и догадываясь, что с ним не собираются даже по-человечески попрощаться. — Потом, Сань. — Уёбищный из тебя друг. — Кокошке поплачься, он вот точно хороший. С удивлением Парадеевич поднимает руки, показательно сдаваясь перед Сашиным настроем — не хватало им бросаться друг на друга из-за Андрея. Готовый обуваться, Саша отставляет на тумбочку что-то небольшое — Парадеевич узнаёт классический японский сувенир. — Жесть, — поднимая манэки-нэко, Парадеевич крутит его в руке и присматривается к трещинам и сколам, — ты его об стенку швырял, что ли? Едва обувшись, Саша отбирает котёнка — прячет его в ладонях, чтобы поскорее оградить от осуждения Парадеевича. Он накидывает на себя бомбер и с осторожностью убирает нэко в карман. Затем Саша открывает входную дверь — почти выйдя на улицу, он оборачивается к прихожей и к Парадеевичу, который так и застывает на месте, согласный остаться брошенным в чужом доме. Саша спрашивает его через нервозные запинки: — Ты чё, ты на машине? До Ильи подкинешь? Сделав глубокий вдох, Парадеевич выходит на улицу следом за Фреймтеймером. Незаметно он подсматривает: Саша набирает Кире сообщение, в котором честно объясняет свой уход, после чего открывает диалог с Ильёй — пишет ему сообщения одно за другим, расспрашивая о самочувствии и ещё раз уточняя, не нужно ли что-нибудь из аптеки. Когда они садятся в машину, Парадеевичу приходится следить за дорогой, но по взволнованному шевелению Саши, не отрывающегося от переписки, он догадывается, что тот не прекращает общаться именно с Ильёй. — Оставь мне сигареты, — просит Парадеевич перед тем, как Саша покинет его машину. — А нету, — отзывается Саша, гугля круглосуточные аптеки поблизости. — Не курю больше. Наконец Саша прячет телефон в карман джинсов и улыбается Парадеевичу так, как ни разу не улыбнулся за кухонным столом: — Давно надо было бросить. — Я думал, тебе от сигарет как-то легче становится. Саша облизывает пересыхающие губы, которые не успел смазать гигиенической помадой. Нервничая, он резко кивает и признаётся: — Мне больше не нужно, чтобы становилось легче. Парадеевич неискренне желает Саше удачи и провожает его долгим, тяжёлым взглядом в спину. От подъезда Ильи Саша заворачивает к магазинам и пропадает из виду. Повременив, Парадеевич тоже выбирается из машины. Он отправляется искать круглосуточные ларьки, где ему продадут возможность отвлечься от зудящих под кожей мыслей, которые не суждено высказать.

***

Илья почти погружается в дремоту, но резко вздрагивает, когда на его спину ложится небольшая, аккуратная ладонь Каролины. Девушка тянется к нему сквозь сон, а он мягко перекладывает её ладонь с себя на соседнюю подушку. Илья смотрит на часы — в постели он провозился всего ничего от предстоящей длинной ночи. Его тело до сих пор устало ноет, хотя после масштабного футбольного матча прошло чуть больше суток — но далеко не эта боль забирает на себя всё внимание. Сжав в руке телефон, Илья оттягивает душащий ворот футболки и тихо поднимается с кровати. Выходя из спальни, он набирает скорость — шагает в сторону дальнего санузла. Там Илья низко склоняется над унитазом, чтобы попрощаться с едой, проглоченной за ужином. Дважды вывернув желудок, он опускается на прохладный кафель туалетной комнаты и отползает к стене. Его тело дрожит, точно в лихорадке — конечности леденеют, пока по шее катится пот. В последнее время его плохое самочувствие приобрело характер пугающей цикличности. Всё начиналось нестрашно — практически невинно. В самолёте, готовящемся к вылету из Японии, Илья проревелся при разговоре с Андреем до ощущения глубокого опустошения. Дома он пару дней приходил в себя. Каролина заботилась о нём, как могла бы заботиться о непутёвом, но любимом сыночке — готовила для него еду, измеряла температуру и, как и раньше, не замечала ни синяков на его запястьях, ни бледнеющих на шее засосов, оставленных Сашей в длинном коридоре токийского хостела. Слепой она лишь притворялась, однако Илье она не высказала ни одной претензии. Молчание было их семейным кредо — молчание между ними было нормальным. Но вот едва ли нормальным было то, что замолчал единственный человек, который раньше был готов выпотрошить любого ради возможности с Ильёй поговорить. Саша принял инициированное Ильёй отдаление как должное. Он не настаивал на том, чтобы чаще бывать у Эксайла на съёмках, не сторожил Илью после рабочих встреч и ни разу не предложил его подвезти. Не попытался он и исполнить свои проклятые слова — столько неприметных углов в просторных павильонах для съёмок пропали даром, потому что ни в одном из них Фреймтеймер не зажал Эксайла. Сколько возможностей было упущено — не счесть. А Илья всерьёз подсчитывал. Первая же совместная съёмка после Японии стала для Ильи испытанием — при встрече они с Сашей почти не коснулись друг друга. Это напугало Илью по-настоящему. В тот же вечер, освободившись, он открыл банковское приложение — заново перевёл Саше деньги, которые тот потратил на него в Японии. Дорогой костюм вместе с бордовым галстуком и лакированными оксфордами оказались упрятаны глубоко в гардеробной Ильи. Он вряд ли наденет те вещи снова, но сохранит навсегда — так же, как Саша хранит их совместные фотографии. «Это для моей хорошей девочки», — гласил обратный денежный перевод, поступивший Илье через несколько минут. Вмиг к щекам прилила кровь — вмиг стало легче. Выдохнув, Илья перебрал в уме прошедшую съёмку шоу «Не верю» — у Лёши Кореша они с Сашей, кажется, флиртовали без устали. Илья не мог усидеть на месте — его обжигали подколы Саши. В каждой фразе чувствовались сокрытые подтексты — за каждой из них следовал Сашин пронзительный взгляд. Прямо во время съёмок Илье пришлось убирать Сашу из чёрного списка — захотелось послать его на хуй более чётко, а не завуалированно, как приходилось перед камерами. Их обрывистая переписка быстро скатилась в такие фразы, о которых в приличном обществе не рассказывают, и через несколько минут Саша снова оказался в черном списке. С горем пополам Илья выжил после того, как на тех же съёмках Саша погружал в свой рот размякшее печенье, подцепляя его длинным языком. Ещё во время краткой переписки Илье стало тяжко, а после инцидента с печеньем ему и вовсе пришлось ретироваться из кадра, на ходу поправляя джинсы. Трудно признать зависимость от секса с Сашей, но куда труднее — признать зависимость от самого Саши. Без него Илья не знал, на что смотреть, а с ним — не знал, куда деть глаза, которые сами собой начинали Сашу раздевать. Стоило тому расстегнуть воротник своей кофты — Илья заглядывался на татуировку, рассекающую мощную грудь. Тонкие линии иероглифов как нельзя сильнее напоминали о Японии — не из-за самих символов, а из-за того, что невозможно забыть, как непристойно они поблёскивали по вине Ильи. Остаток съёмок Илья старался сидеть нога на ногу и по мере сил отбиваться от летящей в него грубой токсичности. Под конец дня он понял, что позовёт Сашу на съёмки ближайшего ролика — плевать, что первым планом было не звать его вообще никуда. Парадеевич оказался почти прав в своих горьких предсказаниях. Поведение Саши и Ильи в кадре не осталось незамеченным — в глазах преданных зрителей их прилюдный флирт перешёл все границы за один этот ролик. Илье пришлось сочинять объяснение для тех, кто насторожился из-за взаимоотношений Эксайла и Фреймтеймера — к счастью, большинство подписчиков заподозрило между ними конфликт, а не сложную прелюдию к тому, чем они оба предпочли бы заняться до, после и вместо съёмок. Эксайловский ролик с кубами тоже выдался непростым. На этот раз Илья и Саша флиртовали совсем иначе. К Саше вернулась усталая мягкость — соскучился. К Илье вернулась безрассудная смелость — изголодался. На протяжении съёмок Саша тоскливо засматривался на Илью и заворожённо ему улыбался — при этом не забывал буравить Андрея тяжёлым взглядом. Но он так и не пытался коснуться — даже когда Илья сам подходил к нему до неприличия близко. И даже когда Илья дотрагивался первым — Саша всё ещё не пытался зажать его на парковке, не запирал его в своей машине, не заставлял забыть обо всём остальном мире хотя бы на пару часов. На одном из стримов Илья осторожно назвал Сашу сладеньким — не ему в лицо, зато в лица кучи подписчиков и Хазяевов. Сразу же он засиял игривым счастьем — никто не придал его словам особого значения. Никто не схватил его за шкирку и не встряхнул — всем было плевать, что творилось в его душе, и это безразличие освобождало. Но как бы Илья ни мечтал баловаться так почаще, он всё равно не заигрывался — не прекращал напоминать всем вокруг: Саша Фреймтеймер — его близкий друг. И пускай сказанному Илья не верил и сам, он ощущал себя обелённым, произнося это. Как если бы многократно повторённое «друг» могло стереть порочность другого чувства. После злополучного стрима Илья проклял свой бескостный язык — потому что Саша не постеснялся отметить лайком вырезки в тиктоке с этим ужасающим «сладенький». Те вырезки Илья пересматривал множество раз, и с каждым новым просмотром Сашин лайк казался ему всё более обличающим. Вскоре Илья вновь отправил Саше деньги, которые задолжал — на этот раз подписав причину возврата: «Мне неудобно». «Я знаю, где тебе всегда удобно», — не заставил себя ждать ответ. Илья не успел в красках вообразить недоговорённое, как следом за переводом, размером в несколько сотен тысяч, на карту пришёл один рубль с уточняющей подписью: «Подо мной». После долгих раздумий Илья решил, что ещё раз попытается вернуть Саше деньги позднее — когда молчание опять станет невыносимым. Только последний пришедший рубль Илья возвращать не станет. Большая компания Хазяевов и их девушек посетила Японию. Дистанцироваться друг от друга в этой поездке было невозможно — то и дело Илья с Сашей оставались наедине, но не трогали друг друга, как бы им ни хотелось. Прикосновения с лихвой заменялись воспоминаниями. Проходя мимо американизированного кофе, в котором они однажды сидели с Парадеевичем и Кокошкой, Саша ткнул Илью локтем в бок: — Помнишь? — Думаешь, я могу забыть? Такой реакции Саше хватило. Тычок локтем и осторожно уложенная для фото рука Саши на плече Ильи — вот и все нерядовые контакты между ними за вторую совместную поездку в Японию. Всё между ними шло гладко. Можно сказать, спокойно. Порой Саша выглядел потрёпанным, но он явно не сходил с ума — не так, как в первые полгода их неопределённых отношений. С течением времени даже Андрей перестал доводить его до белого каления. Кокошка теперь не боялся поддевать Фреймтеймера избыточным вниманием к Илье, чтобы затем с интересом — и с небольшой опаской — наблюдать за ситуацией, разворачивающейся между ними. Фреймтеймер покупался на эти провокации, хоть и замечал, что Андрей поступал так нарочно. Подобные уловки Сашу, может, и бесили — но они и успокаивали, потому что Андрей будто бы принял их с Ильёй взаимоотношения. Принял даже раньше, чем это сделал сам Илья. В установившемся между ними спокойствии пропащим остался лишь один человек. Вновь побывав в Японии, Илья ощутил себя мертвее. В единственном месте, которое раньше всецело принадлежало им с Сашей, Илье пришлось обнимать Каролину. А Саша, обещавший расстаться с Кирой, продолжал обнимать её — и не было намёка на разлад между ними. После этой поездки Илья обнаружил новую проблему. Стыдную. О такой друзьям не расскажешь. Ему перестал быть доступен оргазм. Сколько раз он пробовал! Запирался в ванной — легко расслаблял мышцы, но приятными воспоминаниями он давился и не мог кончить, как ни пытался. Оставался в квартире один — ложился на дорогие простыни голой спиной и доставал тюбик лубриканта, купленный ещё в Японии. Не срабатывало. Включал записи Сашиных стримов — слушал его низкий голос в обоих наушниках, но быстро начинал злиться на чат и на донаты, которые приходили Саше слишком часто. Илья и сам мог бы отправить ему все деньги мира — ради этого Саше даже не пришлось бы прыгать перед камерой в облепляющей грудь безрукавке. В моменты, когда на стримах Саша сбавлял тон почти до шёпота, Илье казалось, что кончить он всё-таки сможет, однако нет — ему неизменно не хватало чего-то важного. Готовый сдаться, Илья убрал Сашу из чёрного списка одной из бессонных ночей. Насовсем. Всего через час его телефон принялся вибрировать сообщениями — с ходу беспардонными. Приходящие в течение следующих дней «котёнок», «хочу» и «скучаю» доводили Илью до приступов маниакального счастья — на контрасте с их повседневным общением эти признания ощущались ядерной катастрофой, поражающей изнанку всей его сущности. Илья не позволял себе писать что-то в ответ — он вчитывался в полученные сообщения и не мог понять, что ему делать: плакать или стыдливо прикрывать ладонью пах. Часто он делал и то, и другое. Но сколько бы красивых фотографий своего лица и тела Саша ни отсылал Илье, глубокие сожаления перевешивали нагнетающееся возбуждение. Виски нещадно прошивало болезненными мыслями о том, как было раньше и как могло быть теперь — если бы Илья не был таким трусом. В итоге бесчисленные попытки Ильи подрочить стали просто смешными — почти жалкими. Смазка из Японии вызывала в нём сантименты, и когда она закончилась, Илье показалось, что закончилась вся Япония. А лишившись Японии, он будто бы окончательно лишился Саши. Поэтому теперь ему плохо так, как ещё не бывало. Теперь приступы отвращения — к себе, к миру и снова к себе — сопровождают Илью, чуть только он остаётся с собой наедине. Особенно по выходным — как сегодня. Без возможности с головой уйти в дела и забыться в обществе близких по духу людей, Илья перестаёт справляться с самыми простыми задачами. После матча изнеможение ненадолго взяло своё — целые сутки Илья отдыхал без тревог, но нынешней ночью вместе с силами к нему возвращается тяжесть нехорошего одиночества. Вновь хватаясь за ободок унитаза, он выблёвывает остатки ужина вместе с непереваренной тоской и совсем не надеется, что однажды ему станет легче. Самого себя Илья старается не жалеть — он прекрасно знает, чего заслуживает. Когда тошнота ослабевает — пускай и не унимается — Илья ложится на кафельный пол цвета белого мрамора — прижимается к нему, охлаждая щёку и вспоминая мрамор Сашиной кожи. Мягкое прикосновение Каролины до сих пор горит на его спине позорным клеймом. Дыра на уровне сердца неумолимо увеличивается, и как бы Илья ни старался заполнить её — работой, хобби, чужой заботой — всё ощущается так, словно к своему бархатному сердцу он пытается прикрепить заплатку из хитина. Та уравнивается с тонкой тканью его души, но неизменно сползает, сдирая за собой бархатистые края. С каждой новой попыткой приладить к себе неподходящий материал, Илья только расширяет дыру в своей груди. Всё потому, что ему не нужен хитин — ему нужен шёлк: такой же мягкий, нежный и дорогой, как сам Илья. И Илья точно знает, какой человек умеет становиться рядом с ним шёлковым — быть для него идеальной заплаткой. Испарина покрывает лоб — желудок сжимается и пульсирует гадкими, сосущими спазмами. За воспоминаниями, которые причиняют боль, приходят размышления, которые пачкают здравость рассудка. Илья принимается насиловать себя разными мыслями: о том, насколько Саша с Кирой близки — и это ком Илье в горло; о том, что Саша больше не давит — и это нож Илье в спину; о том, что Саша не исполняет обещание не отпускать — и это предательство страшнее всех прочих. Это клятвопреступление. Изведённый разум сам собой подводит закономерный вывод — Сашино бездействие объясняет лучше всякого пустословия: Саша не любит. Илья сжимается на полу комочком — с новой силой его мутит, но сокращения желудка приносят лишь острое внутреннее жжение, потому что выблёвывать уже нечего. Это не интоксикация. Не вирус. Илья сам пожирает себя изнутри и собой же травится — такая болезнь не лечится ни временем, ни таблетками. Немало напуганный собственным состоянием, Илья думает докричаться до Каролины, но он себя останавливает. Если ей придётся волноваться за него, недостойного ни толики сочувствия, Илье станет совсем худо. Она, будучи заботливой и внимательной, наверняка предложит вызвать врача — но Илье не нужны ни врачи, ни будущая жена. Никто не сможет помочь ему, зато каждый останется разочарован, увидев его тотальную неспособность притворяться нормальным человеком. Разочаровать Каролину — страшнее всего. Илья хотел бы оградить её от себя так же, как он ограждает весь мир — укрывшись за маской кого-то безупречного. Подрагивая на кафеле, он кое-как разблокирует прихваченный из спальни телефон. Слабость накрывает его так, что хочется лишиться сознания — и не обретать его, если рядом не будет Саши. Проглотив давящую в районе кадыка тошноту, Илья набирает номер. Он воздерживался от звонков очень долго — если бы услышал обращённый к нему голос, искажённый хрипотцой и помехами связи, он бы не выдержал. Но не выдерживает Илья и так — тело подводит его, отказываясь подчиняться ему и ища подчинения у Саши. Илья безнадёжен. Слыша, с каким воодушевлением Саша произносит «алло?», он тут же теряется в мечтах о тех мягких улыбках, которыми Саша регулярно стал баловать его при встречах. — Привет, — Илья пытается сглотнуть, но во рту сухо и горько. — Извини, что я так поздно. Не хочу беспокоить, просто… Как только Илья задумывается о том, чтобы бросить трубку, его охватывает озноб, резко сменяющийся жаром. Организм не желает подыгрывать разуму — он работает исключительно в связке с чувствами. А чувства запрещают Илье отказываться от Саши. Он всё же силится сбросить звонок, но пальцы дрожат и не слушаются. По вискам медленно ползут бисеринки пота — с губ срывается неконтролируемо быстро: — Мне плохо. В мгновение радостный настрой Саши сходит на нет — из динамика он начинает звучать обеспокоенно. Илья отмахивается: — Из аптеки ничего не нужно. — Он облокачивается на мраморную стену ванной комнаты и протяжно выдыхает: — Мне только… только ты нужен. «Скоро буду, Илюш», — доносится из телефона так тепло, что у Ильи разом мокнут глаза. Давно Саша не называл его ласково. Растрогаться слишком сильно Илья не успевает — положив трубку, в месседжере он получает от Саши видео. Знакомое — где из одежды на Илье только наручники. Саша дополняет видеозапись объяснением: «Ты забыл удалить его из переписки с Саньком», — и следом он присылает смайлик с котом. Через минуту он добавляет: «Пару раз видос пересмотри, настроение поднимется». Вчитываясь в буквы, Илья улыбается, даже не ощутив смущения — потому что Саша совсем скоро окажется рядом и потому что Саша его не забыл. «Или не настроение», — высвечивается новое сообщение. «Скинь фотки из Японии», — пишет ему Илья, не уточняя, о каких фотографиях идёт речь. Саша присылает всё — от смазанных кадров из дешёвого хостела до чётких снимков, сделанных во второй поездке с Хазяевами. Илью интересует с десяток фотографий, очень похожих друг на друга — тех, что запечатлели поцелуи разной глубины и одинакового бесстыдства. Сохраняя одно фото за другим, Илья разглядывает каждое — вспоминает, как Саша двигал языком у него во рту, как приглаживал его волосы и как им обоим не хватало воздуха. Насколько это ощущалось настоящим — настолько же синтетична невозможность поцеловать Сашу сию секунду. В переписке они кратко обсуждают плохое самочувствие Ильи — в то же время опустевший желудок напоминает о себе громким бурчанием. Илья лишь суетливо забирается в ванну, чтобы смыть с себя пот и остатки лихорадки. Закинув одежду в стирку, он находит в ящике чёрную шёлковую пижаму — надевает её на голое тело в полной уверенности, что нежную рубашку и тонкие штаны Саша будет оценивать на ощупь и останется доволен. Пошатываясь на нетвёрдых ногах, Илья с упорством начищает зубы — боится оказаться перед Сашей некрасивым хоть с какой-то стороны. Страшно допустить ошибку — всего раз они побудут вдвоём, не в декорациях съёмок и не в компании Хазяевов. Пускай измученный организм всё ещё требует еды, сна и отдыха, постепенно к Илье возвращается бодрость духа. Его больше не мутит, зато начинает потряхивать от волнения, и он успевает прибраться в ванной и на кухне, прежде чем Саша пишет с просьбой открыть домофон. Илья подпрыгивает на месте — к двери спешит так, что на ходу врезается в углы стен. Его сердце замирает, когда он останавливается напротив входа и вслушивается в звуки поднимающегося лифта. Открывать Илья не торопится — не хочет показаться человеком, который ждал очень сильно. После того, как шаги в тамбуре затихают, он живо досчитывает до десяти и разблокирует дверь. С ходу он бросается Саше на шею — повисает на нём, сам не ожидая от себя, измученного обстоятельствами, объятий подобной силы. Он обнимает так, как обещал обнимать его Саша — до боли в мышцах. Необычайно успешно Илья справляется с тем, чтобы в одиночку держать Сашины слова. Что-то шуршит между их стремящимися друг к другу телами, и с трудом Саша выправляет руки, чтобы обнять Илью ответно — тут же Илья льнёт к его щетинистой щеке. — Не души меня в подъезде, — усмехается Саша, прижимаясь теснее. — А я думал, тебе плохо. В горле у Ильи дёргается кислый комок, а желудок напоминает о себе болезненным урчанием — нехотя Илья отпускает Сашину шею, не решаясь заглянуть ему в лицо. Саша пугающе притягателен — он близкий и желанный настолько, что если столкнуться с ним взглядами, то будет невозможно удержаться от поцелуя. Тем более что их последний поцелуй, произошедший в аэропорту, застыл на губах неприятной горечью, которую давно пора перебить чем-то сладким. — Мне получше стало. — Как только меня увидел? Илья смущается: по телефону он звучал разбито, а при встрече вдруг оказался таким активным. Пропустив Сашу внутрь квартиры, он поспешно отворачивается к большому зеркалу прихожей, чтобы в приступе тревожной педантичности поправить воротник своей шёлковой пижамы. Через несколько секунд мягкое шуршание привлекает его внимание — Илья замечает в руках Саши маленький букет из трёх подсолнухов, завёрнутых в крафтовую бумагу. Вручив букетик со скомканным «держи», Саша снимает бомбер — роется в карманах, но, передумав, лишь вешает его на крючок. Илья лучезарно улыбается, глядя на жёлтые лепестки: — С каких пор ты радуешь Каролину цветами? — Он раздумывает над тем, чтобы отнести ей этот букет прямо сейчас, но всё же сдерживает нелепый порыв похвастаться Сашиной щедростью. — Только она спит. Утром подаришь. Успевший разуться, Саша замирает на месте. Он нервно дёргает головой вбок, будто фантомная чёлка, недавно состриженная в барбершопе, до сих пор лезет ему в глаза. — Каролина здесь? — уточняет он с неверием. — Конечно, — кивает Илья, — где ещё? Спит. Саша возмущённо разводит руками — слова сплёвывает резко: — А меня ты нахуя позвал? Илья прислоняет указательный палец к губам, призывая к тишине, и пытается взять Сашу под локоть. Саша отдёргивает от него свою руку — тогда Илья в нерешительности указывает на коридор. Друг за другом они проходят в широкую кухню, где Илья откладывает букет подсолнухов на стол. Потолочные лампы здесь горят ярко — их отблески сияют на ткани шёлковой пижамы и обводят обнажённые в безрукавке плечи. В таких больших пространствах редко бывает уютно, но у Ильи в квартире свет тёплый, мебель — светлая, и сам Илья — плюшевый. Здесь априори будет уютно — особенно Саше. Присев за кухонный стол, Саша импульсивно отпихивает подсолнухи в сторону и складывает руки на груди со строгостью начальника. Перед ним Илья отчитывается как провинившийся: — Мне плохо стало как-то… совсем сильно, — встав возле Саши, он неловко растирает свои ладони, надеясь себя поддержать. — И я подумал, ну… что хочу увидеть тебя, пока не откинулся. Саша недоверчиво щурится: — Пиздишь? — Нет! Меня несколько раз вывернуло. Ища себе место, Илья отходит подальше — к столешнице, у которой Саша однажды его зажимал. Саша и не догадывается, что если решит повторить это, то теперь не встретит ни малейшего сопротивления. Облокотившись на столешницу, Илья виновато опускает глаза. Саша оглядывает его с подозрением — одетый в дорогую чёрную пижаму, отчётливо пахнущий мылом и сладкой вишней, Илья не выглядит плохо. Илья выглядит даже слишком хорошо — ухоженный и домашний, он смотрится едва ли не красивее, чем в съёмочные дни. Разве что усталый взгляд выдаёт в нём неладное, но это объяснимо — их встреча некстати пришлась на глубокую ночь. — Голодный? — вздыхает Саша, всё-таки поверив оправданиям Ильи. Он поднимается со стула и тоже шагает к столешнице. Илья с грустью ему кивает. — Накормить тебя, что ли? Сглатывая кислую слюну, Илья скромно думает о том, как приятно звучит Сашина забота и как завораживает его приглушённый голос. Он снова кивает, принимая предложение — тогда Саша начинает перечислять ресторанные блюда: карбонара, ризотто, гаспачо — говорит, что всё это может приготовить для Ильи прямо сейчас, а сам тянется за хлебом и выуживает из холодильника колбасу. Вспоминая о своей экспертности в яйцах, Саша болтает и об омлете — ни разу не шутит о минете, из-за чего Илья неожиданно сильно расстраивается. Поёрзав на месте, Илья на шажок придвигается к Саше. За первым шагом следуют второй и третий — постепенно по краю столешницы он подбирается ближе, пока Саша сосредоточенно нарезает хлеб. Вскоре Илья вдыхает необходимый ему запах свободы — тут же вспоминает, как зачаровывает это сложное спокойствие, возникающее возле Саши. — На, выпей, — из заднего кармана джинсов Саша достаёт плоскую пачку витаминок и протягивает её Илье, не отрывая глаз от хлеба. — В аптеке сказали, это самые лучшие. — Дорого вышло? Отфыркнувшись, Саша берётся нарезать колбасу — Илья глотает пару таблеток и прислушивается к Сашиному ворчанию: — Хули я к тебе среди ночи приезжаю, чтобы кормить? Сам учись готовить. — Я хорошо готовлю. Илья ёжится, будто его до сих пор знобит, и делает ещё один шаг к Саше. Он почти касается его руки, придерживающей колбасу при нарезании — Илья рассчитывает урвать хоть одно прикосновение, интимнее приветственных объятий, но пугливо отшатывается, когда Саша продолжает с ним говорить: — Щас попробуешь мой бутер и замуж сразу позовёшь. — Так я уже пробовал твой… бутер. На губы Ильи наползает улыбка, и он опускает ресницы, задерживая взгляд на ширинке Сашиных джинсов. Илья не то чтобы ему намекает — кричит. Этот крик Саша талантливо игнорирует — нахмуриваясь, он продолжает нарезать колбасу. Илья посматривает на него украдкой — не знает, как подступиться, и понятия не имеет, как показать свою нужду. Несправедливо, что Саша не хочет прочитать его желания так, как делает это обычно. Смущённый собственной бестактностью, Илья старается вернуть диалог в приличное русло: — Давно я обычные бутерброды не ел. — Обычные? — усмехается Саша. — Да тут колбаса дороже всего моего холодильника. Бутерброды пизже ресторанных будут. Когда Илья видит Сашину усмешку, он и сам в ответ улыбается шире. Расслабляясь, он отвлекается на руки, раскладывающие колбасу по трём кускам белого хлеба. — Добавь трюфельный соус, — подсказывает Илья, — на полке возьми, в… — Тш-ш, — мягко шуршит на него Саша. — Только кетчунезом полью. Давай опустим тебя на уровень нас, кривозубых крестьян. — Давай. — Илья провожает взглядом потянувшегося к холодильнику Сашу и вдогонку задаёт важный вопрос: — А куда ещё меня опустишь? Достав до дверцы холодильника, Саша оборачивается к Илье с вопросительным выражением, забавно искажающим его лицо. Он делает резкий шаг к холодильнику — открыв, почти засовывает в него голову. С полок Саша вышвыривает на столешницу кетчуп с майонезом, а заодно докидывает к ним сыр и свежие огурцы. Пережив первую волну удивления и дав себе время остыть, Саша отвечает вполне сдержанно: — Расставание превращает тебя в шлюшку. Уличённый, Илья переминается у столешницы — Саша закрывает холодильник быстрым хлопком и разворачивается к нему. Он плавно наступает и останавливается, подойдя к Илье достаточно близко — чтобы тот расслышал каждое тихо произнесённое слово: — Если я могу не набрасываться на тебя, то ты тем более можешь. — Низкий голос сочится самодовольством и грубеет, когда Саша добавляет: — Терпи, Илья. Неспешно он возвращается к готовке, и Илья, понимая, что Саша на него больше не смотрит, сам принимается Сашу разглядывать — и не думает скрывать свой голод, урчащий далеко не в желудке. Сбоку от Саши он усаживается на столешницу и всматривается в его простую белую майку — прикусывает губу, обнаружив в вырезе отсутствующего рукава полуобнажённые грудные мышцы. С интересом Илья оценивает и поднятые вихром чёрные волосы: к Сашиной короткой, хулиганской стрижке хочется прикоснуться — уколоть кончики пальцев о ёжик на его затылке и промассировать кожу его головы так, чтобы заставить блаженно зажмуриться. Итогом жадных разглядываний становится тяжёлый вздох Ильи — он снова придвигается к Саше ближе. — Не залипай так, — подлавливает Саша, вынуждая Илью отвести глаза к бутербродам. — А вот нехуй звать меня, когда дома не один. В любой другой день мог встречу организовать, но нет же блядь! — Извини. Мне правда плохо стало. — Чё с тобой случилось-то? «Ты случился» — Илья сказать не может, ведь это прозвучит как обвинение. «Я случился» — тоже не произнести, Саша вряд ли поймёт. Не ответив ничего, Илья задумчиво рассматривает получающиеся произведения кулинарного искусства: к слоям из толстого куска хлеба, кетчунеза, колбасы, огурцов и сыра Саша добавляет ломтики помидоров. Этим бутербродам Илья бы вынес конкретный вердикт: хрючево. Но почему-то оно выглядит жутко аппетитно. Должно быть, опустошённому желудку всё равно, что в себя принимать. Робко поправив волосы, Илья отмечает: — Твой бутер мне в рот не влезет. Саша поворачивает к нему голову, и неожиданное возмущение охватывает его почти до бешенства. Он обнаруживает Илью совсем близко, рассевшегося перед ним и осмелевшего в стенах своего дома — своей крепости. Под взглядом Саши Илья переносит руки назад, опираясь ими на столешницу — с явным вызовом он открывается ещё сильнее, поднимая подбородок и демонстрируя шею вместе с небольшим вырезом чёрной ночной рубашки. Саша грубо толкает его в плечо — сгоняет со столешницы и отпихивает от себя подальше. — Чё ты пиздишь всё? — Отвернувшись обратно к приготовленным бутербродам, Саша концентрируется на них. Он нервно облизывает губы и не удерживается от того, чтобы всё-таки Илье ответить: — Знаю я, блядь, что запросто в твой рот влезет. Добившись внятной реакции на провокацию, Илья краснеет. С установившимся душевным спокойствием он старается вновь пристроиться к столешнице — вернуться на то место, где можно по чистой случайности соприкоснуться с Сашей. — Да свали нахуй! Повышая тон, Саша зло раздувает ноздри и топает ногой на Илью, будто отгоняя подвального кота, что увязался за ним следом в слепой надежде обрести дом. Заново вспоминая собственное бессилие, Саша хватается за край столешницы — впивается в неё пальцами обеих рук и упрямо пялится в бутерброды. Боковым зрением он видит, как Илья сникает — Саше очень трудно проявлять к нему наигранное равнодушие. Он скрежещет зубами, разжёвывая Илье очевидное: — Твоя невеста спит в паре комнат отсюда. Ты правда хочешь проверять меня на прочность прямо сейчас? Повернувшись к Илье, Саша видит, как тот закусывает свои мягкие, яркие губы — вогнанный в краску и кругом виноватый, Илья всё равно делает к нему шаг и останавливается совсем близко. Саша дышит через раз — боится дать Илье повод перейти все границы. Острые черты его лица страдальчески искривляются — он спрашивает, с трудом подавляя дрожь напряжённых голосовых связок: — За что ты так со мной, Илюх? — Ты же обещал и на съёмках меня… — припоминает Илья, пока раскрытой ладонью тянется к обнажённому в безрукавке плечу. — И в совместных поездках. И прямо на этой кухне. Ты везде обещал меня… Илья успевает нащупать рельеф небольшого шрама, оставленного его укусом — быстро Саша отдёргивается от касания. Спастись не может — в следующее мгновение дыхание Ильи обжигает его щёку. Отстраниться не получается — руки Ильи обхватывают его туловище и с силой сжимают, поглощая его целиком. — Ты соображаешь вообще? — хрипит Саша тихо. — Мне ебать тебя при Каролине, при парнях и под камерами? Ты же блядь сам не выбираешь меня. Так зачем я буду усложнять тебе жизнь? — Ты бы её упростил, если бы держал свои слова. — Мне, типа, разрушать всё, что у тебя есть? Прям по кусочкам? — Саша озлобленно скалится. — Нет! Я не буду принимать за тебя такие решения. — Ты и за себя решения не принимаешь, — холодея, Илья до боли сдавливает руки на спине Саши. — Почему Кира до сих пор с тобой? Почему вы собаку заводите? Подняв ладонь к лицу Ильи, Саша собирается стиснуть его округлые щёки и оттолкнуть от себя, но пальцы вздрагивают и замирают на прекрасной медовой коже, усеянной родинками. Увлекаясь глубоким блеском карих глаз, Саша выжимает из себя спокойную честность: — Мы с ней расстались. Не то чтобы у меня был другой вариант, — он укоризненно щурится, глядя на Илью. — Но она захотела остаться рядом. Прикрывать, поддерживать. Быть моей семьёй. — Она у тебя замечательная. — С резкостью разжимая руки, Илья перестаёт обнимать Сашу. — Не потеряй её. Вряд ли кто-то другой полюбит тебя так, как любит она. Избавившись от навязчивого внимания Ильи, Саша совсем не ликует — он замирает с нервной усмешкой, недоумевая, что за чепуху Илья мелет. Далёкое «я тебя — да» повисает в петле между ними, задыхаясь от давления взаимного неприятия и походя на противоположное: «я тебя — нет». Мысль жжётся. Мысль кажется правдивой. Сжимаясь, Илья становится маленьким и растерянным — Саша отходит от него, напоследок снова отпихивая: — Уйди отсюда. — С трудом он отводит горящий яростью взгляд в сторону. — Ни хрена же тебе не плохо, пиздабол. — Было плохо. — Если сейчас нормально, то я лучше домой поеду. — Нет! — Зная, что прозвучит глупо, Илья всё равно просит: — Не уходи. По лицу Саши вмиг расходится ироническое выражение — приятно поставить Илью на то место, на котором Саша сам прежде находился. — Тогда сядь за стол, — предлагает он возможность оставить всех довольными, — и посиди смирно. Низко опустив голову, Илья всем своим видом демонстрирует послушание — делает так, как Саша велел. Он заходит за дальний край стола и садится за него, с тоской уставившись в светло-коричневый мрамор начищенной поверхности. Вздыхает Илья настолько часто, что вскоре доводит себя до лёгкой тревоги. Изредка до него доносятся ругательства, которые Саша монотонно бубнит себе под нос. Илья укладывает на стол локти — разом становится холодно. Тогда к столу клонится всё его туловище — Илья упирается в мрамор лбом и зажмуривается, рассчитывая подавить расползающуюся по телу дурноту. Возле Саши он чувствовал себя лучше — пусть даже высказывая претензии и получая отказы. Рядом с опущенной головой Ильи звякает стакан с налитой в него водой — Саша отодвигает подаренный букет на самый край стола, чтобы следом поставить перед Ильёй ещё и тарелку с бутербродами. — Знаешь, почему подсолнухи выбрал? — кивает Саша на букет. — Почему? — Илья продолжает лежать лицом в стол — в сторону цветов и не смотрит. — У тебя ебло на подсолнух похоже. — Такое же круглое? В жесте поддержки Саша укладывает руку на Илью — пальцы слабо сжимаются на надплечье. — Красивое. — Саша массирует твёрдую мышцу, чтобы расслабить её, и заодно призывает Илью к действию: — Ешь давай. — Спасибо за цветы. Под ладонью Саши Илья сильнее напрягает плечи, потому что каждое такое прикосновение — его маленькая смерть. В страхе сердце Ильи болезненно сжимается — боится того, что касание прекратится, равно как и того, что оно не прекратится никогда. Заметно: Саша о подобном не задумывается — он дотрагивается до Ильи спокойно, так, как могут только уверенные, осознающие свою власть люди. Это чувствуется на уровне подсознания: сколько бы Илья ни сбегал, Саша всегда будет вправе закинуть на него руку, стиснуть его колено или притянуть его к себе ближе. Отзеркалить подобное поведение Илья вряд ли смог бы — его свобода ограничивается правилами идеального мира, в котором он старается существовать. А в идеальном мире Илья не имеет на Сашу никаких прав. Приятное касание шевелит светлые волосы. Илья оборачивается к Саше, засияв, словно лампочка, которую наконец зажгли — выключатель, по всей видимости, есть только у Саши. — Поешь и ляжешь, — подбадривает Саша с улыбкой, нежно изгибающей губы — раздражение покидает его, стоит Илье успокоиться. Но разве Илья может оставаться спокойным — не уличать во лжи, не тянуться за прикосновениями? Ему кружит голову от жалких крох Сашиного внимания, на которые он обрёк себя сам. При мысли о том, чтобы вернуться в удобную постель к удобной невесте, Илья опускает брови. Пускай это событие неизбежно — никто не заставит его руководствоваться здравым смыслом сейчас, когда Саша гладит его затылок. — Не хочу есть, — откровенно капризничает Илья. Хочет он исключительно Сашу — со стула тянется к нему всем телом. Саша сразу убирает от Ильи руку, непреклонно отдаляясь. — А я не спрашиваю, чего ты хочешь. Поворачиваясь обратно к бутербродам, Илья послушно поднимает один из них с тарелки. Тыльную сторону его шеи вновь согревает прикосновение — Илья оборачивается на Сашу, полный надежды, но тот лишь кивает ему: — Ешь-ешь. Пока Саша оглаживает выступающие косточки позвонков, Илья не просто не давится — он поглощает еду с аппетитом и довольно быстро справляется с огромным бутербродом. Следом он выпивает воду, и приятное насыщение успокаивает его желудок. Посмеиваясь, Саша некультурно тычет пальцем Илье в лицо — указывает на пятно, оставшееся от соуса, и Илья с неловкой улыбкой стирает кетчунез с измазанной щеки. Запоздало он осознаёт, что вытираться стоило салфеткой, а не запястьем. — Бургер, — смеётся над ним Саша ещё громче и заботливо подаёт полотенце. Вместе они хихикают в неправомерно возникшем веселье, припоминая шутки из старых роликов и совместных путешествий. К месту приходится обсуждение Сашиных причёсок — Илья намеревается перечислить их в порядке от худшей к лучшей, но в итоге нахваливает каждую, не забывая пару раз высказаться об идеальной линии роста его волос. С особым теплом Илья отзывается о каре, убранном в хвостик — утверждает, что та причёска Саше очень шла. Саша кивает ему и обещает в следующий раз подстричься даже страшнее, чем недавно. Кое-как оттеревшись от кетчунеза, Илья берётся за второй бутерброд — откусив его пару раз, понимает, что наелся. Гадая, как сделать так, чтобы Саша не убирал от него руку, Илья осторожно оборачивается к нему: — Больше не хочу. — Он поднимает бутерброд к лицу Саши и предлагает: — Будешь? Саша всё-таки убирает ладонь с шеи Ильи, но тут же окружает его двумя руками. Уперевшись в стол по обе стороны от Ильи, он наваливается на его плечи грудью и склоняется пониже, чтобы принять угощение прямо с рук. С теплом Илья улыбается тому, как Саша вгрызается в бутерброд и нарочито стонет, пытаясь доказать, что за приготовленное блюдо он заслуживает как минимум звезду Мишлен. Съеденного бутерброда и давления Сашиного тела хватает, чтобы расслабиться. Илья опускает щёку на прохладный стол и ощущает себя так, словно его накрыли пледом. Клонит в сон — успокоенный организм в конце концов принимает возможность отдыха. Илье кажется, что он внимательно слушает болтовню о машинах, которую Саша ведёт над его головой, но через время он обнаруживает себя дремлющим на краю стола и по-прежнему укрытым Сашиным торсом. Тихим голосом Саша как раз завершает рассказ о том, сколь мучительно он скучал после Японии — Илья расстраивается, что всё прослушал. — Я пойду, — трогает Саша его за плечо, явно испытывая вину за то, что вынужден прерывать возникший между ними покой. — Закрой за мной. — Нет, — сонно шевелит Илья губами, устраиваясь на столе удобнее. — Ты же уже спишь. — Да нет. Со вздохом Саша поправляет свою торчащую вихром чёлку. — На кровать хотя бы переляг. Мёрзнешь же. Слабо кивая, Илья растекается по столу ещё упорнее. Он готовится провалиться в сон, но его отяжелевшие веки вынужденно распахиваются — внезапно Илья перестаёт ощущать под собой твёрдую поверхность. Он пугается — хватается за Сашину шею и озадаченно таращится вниз, на пол под собой. — Задушишь. На своих руках Саша подкидывает Илью, чтобы взять его удобнее, и смело шагает в сторону, где, как он помнит, располагается кабинет. — Не бойся, не уроню, — Саша подтягивает Илью повыше, напрягая пресс и морщась. — Хотя хочется. Ты стройняшка, а пиздец тяжёлый. — Стройняшка? — Сонливо улыбаясь, Илья склоняется к плечу Саши и то ли оправдывает свой вес, то ли хвастается подтянутой фигурой: — Ну я же много тренируюсь. Кабинет Ильи — логово анимешника. Катаны, плакаты, игрушки — всё это Саша видит, только привалившись бедром к выключателю света. Освещение здесь установлено на минимум — оно оставляет проработанные детали аниме-фигурок в полумраке, но это не мешает отметить: именно кабинет больше других комнат пропитан Ильёй — настоящим. Тем Ильёй, которого Саша знает так хорошо и по которому скучает так часто. Быстро адаптируясь к полутьме, Саша без труда отыскивает стоящий у стены диванчик. Из-за веса Ильи трудно спустить его с рук осторожно — Саша думает швырнуть его с размаху, заодно взбодрив, но диван слишком маленький, чтобы допускать подобные пируэты. Решив не подшучивать, Саша разворачивается к дивану спиной и резко садится, продолжая удерживать Илью в объятиях. Илья чувствует возвращение поверхности под собой — возится, устраиваясь комфортнее: его ягодицы сползают на диванные подушки, ноги оказываются перекинуты через Сашины бёдра, а руками он обхватывает Сашу поперёк груди. Ничего Илью не волнует — он бездумно жмётся ближе. С Сашиного плеча его голова приподнимается, и его нос задевает острую линию челюсти. Саша старается смотреть строго перед собой, но Илья столь настойчиво дышит на него, что приходится реагировать незамедлительным напоминанием: — У тебя свадьба через месяц. — Поцелуй меня. — На свадьбе, блядь, поцелуешься с женой. — Прости, — извиняется Илья тише и тянется ближе. Собравшись с силами, Саша хватает впившиеся в него пальцы, чтобы отцепить Илью от себя. Он ускользает от мягких губ и, едва находя в себе силы на вдох, отворачивается от Ильи как можно дальше. — Мне просто, — Илья часто моргает, прогоняя сонливость и переставая преследовать Сашу с таким упорством. — Мне нужно… Саша перебивает его: — Да с хуя… — Пожалуйста, — ответно перебивает Илья, — мне пиздец как нужен твой поцелуй. В темноте, на узком диване, они разговаривают тихонько — будто спящая рядом Каролина попытается расслышать каждое прозвучавшее между ними слово. Однажды пообещавший не разрушать жизнь Ильи, Саша пялится в пустоту — не знает, как теперь спасать и спасаться. — Всего один поцелуй, — настаивает Илья. — Ничего не случится. — Ты прекрасно знаешь, что случится. Илья опускает горячий лоб к его шее. Как бы далеко Саша ни отворачивался, он не делает главного — не уходит. И потому он обязательно проиграет — в их искажённом мире неизменно проигрывает тот, кто остаётся. — Я не остановлюсь на одном поцелуе, — пробует Саша пролить свет на проблему. — Пожалуйста, — вновь Илья тянется к его губам, — не останавливайся. Не в силах противостоять тёплым ладоням, оглаживающим грудь и скользящими к шее, Саша почти молит о благоразумии: — Не надо. Повернувшись к Илье, он бодает лбом его лоб — перенимает на себя его жар. Илья прерывисто дышит Саше в губы — сразу же закрывает глаза, но не рискует перейти последнюю черту. — Сука, я тебя сейчас так ненавижу, — обречённо скулит Саша, сотрясаясь от напряжения, в котором застывает всё его тело. — Я себя тоже. Откровение облегчает душу — Илья вдруг улыбается, испытывая желание признать это громче: он себя ненавидит. Но вместо повторения слов он первым дёргается вперёд, прижимаясь к губам Саши. От натуги у Саши вздрагивает голова — до пульсации в висках он силится отстраниться, однако сделать ничего не может. Илья не бросается на него пылко и страстно — потому что и сам боится. Сам стесняется того, кем становится рядом с Сашей, и того, что совершает. Но, неспособный остановиться, он всё равно ожидает ответного поцелуя. Перед Сашей Илья взаимно бессилен. Пристыдить Илью Саша мог бы на раз-два — это нетрудно. Достаточно будет встряхнуть его разок, и вся смелость иссякнет. Но насколько Саше неприятно выходить за рамки допустимого, настолько же ему приятно видеть Илью таким — сдавшимся и обо всём позабывшим. Можно подумать, что Саша для Ильи важнее даже норм морали — и тогда, возможно, Саша для Ильи важнее чего угодно. Собравшись с духом, Саша отвечает на поцелуй, не приоткрывая рта — он преподносит Илье короткое, симметричное и строгое прикосновение, после которого мигом отшатывается. — Один поцелуй, — тут же объявляет Саша, пытаясь отдышаться. Он прикрывает ладонью рот, точно надеясь спасти обожжённые лёгким касанием губы, и отпихивает Илью от себя, поднимаясь с дивана. — Всё блядь, пошли. Закроешь за мной. — Не так, — в полумраке кабинета Илья кажется столь растерянным, что Саше становится его жаль. Схватив Сашу за запястье, Илья тоскливо ноет: — Это же не поцелуй. Ты обычно… ты меня не так целуешь. — Илья, блядь. Первое, что перестаёт поддаваться контролю — руки. Саша выворачивает запястье из захвата и склоняется к дивану, хватая Илью за плечи. Он стискивает Илью грубо и сильно — вырывает из него тяжёлый, довольный выдох. Следом в твёрдости отказывают ноги — Саша валится на узкий диван вместе с Ильёй и придавливает его сверху. Когда он пытается остановиться, Илья обнимает его за спину, вжимая в себя и нашёптывая: — Ты так сильно мне нужен. Новый поцелуй затыкает Илье рот — чуть только Саша отрывается от ярко-розовых губ, Илья договаривает нервно и быстро: — Это же я ничего без тебя не могу. Горло Саши вибрирует тихим, скрипучим рычанием. Он целует опять — настолько чувственно, тягуче и плавно, что спирает дыхание. Сердце Ильи сжимается и не может отпустить напряжение. Руки смыкаются на Саше — не могут отпустить тоже. Беспрестанными поглаживаниями Илья добирается до плеч Саши и передвигается к шее, которую тщательно согревает в своих ладонях. Плотнее Саша наваливается на него сверху — затылок Ильи вжимается в диванную подушку, а губы Саши идеально ведут поцелуй, скользя с такой неистовой мягкостью, без которой Илья всё это время едва ли оставался живым. Илья первым проскальзывает языком между расслабленных губ, первым вжимается в Сашу тазом, первым стонет ему в рот. С недовольством Саша отдёргивается от него, но руки, обнимающие его шею, не позволяют уйти далеко. — Ну заори давай ещё, — хрипло обругивает его Саша, — Каролине же нас так плохо слышно. Илье совестливо до жути, но одно прикосновение широкой ладони к его бедру пускает по телу исцеляющий жар. Он воспринимает каждое движение так остро, будто струящаяся шёлковая ткань множит все касания — посмей Саша дотронуться до его кожи напрямую, Илья наверняка не выдержал бы и секунды такого контакта. Снова Саша пробует отстраниться — снова Илья его не пускает. — Ещё, — упрашивает Илья, подаваясь навстречу всем корпусом. — Мне нужно… я без тебя даже кончить не могу, Саш. — Сука, — с жаром рявкает Саша ему в лицо, забывая проконтролировать громкость голоса, — какая же ты девочка, бля, Илюха. Илья не спрашивает, почему — только подтверждает: — Твоя. И тянет Сашу на себя. Просить — это вообще тяжело. Просить Сашу, которого столько раз отталкивал — не просто тяжело, а мучительно стыдно. А выпрашивать помощи в разрядке, когда изначально о сексе не шло и речи… Илья краснеет и напружинивается так, что кровью наливаются даже его глаза — полопавшиеся капилляры он скрывает, плотно зажмуриваясь. С удовольствием он отдаёт всё внимание губам Саши, в которые тихо, просяще мурчит. Лоснящийся шёлк дорогой пижамы сминается под жёсткой хваткой. Рубашка Ильи задирается, пока Саша сжимает в руках его стройную талию — одна пуговица чуть не отрывается, когда Саша судорожно дёргает её в попытке расстегнуть. От затеи он быстро отказывается — вспоминает, что одно касание к бархатной коже груди лишит его здравомыслия. Он убирает руки подальше от торса Ильи и наибольшее, что себе позволяет — стиснуть в одной ладони его изящное запястье. Под Сашей Илья напрягается, ощутив на кисти нарастающее давление, которому он не захочет противостоять — захочет только впитать его до боли, до синяков. Вновь Саша останавливает себя самостоятельно — с трудом разжав руку, он переносит её выше и обнимает ладонь Ильи, вдруг становясь донельзя аккуратным. Он чувствует, как Илья выпрямляет пальцы, не решаясь переплести их с Сашей, но выпрашивая именно это. С осторожностью раздвинув его пальцы посильнее, Саша заполняет промежутки между ними своими — сплетает их руки в крепкий замок, одновременно сцеловывая с губ Ильи слабую дрожь. Большим пальцем Саша поглаживает его ладонь — Илья мешает ему оставаться нежным: сжимает руку так крепко, что от его хватки на светлой коже остаются розовеющие следы. Показывая пример сдержанности, Саша берёт Илью за вторую руку — обхватив ладонь, он сдавливает её крепко и надёжно, но всё же очень мягко. Для удобства он тянет обе руки Ильи наверх — фиксирует над головой, вминая их в диванные подушки. Дразняще Саша кусает яркие губы, а затем зацеловывает их, но ему приходится прерваться. — Подожди, — вздрогнув, Илья вжимается в диван затылком и пытается всё ненадолго прекратить. — Ты такой… — подбирая слова, он не находит ничего внятного и лишь беспокойно сжимается под Сашей. — Я сейчас… Отпустив руки Ильи, Саша широко распахивает глаза и подхватывает недоговорённое: — Ты щас кончишь? — Как только Илья кивает, Саша брюзжит: — Бля, только попробуй меня потом называть скорострелом. С грубоватой небрежностью Саша прижимает ладонь к шёлковым штанам в районе паха — член Ильи прощупывается через тонкую ткань столь отчётливо, что Саша решает уточнить: — То есть ты чувствовал себя настолько плохо, что решил сразу без трусов со мной встретиться? Стыдливо Илья прикрывает лицо освободившимися ладонями — на ум не приходит ни одно внятное оправдание. Проще согласиться, что никакого плохого самочувствия вовсе не было, чем разъяснять: Саша лечит его лучше безупречно подобранного лекарства. Прикосновения вынуждают Илью перенести обе руки от лица выше — впиться пальцами в подушку за своей головой. Тоска по этим прикосновениям была невыносимой, а их возвращение теперь нестерпимо. Интенсивность ощущений пускает по телу эйфорический трепет — просто потому, что Илью обволакивает Сашин запах; потому, что Саша трогает его своими идеальными руками; потому, что их губы вскоре ещё раз соприкоснутся. Именно в такие моменты Саша принадлежит Илье полностью — он не согласится оторвать от Ильи взгляда, даже если рядом начнут стрелять. Даже если стрелять будет сам Илья — прямо в Сашу. Саша охотно рассматривает, как от шумного дыхания под лоснящейся тканью беспокойно вздымается грудь. Зрение концентрируется на мелькающих в вырезе рубашки родинках — Саша облизывает пересыхающие губы, замечая за собой слабость: желания начинают перевешивать самоконтроль. Если он не поторопится вернуть Илью в реальность — сорвётся. Ведь Саша тоже не железный. Стиснув зубы, он надавливает на пах Ильи грубее — через глубокие вдохи прорывается голос, грозящий стать совсем звонким, если удовольствие станет хоть на толику сильнее. Уже сейчас постанывания Ильи до того пронзительны, что наверняка долетают до соседних комнат — Саша надеется, что этой ночью весь дом спит мертвецки крепко. Протянув свободную руку к груди, закрытой шёлковой тканью, Саша вдавливает подушечку среднего пальца в заметную выпуклость твёрдого соска. Подскочив вверх, Илья вжимается обратно в диван и взвизгивает: — Не трогай! — Да сука рот свой закрой, — рычит на него Саша, хотя отчётливо видит, что Илья не справляется. Убрав руку от груди Ильи, Саша обнимает его за затылок — отрывая его голову от диванных подушек, толкается языком в его рот, одновременно провоцируя и заглушая высокий стон. Синхронно Саша сжимает ствол его члена в ладони, через шёлк проходясь большим пальцем по головке. Илья не знает, кончает он от движений горячей руки, скользящей по нежной ткани, или от яркости поцелуя, которую дать ему способен один лишь Саша. Проблемы, мучавшей Илью столько времени, как не бывало — оргазм ощущается естественным и простым. Всё с Сашей естественно, пусть и не всё — просто. Мокрое пятно темнеет на шёлковых штанах — всем телом Илья расслабляется, и даже дрожь не трогает его мышцы, потому что ему спокойно настолько, насколько вообще может быть. — Правда в штаны спустил, — смеётся над ним Саша, спешно отстраняясь, — влажная ты сучка. Не разделяя веселья, Илья тянется за ним следом. Он хочет целоваться дольше — до крайней степени головокружения, до кислородного голодания. Хоть до пёстрых галлюцинаций — Илья ничего не испугается. — Пиздуй в душ, — одёргивает его Саша, игнорируя предложенный поцелуй и живо поднимаясь с дивана. — Нет! — Илья немедленно подскакивает за Сашей. — Не уходи. — У тебя вообще башка не работает. Затуманенные глаза Ильи, блестящие и слегка покрасневшие, стремятся произвести гипнотический эффект — избегая зрительного контакта, Саша толкает Илью в сторону ванной, находящейся в этой же комнате. — Спасибо мне потом скажешь, — подгоняет Саша, провожая Илью до двери. — Ты хоть представляешь, как тяжело тебя беречь, Илюх? В дверном проёме Илья разворачивается к Саше — думает высказать свою благодарность, но его перебивает настойчиво жужжащее в уме осознание: в его безупречной жизни не существует никого и ничего идеальнее Саши. Притом, что Илья знает о каждом его недостатке. Притом, что никто не выводит из себя так сильно, как это порой делает Саша. При всём — идеален лишь он. Идеальнее той жизни, которую Илья кропотливо выстраивал годами. Идеальнее всех ровных чувств, которые он испытывает к будущей жене. Идеальнее Андрея, мамы с папой и самого Ильи. Саша ходит без маски, которую в приличном обществе принято натягивать для красоты — Саша рискует быть самим собой, и ничто не может быть привлекательнее этого. Вместо признания Сашиного совершенства вслух, Илья опять к нему тянется, но Саша отбивается от его рук и запихивает Илью в ванную комнату, плотно закрывая за ним дверь. Оставшись в одиночестве, Илья выдыхает. Он выбирается из запачканных штанов под аккомпанемент бьющихся в висках мыслей. Встряхивая волосами, он заглядывает в зеркало — вид у него непрезентабельный. Илья краснее рака, встрёпанный и с зацелованными губами; глаза мерцают странным, необычным блеском. Пока умывается, Илья поглядывает в отражение с подозрением — уж слишком он себе незнаком. Он хорошо осведомлён о масштабах собственной жадности, но впервые он смотрит монстру прямо в лицо — видит, сколь явно жадность владеет им. Она управляет Ильёй как куклой, натянутой на руку — двигает его тело, едва он оказывается с Сашей наедине. Жадность звучит за него, стоит только разомкнуть губы. Невозможно быть одновременно хорошим человеком и таким жадным — Илья и сам это понимает. Но, несогласный с собой мириться, он отворачивается от чуждого ему отражения. Илья надеется избавиться от накатывающей тревоги, но под прохладными струями душа к нему постепенно возвращается дурнота. Сполоснувшись, Илья неаккуратно вытирается полотенцем, находит нижнее бельё в ящике под раковиной и, надев его, забирается в рукава шёлковой рубашки. Он ещё раз останавливается перед зеркалом — смотрит на блестящее от влаги тело, на мокрые кудри и до сих пор румяные щёки. Чёрный шёлк столь утончённо гармонирует с тёплым оттенком его кожи, что Илья решает не просто оставить вырез поглубже — он не застёгивает рубашку вовсе. Его ведёт в сторону двери — ему необходимо попасть в объятия Саши сию секунду. Он нажимает на ручку и бездумно идёт вперёд — как под гипнозом он шагает до тех пор, пока не оказывается перед Сашей, сидящим на диване и безучастно глядящим себе под ноги. Поднимая взгляд с пола, вначале Саша фокусируется на голых икрах Ильи — тут же понимает, как трудно ему сейчас придётся. Когда он, перенося внимание выше, обнаруживает перед собой не менее голые колени, внутри него просыпается тяжёлый зуд. С приходом лета Саша перестал расчёсывать себя до ярких полос — казалось, пошёл на поправку. Но Илья не позволяет ему и эту крупицу автономии — Илья не примет подобного исцеления. Под изучающим взглядом Саши Илья плотнее сводит ноги — с бешеным вниманием Саша всматривается в то, как смыкаются его мягкие бёдра. Бороться с нахлынувшими воспоминаниями гораздо сложнее, чем Саша предполагал. Желая поскорее перестать пялиться на чрезмерно привлекательные ляжки, он смотрит выше. О чём жалеет, потому что выше — лишь тесные боксеры и полуобнажённый торс, едва ли скрытый за расстёгнутой рубашкой. Убийственно всё: хорошо знакомая россыпь родинок, блеск влажной кожи, приоткрытая нежная грудь. Но хуже — запах. Вишня, до тяжести сладкая и до боли любимая, обволакивает горло привкусом близости. Саша проводит ладонями по своим коленям — сжимает пальцы на джинсах и, пытаясь успокоиться, в отчаянии заглядывает Илье в лицо. — Прикройся ты нахуй. Смутившись надрывной хрипотцы прозвучавшего голоса, Илья поднимает руки, чтобы поправить волосы — края рубашки распахиваются на его торсе ещё сильнее. С резкостью Саша откидывает голову назад, а затем отодвигается подальше — к спинке дивана. Всё это не похоже на реальность. Не может Илья в реальности так к нему подойти — почти раздетый, когда неподалёку спит его будущая жена. Всё это страшнее, чем злая шутка — это полноценная, масштабная атака на попытку Саши остаться человеком, за которого ему не будет стыдно. — Ты вынуждаешь меня сказать это. — Саша отрывисто вздыхает, прежде чем объявить непотребное: — Я не буду ебать тебя, пока твоя невеста спит рядом. — Д… да я же и не прошу. — Хули ты тогда так вырядился? — Когда Илья беспомощно округляет глаза, не понимая вопроса, Саша косится на него и поясняет: — Ты голый! — Можешь тоже раздеться. — На хуй иди. Слюна не хочет стекать по напрягшейся глотке — Саша рискует подавиться, когда заглядывается на бёдра Ильи и замечает на них поблёскивающие капли воды. Голодно облизываясь, он подавляет в себе потребность увлажнить губы не с помощью слюны. Откинувшись на спинку дивана, Саша сдавленно негодует: — Смотреть на тебя невозможно. Он умеет отказывать — но какой ценой! До боли он стискивает кулаки, а Илья, нисколько его не щадя, подходит совсем близко. Вновь Саша уводит обречённый взгляд в красивый, светлый, натяжной потолок. Но потолок проигрывает Илье во всём — Илья и краше, и светлее. И тоже может быть натянут. — Ну давай, нападай, — бубнит Саша обессиленно. — Чё ещё придумаешь? Илья склоняется к нему — жаждет поймать отстранённый взгляд, но Саша непреклонно отворачивается. Страдальчески кривя губы, он слушает вкрадчивый шёпот Ильи: — Ты можешь сделать со мной что угодно. Что захочешь. Я буду тихим. — Пиздёж. — Заткни мне рот. — Одним коленом Илья встаёт на диван и одной рукой упирается Саше в плечо. — Тогда ты сможешь сделать даже то, что мне не понравится. Отрывисто вздыхая, Саша старается не моргать — чтобы зрение поскорее помутилось. Только так можно будет скрыться от Ильи — хотя бы внутри самого себя. Невидяще пялясь в потолок, Саша складывает ладони под свои трясущиеся в напряжении бёдра и пытается выяснить: — Ну и как далеко ты предлагаешь мне зайти? С осторожностью он переводит взгляд на Илью, и ему быстро приходится вспомнить, в каком он сейчас положении — нависнув над ним, Илья слишком чётко напоминает, где находится Сашино место. Подёргиваясь на диване, Саша сжимает зубы, когда слышит от Ильи исправление: — Не далеко, а, скорее… как глубоко. — Илья-а, — излом Сашиных бровей выдаёт каторжное мучение, — тебя пороть надо. — Займись. Второе колено Ильи оказывается на диване — он усаживается на бёдра Саши и мягко обнимает его за шею. Избежать зрительного контакта теперь труднее — Илья затягивает Сашу в себя, как болото. — Представь, как будет… п-приятно, — собственное суматошное дыхание перебивает Илью, но с упорством он договаривает, — если ты сейчас… будешь во мне. Просить Сашу что-либо представить — верх жестокости. Его фантазия работает живо и ярко — по нескольким словам Ильи она выстраивает картину из множества ощущений, которые кажутся почти осязаемыми. Что страшнее — Саша представляет не только своё удовольствие, но и удовольствие Ильи, которому он однозначно сможет сделать очень приятно. Саша глубоко вдыхает. Язык так и чешется — требует пуститься в подробные расспросы о том, чего ещё Илья от него хочет: в каких позах, как долго, сколько раз за ночь. Саша может заставить Илью обличиться гораздо сильнее — может вынудить его рассказать нечто куда более непристойное, чем всё, что звучало ранее. Но своим красноречием Саша не пользуется — он только грубовато бросает: — Ты ненормальный. На эту чёрствость Саша ожидает закономерной обиды. Он смотрит на Илью настороженно, с трудом удерживая свои руки на диване и глубоко впиваясь сильными пальцами в светлую обивку. Илья же, будто вовсе Сашу не услышав, с нежностью проводит ладонями по его загривку. Когда мягкие руки принимаются аккуратно массировать шею, то и дело будто случайно сжимаясь на горле, мышцы Саши судорожно напрягаются — кадык подскакивает вверх и опускается вниз по гортани. Беспрестанно подёргивая коленями, Саша язвит натянувшимся голосом: — Видимо, Кокошка со своей миссионерской позой тебя совсем не удовлетворяет. Да? Илья легко смеётся, и от его улыбки не получается отвести глаз. Любуясь, Саша успевает пожаловаться: — Ты в курсе, что твой Андрей ко мне в друзья набивается? Это ты его попросил? Вдруг оборвав свой смех, Илья опускает руки к Сашиным плечам — оглаживает их и жалуется тоже: — Я попросил его помогать, а он… он только каждый раз спрашивает, как у тебя дела. — Илья красиво закусывает губы, и Саша по инерции к ним тянется, но вовремя себя останавливает. Илья ябедничает дальше: — И он психологов мне предлагает. Постоянно! — Так и пошёл бы. Может, тебе стало бы лучше. — Лучше мне станет, если ты меня… — потянувшись вперёд, Илья настырно трётся о Сашу всем телом. Ощутив под своей пятой точкой немалое возбуждение, он убеждается: — Ну ты же тоже хочешь. Или мне кажется? Саша отрывает безвольные руки от дивана — скользнув вдоль бёдер Ильи, сминает в ладонях его ягодицы и вжимает его в себя плотнее, чтобы доказать: Илье не кажется. От давления, которое сам же создал, Саша бессильно закрывает глаза. С тихим постаныванием Илья содействует ему, выгибая спину и потираясь о его пах. — Я бы схватил тебя за твою блядскую пижамку и разорвал. — Делай. Скаля зубы перед оголтелой уверенностью Ильи, Саша шепчет ему в губы низко и хрипло: — Бедный маленький Илюша. — Он оглаживает прогиб поясницы и снова сжимает в руках мягкие ягодицы, заглядывая в лицо Ильи со всем вниманием. — Почему Кокошка вообще хотел защитить тебя? Ты же просто мечтаешь оказаться испорченным. Густая поволока застилает Илье глаза — даже не пытаясь соображать, он с особой остротой воспринимает каждое слово и действие Саши. На удобных бёдрах он в нетерпении возится, пока Саша гуляет ладонями по его телу — тискает талию, проводит вдоль лопаток и по плечам, зарывается Илье в волосы. Отрывисто целуя его улыбку, Саша заканчивает мысль: — А я мечтаю быть тем, кто тебя портит. — Ты не портишь. — Илья тоже касается волос Саши: пропускает короткие прядки между пальцами, по-детски радуясь тому, как приятно они щекочутся. — Ты всё делаешь… правильным. Илья проводит ладонью по затылку Саши против роста волос и погружает его в неторопливый поцелуй. В ответ растрепав его влажные кудри, Саша пробирается под шёлковую рубашку — стягивает её с плеча Ильи на пару сантиметров и дотрагивается пальцами до обнажившейся медовой кожи. — А это правильно, что золотой мальчик из-за меня так дрожит? — довольно щерится Саша, как только Илья отпускает его из осторожного поцелуя. Заметная дрожь предвкушения охватывает Илью всё сильнее — слушая низкий голос, обращённый к нему одному, Илья наслаждается безраздельным вниманием Саши и увлечённо ожидает от него большего. Свои следующие слова Саша направляет Илье в висок: — Гораздо правильнее, когда я трясусь в твоих руках. Его губы целуют румяную кожу, прикусывают хрящик пылающего уха. Продолжает Саша ещё тише: — Правильнее, когда я боюсь, что ты вцепишься в мою глотку и потеряешь контроль. Робея, Илья обнимает Сашу поперёк шеи и спрашивает, глядя куда-то вниз: — Ну почему ты такой мазохист? — Наверное, потому что ты такой садист. — Я не… Не позволив себе высказать возражение, Илья крепко задумывается. Саша стаскивает с себя обе его руки — сжимает его ладони и подносит к своим губам, напоминая: — Я хочу, чтобы ты убивал меня вот этими бархатными ручками. По очереди целуя костяшку каждого пальца, он слушает несчастное хныканье Ильи: — Я тоже хочу… Пока Саша не успел наговорить чего похуже, Илья отнимает от него руки и закрывает его рот своими губами. Он не рассчитывает силы — впивается в Сашу с пылкой жадностью. Саша придерживает Илью за талию, когда тот вырастает над ним, давя глубоким поцелуем сверху. С охотой Саша запрокидывает голову, подставляясь — Илья наседает, а Саша ощупывает его нежное тело, окрепшее и постройневшее за последнее время. Стоит Илье оторваться от его губ, Саша самодовольно интересуется: — Ты без меня реально кончить не можешь? — Дождавшись от Ильи стеснённого кивка, Саша поощрительно сминает в руках его ягодицы. — Ну какой ты у меня верный, Илюша. «Верный» — это слово-насмешка, но при всей его иронии не отнять: Илья почти не помнит, каково кончать без Саши. И он не уверен, что вообще хотел бы без него кончать. — А как ты дрочишь? — Саш, — улыбается Илья, скрывая взгляд за ресницами. — По-обычному. По… по-разному. Но всё равно не могу закончить. Не мог. — В следующий раз сразу ко мне приезжай. Саша целует трепещущие ресницы, вгоняя Илью в краску ещё сильнее. Стыдливо Илья закусывает губы и ёрзает на его бёдрах, спрашивая: — Предлагаешь просто использовать тебя для своего удовольствия? — Нет, — усмехается Саша. — Хотя какой там «использовать»? Тебе что от меня понадобится, чтобы кончить? Один поцелуй, да? Зажмуриваясь, Илья воображает возможность заполучить Сашин поцелуй в ту же секунду, когда ему потребуется оргазм, и по его телу разливается томление. — Бля-я, — протяжно ноет Илья, — я же правда кончу, если ты просто поцелуешь меня. — Опять себе в штанишки? — Саш. Неумолимо Илья тянется к мелькающему между сухих губ языку — старается поймать его и заманить в свой рот. С нетерпением он ластится к Саше — добившись взаимного поцелуя, он переключается на Сашино лицо и мелкими чмоками рисует дорожку на его щетинистом подбородке. Спустившись ниже, Илья оставляет под линией его челюсти маленький алый след — пленительно смотрит на тонкую шею, изнывая от желания уделить ей как можно больше внимания. Илья прижимается губами к вздрагивающему кадыку и горячо дышит на светлую кожу в ожидании того, что Саша вот-вот сорвётся и набросится на него без всякой жалости. Но ответными касаниями Саша его не балует — стиснув зубы, он принимает ласки и лишь придерживает Илью за спину. Илье приходится напоминать: — Я очень сильно хочу… — Ну вот выберешь меня, — мягко улыбается Саша, — и получишь всё, что захочешь. Хлопая глазами, Илья вопросительно изгибает брови: — Как выберу? — Отменишь свадьбу, — подсказывает Саша, — расскажешь обо всём Каролине. Поражённый таким ультиматумом, Илья вскакивает с бёдер Саши — он пересаживается на самый край дивана и хочет прямо сейчас показать, что способен становиться холодным не только на людях. Но грош цена такой жадности, которая отступает перед недовольством — голова Ильи упорно клонится к Саше вместе со слабо пошатывающимся телом. Стоит Саше подсесть ближе, Илья падает на его плечо и звучит не беспристрастно — разбито: — Ты мне откажешь, даже если сегодня наш последний раз? — Да у тебя каждый раз последний, — одёргивает его Саша, — и где мы вечно оказываемся? Всё повторяется. Расстроенный трезвостью Сашиного ума, Илья и сам становится серьёзнее. — Я не могу тебя выбрать, — напоминает он. — Моя жизнь… я же строил её, ну, всю свою жизнь. Голова Ильи, лежащая на Саше, приподнимается и опускается, потому что Саша спокойно, почти равнодушно пожимает плечами. Илья спешит загладить сказанное: — Но я правда хочу, чтобы ты остался со мной. Ещё одно пожатие плеч приподнимает его голову. — Ну пожалуйста, Сань, — Илья стучится лбом о поднимающееся плечо, а затем губами обводит оставленный на нём светлый шрам. — Не оставляй меня. — Да я бы ни за что не оставил, — честно говорит ему Саша, — но ты сам уходишь. — Не ухожу, — сидя сбоку, Илья льнёт к Сашиному плечу, напрашиваясь на объятие. Как только Саша обхватывает рукой его талию, Илья выдыхает: — Я сейчас дома. — Не притворяйся таким хорошим, Илюх. Ты можешь уйти и из дома. Несмотря на тяжесть взаимного непонимания, Саша обнимает Илью крепче, позволяя тому разлечься на плече со всем комфортом. В полумраке Саша рассматривает стену, с которой на них смотрят любимые аниме-персонажи Ильи. Наруто вряд ли одобрил бы их путь. Без всякого энтузиазма Саша уточняет: — Ты предлагаешь мне всю жизнь трахать тебя за спиной у жены? Не получив ответа, Саша догадывается, что именно это Илья и предлагает — просто ему не хватает наглости, чтобы произнести это вслух. — Не могу же я просто быть с тобой, — сетует Илья на своё бессилие. — Но и без тебя я… И что мне тогда делать? — Выбирать, Илья! — голос Саши на тон повышается и звенит стальными нотками. — Кто за тебя может всё решить? Сжавшись от громкого окрика, Илья качает головой — проезжается виском по Сашиному надплечью. — Ну почему я должен решать, — мямлит он, точно ребёнок, в самом деле не разумеющий общего мироустройства. Даже кипя от злости, Саша не может стряхнуть Илью с себя и уйти. Сдерживаясь, он только склоняется к пушистой макушке и чмокает подсохшие кудряшки. — Потому что я своё решение давно уже принял, дебил. Твоя очередь. — Это нечестно. Полный грусти, Илья поворачивается — утыкается носом Саше в шею. Саша перебирает в пальцах его светлые волосы, и Илья, проурчав нечто недовольное, сползает вниз — размещается на бёдрах Саши, укладываясь на них так удобно, словно что-либо решать в ближайшем будущем он не намеревается точно. Да и куда бы ему торопиться — Саше всё равно не хватит духа, чтобы его покинуть. Когда Илья, уместившись на Сашиных бёдрах, начинает беспокойно вертеться, Саша прикрывает глаза и устало ему угрожает: — Будешь возиться, я тебя всё-таки выебу. — О не-ет, — фальшивит Илья, — как стра-ашно. От этой глупой прямолинейности Саша прыскает в воздух громким смешком: — Разлука реально превращает тебя в шлюшку. — Это ты меня превращаешь. Саша зарывается в пушистые пряди и с раздражением их взлохмачивает. Возбуждение почти не мешает ему мыслить трезво — боль от невозможности остаться рядом отрезвляет его чересчур сильно. Но и эту боль Саша потерпит. Отпустив волосы Ильи, он проводит подушечками пальцев по его щеке — соединяет родинки невидимыми рисунками. Навстречу ласке Илья подставляет шею — прислушиваясь к его желанию, Саша помещает ладонь поперёк его горла и не стискивает, но мягко сжимает, точно накладывая бинт на то место, где Илью обычно душит обруч молчания. Оставив одну руку на его шее, Саша поглаживает большим пальцем пульсирующую под кожей яремную вену. Второй рукой он вновь касается светлых волос и лениво перебирает их, закрывая глаза. Уложив затылок на спинку дивана, Саша на время отпускает тревоги. За несколько минут, проведённых в сильных руках, Илья совсем расслабляется — сосредотачиваясь на стуке собственной крови под пальцами Саши, он теряет и страхи, и сомнения. Илья не соврал — сейчас он по-настоящему дома. Его нещадно клонит в сон, и он не может не попросить: — Полежи со мной. Саша вздрагивает — задремал. Но ни на секунду не переставал удерживать Илью в своих руках. — Не, меня рубит. — Пять минут полежи. Илья поднимается с его колен — без поддержки Саши слабо пошатывается. Он тянет Сашу за руку и направляет его к диванным подушкам, заставляя лечь. — Да блядь, я серьёзно. Я усну, и Каролина ахуеет утром. Саша спорит, но слушается — вытягивается вдоль узкого дивана. Чтобы обозначить своё негодование, он намеренно занимает всё свободное место — улёгшись на спину, не оставляет Илье возможности пристроиться под боком. Эту проблему Илья решает запросто — он опускается на Сашу сверху: прижимается щекой к его груди и, вслушавшись в до сих пор взволнованное сердцебиение, придавливает Сашу весом своего изнурённого тела. Под ним Саша жалуется: — Не могу тебе отказать, сучонок. — Почему не «котёнок»? — обижается Илья. Не сдерживав улыбки, Саша успокаивает его мягким шёпотом: — Котёнок. Хотя сейчас Илья меньше напоминает котёнка, и куда больше — кутёнка. Саша не понаслышке знает, как истошно щенята требуют к себе внимания и как просятся на ручки. Илья размякает хлеще печенья, которое Саша заглатывал на съёмках — изо всех сил он тешится надеждой, что Саша и сам сожрал бы его, как то печенье или как Биг Тейсти без лука. С упорством, неподобающим взрослому, разумному человеку, Илья выясняет: — Твой котёнок? У Саши в уголках глаз собираются улыбчивые морщинки — тон окрашивается ласковой снисходительностью: — Как же сильно ты хочешь быть моим. Оставаясь недовольным полученным ответом, Илья запрокидывает голову к лицу Саши и пунцовеет, но не унимается: — Я только твой? — Только мой, — нежничает Саша. Ему бы хотелось поддеть Илью — напомнить: «Ещё Каролинин», но язык не повернётся. В итоге его слова, пусть и бывшие обязательными, снова окажутся пустыми. Услышав то, что было ему необходимо, Илья отключается со скоростью света — подобное не удавалось ему с самой Японии. Под его виском сильно колотится Сашино сердце — ему не мешают ни ворчание Саши, ни тычки в щёку и в бока. Илья хочет спать и хочет быть с Сашей — больше не хочет ничего. Очень скоро Саша бросает попытки его разбудить. Он обнимает Илью обеими руками — гладит по лопаткам и мечтает обрести, наконец, возможность снова уснуть рядом с ним. Утомлённое сознание цепляется за тёмное пространство коридора, простирающееся за открытой дверью — Саша с Ильёй и не потрудились сокрыть свои преступления. В деталях Саша вспоминает, что именно он делал с Ильёй и как близко всё это время находилась Каролина — в неловкости он дёргает головой. Перед невестой Эксайла хочется извиниться. А самый правильный вариант настоящего, искреннего извинения — уйти. Не только из квартиры, но и из жизни Ильи. — Серьёзно, надо прекращать это, — проговаривает Саша негромко. Ему не хочется, чтобы уснувший Илья его слышал. — Не могу я, бля, столько врать. Продолжим, и клянусь, я хуйни натворю. Набухаюсь на твоей свадьбе и что-нибудь устрою. Он утешающе гладит Илью по плечам, массирует его шею и затылок — Илья мирно сопит на его груди, млея под чуткими прикосновениями. Доверив пустоте исповедь собственного бремени, Саша даёт им с Ильёй ещё пару минут наедине — в конце концов тормошит Илью, вынуждая того разомкнуть тяжёлые веки. — Всё, я пойду. Вставай давай. Не разбирая, где сон, а где реальность, Илья приподнимается над Сашей — целует его в шею, мурчаще вздыхает у уха и, лениво ткнувшись в его губы, укладывается на прежнее место. — Так говоришь… — Илья широко зевает и, пока смыкает челюсти, прикусывает Сашину грудь через майку. Саша айкает — Илья отпускает мягкий укус и уличает Сашу: — Тебе как будто не хватит сил столкнуть меня. Физических сил Саше, конечно, хватит. А вот моральных… — Не хватит. Игнорируя отчаянные попытки Саши бороться, Илья мягко трётся о него щекой и постепенно затихает. — Я щас усну. — Не засыпай, — просит Илья, — Каролина же увидит. — Ну пусти меня тогда. Ненадолго задумавшись, Илья отзывает совсем тихо: — Не пущу. Не описать, насколько Саша боится столкнуться с чужой невестой — не хочет, чтобы она узнала, как глубоко в него впитался запах сладкой вишни. Не в силах скинуть с себя Илью, Саша смиренно признаёт две вещи. Первое: настолько грязным он не чувствовал себя никогда. Второе: это впрямь должно прекратиться. — Полежи ещё пять минут, ладно? — уговаривает его Илья. С болью принимая расползающуюся по нутру нежность, Саша приподнимается на диване, чтобы коротко поцеловать Илью в макушку. Ради него Саша может потерпеть даже своё безнадёжное уродство. Поёрзав, Илья морщится и протягивает руку к спинке дивана — достаёт оттуда пушистый плед и заворачивается в него, укладываясь обратно Саше на грудь. Становится жарко, но Сашу волнует другое: — Что за плед? — поглаживая спину Ильи через толстый ворс, он зевает. — Уже его видел, как будто. — Андрей зачем-то мне отдал. Это из его квартиры. — А. Сожги его нахуй, — предлагает Саша сонливо. — Я это про Андрея. Ворс пледа приятно нагревает ладонь, а вес Ильи на груди, пусть и мешает делать глубокие вдохи, ощущается необходимым. Надёжно прижатый к диванным подушкам, Саша слабо моргает. — Как же ты раскабанел, — подкалывает он вяло. — Раскачался, — поправляет его Илья. — И куда тебе столько мышц? — Чтобы тебя держать крепче. А то ты… Зазевавшись, Илья просовывает руку под Сашину майку и бездумно укладывает ладонь на его грудь, сжимая её, как мячик-антистресс. Довольно разулыбавшись, он договаривает: — Ты слишком любишь сопротивляться. Через плед Саша оглаживает поясницу Ильи и уводит руку ниже — приподнимается, чтобы уместить свою ладонь на его мягкой заднице и в отместку сжать её. Это напрасно — Илья горячо выдыхает в его грудь, и Саше приходится сейчас же перестать его лапать, а заодно выпихнуть руку Ильи из-под своей майки. Илья не сопротивляется — вновь задрёмывает. В голове у Саши туманится. Он долго елозит на месте, ожидая уменьшения скопившегося возбуждения — то и дело набирающая твёрдость эрекция толкает Илью в живот, но ото сна его не отвлекает. Через десять минут Саша оказывается убаюкан мягким сопением и приятным ароматом Эксайловского геля для душа. Понемногу проваливаясь в небытие, он боится: если уснёт сейчас, приснится ему что-то настолько опошленное, что из этой квартиры ему самому придётся убираться в заляпанных штанах. Провожать его будут, конечно же, осуждающие взгляды как Ильи, так и Каролины. Не возникает сомнений — по чьим бы правилам Саша ни постарался сыграть, он ошибётся. Уйдёт он или останется, смирится или начнёт ругаться, сам признается Каролине или продолжит стоять за её спиной — не имеет значения. Он в любом случае будет виновен. И это, пусть утомительно, зато очень привычно. У Саши в душе может остаться с сотню нестираемых полос, однако во вкус он войдёт неизменно. Опасно давать ему власть становиться подонком — такая власть развращает не меньше, чем всепрощение. Раздосадованный мыслями о собственной обречённости, Саша теряет решимость. Бороться с Ильёй ради его же блага — работа тяжёлая и, к тому же, неблагодарная. Саша треплет его за шею, пытаясь в очередной раз напомнить, что он должен покинуть дом, в котором совершенно лишний. Не добудившись Илью осторожными касаниями, Саша понемногу стягивает с него плед. Когда подарок Андрея падает на пол, Саша плотно обхватывает Илью — подменяет ворсистый плед теплом своих рук. На секунду он позволяет себе забыться в нежности медовой кожи и пушистости светлых волос. Илья накрепко вплавляется щекой в его расширяющуюся и сужающуюся от ровного дыхания грудную клетку. Обоюдный покой сладок и столь глубок, что следующее решение не заставляет себя ждать: Саша закрывает глаза, отдаваясь поражающему тело умиротворению. В этом доме он чужой, но возле Ильи он всегда на своём месте. Вопреки опасениям, Саше ничего не снится. Ночь проявляет к нему милосердие: придавленный к узкому дивану, Саша спит спокойно — отдыхает душой и телом. Так он отсыпался бы целыми сутками — проводил бы все свои редкие выходные, лёжа с Ильёй в обнимку. — Эй, — мешает мягкий голос его безмятежности, — всё нормально? — А? — Саша дёргается от неожиданного вопроса, вырывающего его из блаженства. — Всё хорошо. — Он открывает глаза, но всё перед ним расплывается в ярком утреннем свете. Невпопад он дополняет: — Ага. — А что у вас тут?.. Преодолевая желание проспать свой выходной, Саша широко зевает и сосредотачивает зрение — перед лицом он обнаруживает светлую макушку, а, повернув голову вбок, он видит Каролину. Его сердце, перевернувшись в кульбите, замирает — сам Саша замирает тоже. Невозможно с ходу понять, как поступить, чтобы спасти разом и Илью, и Каролину, и себя. Держась за чашечку утреннего кофе, Каролина в беспокойстве отводит за ухо прядь тёмных волос. Заспанная, в пижамных штанах и домашней майке, она смотрит на Сашу не строго, но выжидающе — явно рассчитывает на объяснение. Кое-как соображая, Саша силится собраться — для начала оценить ситуацию, но его язык шевелится быстрее извилин: — Да Илюха полежать с ним попросил. И уснул вот. — Понятно. — Она с сомнением смотрит на Илью, придавившего Сашу к дивану. — А мне показалось, я слышала, как вы ругались. — Да наверное там… — Саша тяжело сглатывает, не помня, звучали ли их громкие моменты как ругань. — Твой жених меня злил просто. — Зачем? — растерянно улыбается она. — У него свои какие-то цели. Обратив взгляд на Илью, Саша приподнимает руку, чтобы сдвинуть пушистые кудри с его лица. Под пристальным вниманием Каролины он успевает остановиться. Напряжённо скрючив пальцы, Саша насилу возвращает руку на диван и неестественно вытягивает её вдоль тела. Каролине он сообщает нескладно: — Мы потом помирились. Прости, если разбудили. — Ещё и на кухне за собой не прибрали, — сетует она устало. — В следующий раз хоть предупреждайте, что у вас ночные собрания. — Не парься. Это вряд ли повторится. Выдыхая забивший лёгкие воздух, Саша гадает, заподозрила ли Каролина неладное. Она не подаёт виду — лишь делится, что Илья приболел в последнее время. Рассказывая, она шагает к диванчику. Каролина уверенно тянется к Илье, преследуя цель то ли разбудить его, то ли коснуться в жесте материнской заботы, но ей приходится остановиться. Раньше, чем она успевает дотронуться до Ильи, руки Саши сжимаются вокруг него плотным кольцом. Почти себя не контролируя, Саша грубовато сдавливает его, пытаясь спрятать, и Илья отзывается на это касание — повозившись, перекладывается с груди Саши повыше. Саше неловко признавать это, но чувствует он себя так, словно на Каролину вот-вот зарычит. Пока он нервно скалится, Илья умещает голову в районе его ключиц. Сашин подбородок упирается в пушистую макушку — пара волнистых волос цепляется за его щетину. Заметив каждое из этих микродвижений, Каролина отступает, так и не дотянувшись до Ильи — она отдёргивает руку к чашечке кофе и шагает назад. Саша тоже торопится убрать свои руки — делает вид, будто он обнял Илью совершенно случайно. — Приготовить тебе что-нибудь? — вежливо интересуется Каролина, отходя к коридору и оборачиваясь в дверном проёме. Илья, ощутив, как тесное объятие перестало сжимать его, резко вскидывается. Приподнимаясь на руках, он долго моргает — найдя Сашу прямо перед собой, он принимается упрашивать: — Ну не уходи, Сань. Саша сразу распознаёт в его глазах те самые сердечки. Точно так же Илья смотрел на него в Японии, когда они были вдвоём — когда Саша был первым, что Илья видел при пробуждении, и когда пересечение их взглядов замедляло время и вытесняло реальность. Под взором своей невесты Илья, ничего вокруг не замечая, потеряно тянется к Саше. Каролина не может увидеть, как Илья вытянул свои губы — она наблюдает только его шевелящийся затылок и замешательство, отражающееся на лице Саши. У Саши достаточно времени, чтобы отреагировать на бездумную нежность Ильи, за спиной которого Каролина делает крадущийся шаг к дивану. Она выглядит настороженно, пытаясь понять, что именно хочет сделать её жених. — Илюх, — вздыхает Саша, натягивая улыбку перед тихо приближающейся Каролиной. Повернувшись к Илье, Саша разглядывает его помятую после сна щёку и пугается его неумолимого стремления навстречу. Илья размыкает губы — Саша переводит взгляд на остановившуюся в двух шагах Каролину. Время кончается — пора выбрать наименее странный способ привести Илью в себя. Виновато покачав головой, Саша принимает самое простое решение: он подаётся вперёд, чтобы ответить на предложенный ему поцелуй.