Скопированные

На табло микроволновки мигали зеленые цифры: 03:14. Кристина сидела за кухонным столом. В квартире стояла та плотная, ватная ночная тишина, в которой слышно, как за холодильником капает конденсат. Первый звук раздался в 03:16. Это не был поворот ключа. Сначала во входную дверь снаружи тяжело, всем весом приложились плечом — так, что внутри дрогнула декоративная цепочка. Потом металл скрежетнул: ключ тыкался в скважину вслепую, соскальзывал с железной накладки, царапал её, снова соскальзывал. Кристина встала, накинув поверх пижамы его серую домашнюю толстовку, подошла к двери и сама провернула внутреннюю вертушку. Дверь распахнулась неровным, пьяным рывком. Феликс не перешагнул порог — его буквально втянуло в квартиру сквозь проем потерянным центром тяжести. Он сделал два заплетающихся, слишком длинных шага и остановился посреди прихожей, странно свесив голову, будто его шея вдруг стала тряпичной. В коридоре горел яркий верхний свет. Кристина инстинктивно сощурилась. Он — нет. Его веки были тяжело, по-пьяному приспущены, но под ними горели огромные, абсолютно черные зрачки, сожравшие радужку до состояния тонкой оливковой нитки. Взгляд был плывущим, долго сфокусироваться на лице Кристины у него получилось только секунде на пятой. От него пахло тяжело и грязно. Скисшим виски, прокуренной верандой бара, холодным асфальтом и его собственным липким потом. А под этим типичным шлейфом тонко, горько тянуло какой-то синтетической жженой дрянью — словно он стоял рядом с паленым пластиком. — Господи, Фель... — Кристина сделала к нему полшага, автоматически понижая голос до шепота. — Ты где так накидался? Тише, соседи спят. Давай куртку. Аккуратнее. Она протянула руки к его плечам. Её пальцы едва коснулись грубой кожи. Феликс не отшатнулся — он тяжело, со злым сопением смахнул её руки своими предплечьями, будто отгонял крупное насекомое. Корпус его при этом повело назад, он ударился лопатками о стену, едва не сбив вешалку. — Не трожь. Голос был чужим. Толстый, неповоротливый язык с трудом ворочался во рту, но интонация была пропитана чистым, трезвым бешенством. — Фель? Это я, Кристина... Ты чего? — Вижу, чё ты, — он выдохнул перегаром прямо в пространство между ними. Слово «что» у него превратилось в пьяное «чё». — Стоишь... Опять стоишь тут в этой своей позе. Надзирательница, блять. Зыркаешь на меня. — Фел, ты очень пьян, пойдем в спальню... — Я нормально, блять! — он попытался отлепиться от стены, шагнул к ней, но его качнуло влево. — Че ты меня укладываешь вечно?! Че ты со мной как с... как с дебетом своим ебучим разговариваешь?! «Тише, Фель», «Куда ты, Фель», «Поспи, Фель». Прямоугольная вся, сука... Выверенная! Аж тошнит от тебя! Сучья сволочь! Он говорил захлебываясь, проглатывая согласные. Алкоголь путал ему слова. — Сидишь там ночами... Высчитываешь! Баланс свой сводишь! Я тебе не проект, поняла?! Я живой! А ты душная... Блять, какая же ты душная мразь, Кристина! Мне блевать хочется, когда ты меня обнимаешь! Слышишь?! Блевать! Всю плешь мне проела своей правильностью… Я ненавижу тебя! Слышишь?! Ненавижу! Ты мне слишком дорого обходишься! — Феликс, замолчи сейчас же, — у Кристины внутри всё оборвалось вниз, в ледяную пустоту, но включился защитный рефлекс — жесткий голос. — Ты завтра проснешься и пожалеешь о каждом... — Я пожалею?! — проревел он. Всё произошло в доли секунды, но для Кристины время растянулось в тугую, медленную кинопленку. Феликс резко подался всем корпусом вперед. Его правое плечо пошло назад, замахиваясь для тяжелого, бокового удара кулаком — наотмашь, прямо ей в лицо. В этом замахе не было желания «напугать». Это был полноценный мужской удар, пущенный со всей дури. Её спасло только то, что в его крови плескалось полторы литры виски. Вес собственного тела обманул его: кинетика замаха повела его пьяный корпус вперед быстрее, чем ноги успели перестроиться на ламинате. Кулак со свистом рассек воздух ровно в четырех сантиметрах от её левой щеки. Кристина физически ощутила лицом холодный сквозняк от пролетевших мимо костяшек. Промахнувшись, Феликс по инерции пролетел вперед. Его развернуло полубоком, плечо со звучным, глухим стуком впечаталось в дверной косяк спальни, голова мотнулась. Он удержался на ногах только чудом, уцепившись ладонью за обналичку двери. Он тяжело, со свистом втянул воздух через нос, глядя в пол. Потом медленно повернул к ней серое, мокрое от пота лицо. В его расширенных зрачках не было ни испуга от того, что он едва не сломал ей скулу, ни осознания. Там была только тупая, пьяная досада на собственную неуклюжесть. Он не стал снимать куртку. Просто оттолкнулся плечом от косяка, прошатался в спальню и рухнул поперек кровати лицом в одеяло. Через десять секунд из комнаты донесся тяжелый, ровный храп выключившегося тела. Кристина осталась стоять под яркой лампой в прихожей. Её левая щека горела — не от удара, а от фантомного прикосновения сжатого воздуха. Ноги вдруг стали абсолютно ватными, она медленно, по стенке сползла вниз, сев прямо на пуфик для обуви. Её трясло. Мелкая, крупная, неуправляемая дробь била в коленях и пальцах. Она просидела так минут двадцать, глядя в одну точку на полу, пытаясь оправдать его, чтобы просто не сойти с ума. «Он промахнулся не потому, что хотел ударить. Он просто отмахнулся рукой, чтобы я отошла, а потерял равновесие из-за алкоголя... Алкоголь нарушает работу мозга. Пьяные люди не контролируют траекторию жестов. Если бы он хотел ударить меня — он бы ударил, он сильнее в два раза. Это была просто потеря координации. Он кричал на свои комплексы. Он фрилансер, его давит дедлайн, а я олицетворяю для него систему... Мой отец тоже бил посуду, когда перебирал». В четыре утра она встала, прошла на кухню, выпила стакан воды из-под крана, легла на диван в гостиной и до рассвета слушала, как за стеной ровно дышит человек, который пятнадцать минут назад едва не выбил ей зубы. Кристина провернула ключ в замке ровно в 18:15. Всю дорогу от офиса до дома в её голове идеальным, стерильным шрифтом печатался монолог. Она разложила его на пункты, как презентацию для совета директоров: Первое: ты поднял на меня руку. Второе: твои извинения меня не интересуют. Третье: моя сумка уже собрана. Она толкнула дверь. В квартире не пахло тайской едой. В ней вообще ничем живым не пахло — только тяжелым, спертым теплом, застоявшимся потом и кислым, медным запахом желудочного сока. В прихожей горел свет. В зале было темно. Дверь в ванную была распахнута настежь. — Феликс? — позвала она. Голос прозвучал твердо, заготовленно. Никто не ответил. Только из глубины ванной донесся странный, булькающий, задыхающийся звук. Так дышит человек, у которого внутри горла стоит вода. Кристина бросила сумку прямо на коврик и шагнула к ванной. Феликс сидел на кафельном полу, забившись спиной в угол между стиральной машиной и фаянсовой ножкой раковины. Он был в тех же джинсах, но без футболки. Кристина замерла на пороге, и заготовленная презентация в её голове сожглась дотла за одну десятую секунды. Он был серо-зеленым. Не бледным — цветом мокрого цемента. Его губы, сухие и потрескавшиеся, отливали отчетливым, мертвенным фиолетовым оттенком. По обнаженным плечам, по впалому животу крупными, частыми дорожками катился ледяной пот. Весь его корпус бил мелкий, высокочастотный озноб: зубы выбивали омерзительную, дробную чечётку, которую он даже не пытался сжать челюстями. На полу рядом с ним стоял пластиковый таз. В нем на дне плескалась темная, почти черная желчь с прожилками слизи. — Фель... — Кристина рухнула перед ним на колени прямо в рабочих брюках. — Блять, твою мать, Фел! Он не повернул к ней головы. Его веки были полуприпущены, зрачки — всё такие же огромные, во всю радужку — плавали где-то под потолком, не фиксируясь. Корпус содрогался в сухом, пустом рвотном спазме: желудок пытался вытолкнуться наружу, но тошнить уже было нечем. Из его сорванного горла вырывался только сиплый, животный клёкот. Она схватила его за запястье. Поверхность кожи была ледяной, мокрой, как у вытащенной из холодильника рыбы. Но под этой кожей, в лучевой артерии, творился ад. Пульс не бился — он вибрировал. Кристина попыталась посчитать удары, но сбилась на пятой секунде: 130... 140... провал... два быстрых удара... снова провал. Сердце внутри его грудной клетки металось, как птица, попавшая в вентиляционную шахту. — Я звоню 103, — Кристина трясущимися руками полезла в карман пиджака за телефоном. — Феликс, слышишь меня?! Я вызываю скорую! Его правая рука — слабая, мокрая от пота — вдруг дернулась с пола и намертво, клещами перехватила её запястье. Он медленно повернул к ней серое лицо. В стеклянных глазах плескался не наигранный, а настоящий, биологический ужас человека, заглянувшего за край. — Не надо, — прошептал он. Звук шел будто из пустой канистры. — Крис... не надо скорую. Пожалуйста. — Ты сдурел?! У тебя предынфарктное состояние! Ты синий! — Паленый... — он судорожно сглотнул пустую слюну, его кадык тяжело прыгнул. — Паленый виски. С энергетиками... мешал. Редбулл... четыре банки. Крис, если приедут... промывание... зафиксируют интоксикацию. Сообщат на работу... у меня ИП на патенте, налоговая... счета... банкротство, Крис. Я вывезу. Не надо медиков. Я не хочу... в больницу. Пожалуйста. Дай воды. Мне пиздец... как холодно. Кристина смотрела на его синие губы, на его трясущиеся плечи, и её логика окончательно капитулировала перед животным женским инстинктом: не дать ему умереть на этом кафеле. Следующие четыре часа выпали из реальности, превратившись в душный сенсорный кошмар. Она не стала вызывать скорую. Она сама стала скорой помощью. Она тащила его, тяжелого, обмякшего, из ванной в спальню, надрывая спину. Она обтирала его ледяные ребра полотенцем, смоченным в теплой воде, чтобы снять спазм сосудов. Она сидела на краю кровати и по половине чайной ложки вливала ему в сорванный рот «Регидрон» — и через две минуты держала его голову над тазом, когда его желудок выворачивало обратно этой же ложкой воды. В половине одиннадцатого ночи его начало колотить от гипертермии. Температура взлетела под сорок. Он метался по подушке, срывал с себя одеяло, бредил, цепляясь сухими пальцами за её край блузки: — Крис... Крис, ты здесь? Не уходи в зал... Там темно, Крис. Мне кажется, я отъезжаю... Прости меня. Господи, какой же я дурак... Не уходи. И Кристина сидела рядом. Она гладила его мокрые, слипшиеся волосы на лбу, стирала платком пену в уголках его губ и шептала: — Я здесь, Фель. Я никуда не уйду. Тише. Дыши. Просто дыши. К часу ночи шторм пошел на спад. Алкоголь распался до уксусной кислоты. Температура упала до тридцати пяти и восьми. Пульс выровнялся на вялых, измочаленных восьмидесяти ударах. В спальне горел ночник. Феликс лежал на спине, укрытый двумя зимними одеялами. Он был белым как бумага, но фиолетовый цвет ушел с его губ. Он спал — глубоко, замертво, его дыхание было тихим и слабым, как у ребенка после тяжелой простуды. Кристина сидела на полу у изголовья кровати, обхватив руками колени. На ней всё ещё была офисная блузка. Она смотрела на его заострившийся профиль в полумраке, на синяки под глазами, на его тонкую шею. Вспомнила, как вчера ночью эта самая рука замахивалась, чтобы раздробить ей скулу. «Он выпил паленый алкоголь со стимуляторами. У него было тяжелейшее отравление головного мозга. Он вчера кричал от дикой, невыносимой физической боли, которую сам не понимал. Если бы я ушла утром... если бы я не вернулась в шесть, он бы умер здесь один в собственной рвоте. Я его вытащила. Человек, который чуть не умер у меня на руках, физически не может быть моим агрессором. Мы прошли через ад. Теперь мы по-настоящему родные». Она поднялась, осторожно легла под одеяло с его края, прижалась щекой к его слабо теплому плечу и впервые за двое суток провалилась в сон.