За гранью

Автобус качало на поворотах. За окнами проплывали огни ночного города, желтые фонари, светофоры, витрины закрытых магазинов. В салоне было тихо. Команда возвращалась после матча против Нави, и усталость накрыла всех, тяжелая, вязкая, после нескольких часов на сцене. Мирослав сидел у окна, откинувшись на спинку кресла. Свет от фонарей скользил по его лицу, вспышка, тень, снова вспышка. Он смотрел на улицу, но мысли были не там. Рядом устроился Даня, еще когда садились, он выглядел выключенным: глаза красные, плечи опущены, движения замедленные. Матч выжал из него все. Он почти не разговаривал, только молча и медленно забирался на задний ряд, куда они всегда садились вместе. Боря обернулся через проход, заметил их. — Мир, вы куда с Даней садитесь? — Мы на самый дальний, — ответил Плахотя, бросив короткий взгляд на Даню. Боря кивнул и отвернулся. Никто уже не спрашивал по отдельности. Все знали что их не разлучить. Автобус тронулся. Город за окном поплыл быстрее, огни сливались в полосы. В салоне погасили верхний свет, осталось только тусклое освещение над водителем и блики фар встречных машин. Кто-то включил наушники, кто-то уже спал, привалившись к стеклу. Андрей впереди что-то тихо обсуждал с Борей, слов было не разобрать Мирослав почувствовал тяжесть на плече. Обернулся, Даня спал на его плече. Глаза закрыты, ресницы чуть подрагивали, дыхание медленное и глубокое. Волосы растрепались, упали на лицо, и одна прядь прилипла к виску, было душно, кожа слегка вспотела после матча. Губы приоткрыты, руки сложены на коленях, пальцы расслаблены. Мирослав смотрел на него в полумраке. Салон был почти темным, только оранжевые блики от уличных фонарей пробегали по лицу Дани, осветят на секунду и снова тень. Тихо гудел двигатель, где-то спереди негромко играла музыка из чьих-то наушников. Он легко ухмыльнулся уголком губ. Правая рука сама потянулась к руке Дани. Пальцы коснулись тыльной стороны ладони, кожа была прохладная, гладкая. Мирослав начал поглаживать ее, медленно, едва ощутимо, большим пальцем проводя по костяшкам. Ему хотелось скрестить их пальцы, переплести, сжать. Хотелось наклониться и поцеловать Даню в лоб или прямо в эти растрепанные волосы . Он представлял это ясно, почти физически: как наклоняется, как касается губами, как чувствует запах геля для душа и что-то еще, что-то свое. Но он не пошевелился. Никогда бы такого не сделал, зная что это не "взаимно" Даня облокотился на него случайно. Просто устал, просто заснул в неудобной позе, просто Мирослав оказался рядом. Ничего больше. Так он себя убеждал, продолжая гладить чужую руку легкими, почти невесомыми движениями. Автобус качало, за окном мелькали огни, и Мирослав сидел неподвижно, боясь потревожить. --- — Дань. Мирослав наклонился к самому уху, шептал тихо, почти неслышно. Автобус уже стоял у отеля, и салон почти опустел, только они вдвоем на заднем ряду, да водитель впереди, проверявший что-то в телефоне. — Дань, приехали. Крышковец не реагировал. Только поморщился во сне, глубже зарываясь лицом в плечо Мирослава. Пальцы его слегка сжались, он явно не собирался просыпаться. — Давай, вставай, — Мирослав легонько потряс его за плечо. Даня что-то промычал, медленно потянулся, лениво, как кот и снова обмяк, явно намереваясь продолжить спать прямо здесь. Мирослав выдохнул. Встал сам, потянул Даню за локоть, заставляя подняться. — Да блин... — пробормотал Крышковец, еле разлепляя глаза. — Я сейчас упаду. — Не упадешь. Мирослав помог ему подняться на ноги. Даню шатало, он перебирал ногами неуверенно, цеплялся за поручни кресла, за рукав Мирослава. Глаза все еще закрывались, веки тяжелые, движения заторможенные. Плахотя крепко, но не грубо взял его за запястье и повел к выходу из автобуса. Даня шел за ним, как на буксире, спотыкаясь на ступеньках. — Спасибо, — буркнул он, когда они вышли на тротуар. Ночной воздух был прохладным, пахло мокрым асфальтом после недавнего дождя. Мирослав не отпустил его запястье. Они вошли в холл отеля, миновали стойку администратора, где сонная девушка подняла на них глаза и тут же опустила обратно в компьютер. Подошли к лифту. В лифте было тесно. Команда набилась вся. Даня встал рядом с Мирославом, плечом к плечу, и через секунду его голова снова опустилась, на этот раз на плечо Мирослава. Глаза закрылись. — Смотри, прилипнет, — хмыкнул Боря, кивая на Даню. — Потом не оторвешь. — Отстань, — Мирослав цокнул, даже не взглянув на него. — Человек устал. — Да я ж не против, — Боря пожал плечами, улыбнувшись уголком губ. — У вас там симбиоз, я только за. Дима сзади тихо фыркнул. Лифт дернулся, останавливаясь на их этаже. Народ потянулся к выходу, а Даня так и не пошевелился, он уже снова спал, стоя в лифте, привалившись к Мирославу. — Дань, выходим, — Плахотя сжал его запястье. Крышковец разлепил глаза, моргнул, посмотрел по сторонам, взгляд абсолютно отсутствующий. Мирослав вывел его из лифта, провел по коридору до нужной двери. Номер был одноместный, но с двуспальной кроватью - так уж получилось при заселении, Даня тогда еще пошутил: «ну хоть выспимся как люди». Мирослав открыл дверь, подвел Даню к кровати. Крышковец почти не стоял на ногах, плечи снова опущены, голова клонится вперед. Плахотя аккуратно уложил его на матрас: придержал за плечи, опустил на подушки, поправил ноги. Даня завозился, перевернулся на бок, подтянул колени к груди и почти сразу задышал ровно. Даже кроссовки не снял. Мирослав стянул их. Поставил обувь у порога, выпрямился. осторожно, стараясь не разбудить, вытягивая руки из рукавов снял с Дани толстовку. Крышковец даже не пошевелился. Остался в футболке и штанах, свернулся калачиком на одеяле. Плахотя постоял над ним пару секунд. Потом взял с тумбочки ключ-карту, проверил, заперта ли дверь, и пошел в душ. Вода была горячей, почти обжигающей. Мирослав стоял под струями, упираясь ладонями в кафель, и смотрел, как пар заполняет кабинку. Мышцы ныли после долгого игрового дня, плечи были каменными, в висках еще пульсировало напряжение от матча. Но мысли были не об игре. Он думал о Дане. О том, как тот спал на его плече в автобусе. О том, как его расслабленная рука лежала на коленях. О том, как он шел за ним, держась за запястье, и не возмущался, не вырывался, а просто доверял. О том, как сейчас лежит в номере свернувшись клубком, растрёпанный. Мирослав прикрыл глаза. Под веками поплыли картинки: как он ложится рядом, обнимает Даню, притягивает к себе, зарывается носом в его шею. Как трогает его щеки, мягкие, чуть впалые, с легкой щетиной после долгого дня. Как перебирает его волосы, заправляет за ухо, убирает, чтобы не мешали. У Дани вечно торчат пряди в стороны, особенно после матча, когда он нервно ерошит их во время игры. Мирослава это заводило по-настоящему, до желания подойти и пригладить их самому. Если бы не грань, он бы укладывал их каждый день. Он простоял в душе, наверное, минут двадцать. Когда он наконец выключил кран. Вытерся полотенцем, накинул чистую футболку - та сразу прилипла к влажным плечам. Боксеры черные, единственные, что нашлись в чемодане. Волосы вытирать не стал, только отжал, и с них еще капало на пол, когда он выходил из ванной. В номере было темно. Только окно серело прямоугольником, шторы были неплотно задернуты, и с улицы сочился слабый свет от фонарей. Даня лежал на том же месте, не пошевелился. Дышал тихо и ровно. Мирослав аккуратно, стараясь не потревожить матрас лег на свою половину кровати. Одеяло откинул, укрылся до пояса. Закрыл глаза. — Мир. Голос раздался сзади, совсем рядом. Тихий, немного хриплый. Мирослав обернулся. Даня лежал все в той же позе, на боку, подтянув колени и смотрел на него. В темноте глаза казались почти черными, но даже в этом полумраке Плахотя различал их блеск. Он качнул подбородком: «Что?» — Мне не спится, — произнес Даня. — Ну попытайся уснуть, не знаю — Мирослав пожал плечами, не зная, что еще сказать. Он и вправду не понимал, чем может помочь. Разве что он потянулся к ночнику и заглушил его почти до минимума, остался только слабый желтоватый отблеск на стене. Отвернулся на другой бок, закрыл глаза. Усталость навалилась быстро - матч был тяжелый, и он выложился по полной. Где-то на грани сна он услышал, как Даня встает. Босиком по ковролину мягкие, почти неслышные шаги. Потом край матраса прогнулся. — Пододвинься. Мирослав открыл глаза, повернулся. Даня стоял рядом, глядя на него сверху вниз. Вид был немного потерянный - волосы растрепаны, футболка съехала на одно плечо, глаза все еще сонные. Плахотя молча отодвинулся к краю, освобождая половину кровати. Откинул одеяло. Даня покачал головой - нет, не так. Он просто лег рядом, на одеяло, с краю, так что между ними почти не осталось расстояния. Места было мало, ему приходилось балансировать на боку, чтобы не скатиться. Мирослав не понимал, что происходит. Зачем надо было обходить кровать просто чтобы он лег рядом с ним, если можно было подобраться, Даня пришел, лег рядом — зачем? Что ему нужно? Просто не спится, или что-то еще? В голове крутились вопросы, но он не задал ни одного. Просто лежал и смотрел, как Крышковец устраивается, закрывает глаза, притихает. Даня дышал спокойно, но Мирослав чувствовал что он не спит. Слишком ровное дыхание, слишком напряжены плечи. Слишком близко. Их разделяло от силы сантиметров десять, и Плахотя разглядывал его лицо в полумраке. Волосы разметались по подушке, темные, пушистые, с парой спутанных прядей. Лоб гладкий, расслабленный. Брови чуть сдвинуты, даже с закрытыми глазами он выглядел немного нахмуренным. Нос прямой, с легкой горбинкой. Скулы острые, кожа бледная в тусклом свете ночника. И губы сухие, чуть обветренные после долгого дня, но все равно мягкие. Мирослав знал, что они мягкие, хотя никогда их не трогал. Просто знал. — Перестань смотреть на меня, Мир, — произнес Даня, не открывая глаз. Мирослав дернулся, но не отвел взгляда. Легко, едва заметно ухмыльнулся. Рука дернулась, замерла. Он долго собирался с духом. Внутри все сжалось, стало жарко, пальцы покалывало. Он положил ладонь на талию Дани. Медленно. Осторожно. Давая время отстраниться, но Даня не отстранился. Мирослав почувствовал, как по телу разливается жар от ладони, лежащей на чужой талии, вверх, к груди, к горлу, к щекам. Ткань футболки была тонкая, и он чувствовал тепло кожи под ней. Пальцы чуть сжались, сминая ткань Прошло несколько секунд. Может, пять. Может, десять. Даня придвинулся ближе, уткнулся лбом в шею Мирослава. Его дыхание, теплое, щекотное прошлось по ключице. Плахотя выдохнул громче, чем хотел, и прижал Даню к себе ближе. — Что ты делаешь, Даня... — прошептал он в темноту. Он не ожидал, что все так пойдет. Не ожидал, что Даня ответит на прикосновение, прижмется, замрет в его руках. Что теперь делать? Остановиться? Отодвинуться? Он не мог. Внизу живота завязывался тугой узел, и Мирослав понимал - Даня заходит слишком далеко. Или он сам заходит слишком далеко. Кто из них начал это первым, уже было не разобрать. Он слишком сильно любил этого хулигана. Слишком долго. И не знал Даня просто хочет внимания, тепла, тактильности, которая ему всегда была нужна, или он делает это всерьез. Это невыносимое непонимание разъедало изнутри сильнее, чем что-либо. Мирослав закрыл глаза и попытался уснуть. Уснуть, игнорируя тепло чужого тела, чужое дыхание на своей шее, чужую руку, которая как-то незаметно оказалась на его груди. Но через минуту он почувствовал, как его шеи касаются губы. Легко, невесомо, почти случайно. Потом еще раз. Уже увереннее. Губы прижались к коже над веной, задержались на секунду, двинулись выше - к челюсти, к уху. Мирослав набрал в легкие много воздуха, до упора и выдохнул с шумом, громко, почти стоном. Это был сигнал: «Мы далеко зашли». Любой другой на месте Дани отодвинулся бы, но Даня не отодвинулся. Губы продолжили движение, теперь поцелуи, влажные, открытые, с легким нажимом. Язык коснулся кожи. Мирослав дернулся. Даня прикусил кожу осторожно, но ощутимо, провел губами дальше, к плечу. Под футболкой все горело. Еще немного и останется след. Этого категорически нельзя было делать. Завтра тренировка, завтра командные фото, завтра разбор тренировки с капитаном команды, завтра чертов матч, проблем не хотелось. Мирослав уперся ладонями в плечи Дани и отодвинул его от себя. Не грубо, но твердо. Так, чтобы их лица оказались на расстоянии вытянутой руки. Глаза в глаза. — Что ты делаешь? — голос прозвучал глухо, сдавленно. В нем звенел страх что Даня сейчас усмехнется и скажет «расслабься, я просто прикалывался», страх, что он разрушит то, что между ними было, страх, что он неправильно понял. Даня не ответил. Просто смотрел на него, взгляд стыдливый, растерянный, но не убегающий. Глаза широко раскрыты, губы приоткрыты, на щеках румянец. Он часто дышал, и Мирослав чувствовал это дыхание на своем лице. Тишина затянулась. Мирослав не выдержал. Не этой неловкости, не этого взгляда, не этого напряжения. Он начал медленно приближаться к лицу Дани. Медленно, очень медленно, давая время отстраниться, остановить, сказать «нет». Даня не отстранился. Их губы встретились. Поцелуй был нежный, почти стеснительный. Неуверенный в начале легкое касание, как вопрос. Потом глубже, когда Даня чуть приоткрыл губы, впуская его. Тепло разлилось по всему телу. У Мирослава закружилась голова, он чувствовал вкус Дани, его дыхание, его руку, которая скользнула под влажную футболку и теперь гладила изучающе пресс, от груди до пояса боксеров. Пальцы у Дани были прохладные, и от их прикосновения по животу бежали мурашки. Они оторвались друг от друга через несколько долгих секунд. Оба тяжело дышали, глядя друг на друга. Глаза у Дани блестели, то ли от возбуждения, то ли от чего-то еще. У Мирослава взгляд был темный, сосредоточенный, но мягкий - так он смотрел только на Даню, и никто другой этого взгляда не видел. Они не смогут объяснить, к чему это ведет. Но оба понимали что их жизнь только что разделилась на «до» и «после». — Я ничего не понимаю, Мир, — наврал Даня. Его голос дрогнул. Рука прошлась по собственным волосам, взъерошивая их еще больше. Мирослав набрал воздуха. Выдохнул. И сказал то, что вертелось на языке уже несколько месяцев: — Я тебя люблю. Глаза Дани расширились. Он замер на секунду, осмысливая. Потом рванулся вперед и обнял Мирослава крепко, сильно, так что у того перехватило дыхание. Руки сомкнулись на спине, лицо зарылось в шею, плечи затряслись. Мирослав обнял его в ответ. Прижал к себе, уткнулся подбородком в макушку. Мягко поцеловал, в волосы, пахнущие шампунем из отеля. Почувствовал, как Даня выдыхает ему в ключицу. Мысли путались. Где-то на задворках сознания билась одна: «это все в прикол, это не может быть правдой, он просто устал, ему нужно тепло, он тактильный, он со всеми такой». Он не верил, что это по-настоящему. Что Даня тоже чувствует то же самое. Что эта ночь что-то изменит. А Даня не верил, что это взаимно. Что Мирослав, всегда спокойный, всегда невозмутимый, всегда с одним и тем же выражением лица, что он может смотреть на него так, как смотрел минуту назад. Что его губы могут быть такими нежными. Что его руки могут дрожать, когда он касается его талии. Что он может сказать «я тебя люблю» - прямо, без шуток. Они лежали в обнимку. Окно серело, с улицы доносился редкий шум машин. Ночник отбрасывал желтоватый квадрат на стену. Одеяло сбилось в ногах. Мирослав медленно гладил Даню по спине от лопаток до поясницы. Чувствовал, как расслабляются его мышцы, как дыхание становится ровнее. Сам еще долго не спал, смотрел в потолок, перебирал пряди Даниных волос, думал о том, что будет завтра. Что будет, когда они проснутся. Что будет, когда встретятся глазами при свете дня. Даня уснул первым, пальцы, сжимавшие футболку Мирослава, разжались. Он спал, прижавшись щекой к груди Плахоти, и выглядел наконец спокойным. Мирослав еще долго лежал с открытыми глазами. Слушал его дыхание. Гладил его волосы. И думал, что завтра - матч, тренировка, команда с шутками, но все это будет завтра. Сейчас Даня спал в его руках. И это единственное, что сейчас имело значение.