Скопированные

Ветер с реки швырнул им в лица мелкие брызги, но ни один из них не шелохнулся. Слова Кристины, что год — это слишком долго, повисли над темной водой. Пальцы Феликса, всё ещё касавшиеся её щеки, замерли. На секунду набережная вокруг словно вымерла. На его лице отразилось такое сложное, растерянное выражение, будто он в уме пытался перевести её фразу с какого-то очень древнего, незнакомого ему языка. Привычная насмешливая броня дала трещину. Он смотрел на неё сверху вниз, чуть сощурившись от ветра. — Крис... — тихо произнес он. — Не шути так сейчас. Пожалуйста. У меня двое суток недосыпа, я могу поверить. — Я не шучу, Фель. Он шумно втянул воздух через нос. На долю секунды он зажмурился, а когда снова открыл глаза, в них не было ни капли прежнего цинизма. В уголках его губ дрогнула улыбка — сначала медленная, почти недоверчивая, а потом широкая, абсолютно открытая и совершенно обезоруживающая. — Блять, — выдохнул он, и в его голосе прорезался такой тихий, искренний, срывающийся смех облегчения, что у Кристины где-то под ребрами защекотало от внезапного тепла. — Ты хоть понимаешь, сколько раз за этот год я представлял этот разговор? Он сделал шаг вплотную, окончательно ломая эту полуметровую дистанцию, которую они держали слишком долго. Его руки легли на её плечи поверх тяжелой кожи своей же куртки. — Я люблю тебя, Кристина, — просто сказал он. Никаких красивых метафор, никакого театра. В его голосе звучала такая чистая, почти мальчишеская радость, что у неё перехватило дыхание. — Очень сильно люблю. Кристина не выдержала. Внутри словно лопнула тугая, звенящая струна. Она рассмеялась в ответ — счастливым, немного срывающимся звуком, в котором смешались и подступающие к глазам слезы, и колоссальное, детское облегчение. Все её таблицы рисков и вечные поиски подвоха полетели к чертям собачьим. Ей больше не нужно было быть умной. Ей разрешили просто быть счастливой. — И я тебя, — она подалась вперед сама, обхватывая руками его шею и вжимаясь носом куда-то ему в ключицу. — Фель... Я тоже тебя люблю. Он не дал ей договорить. Прижал к себе так крепко, что у неё хрустнуло где-то между лопаток, и поцеловал. В этом поцелуе не было никакой книжной томности. Он был живым и стоял пред ней. Ледяной речной ветер хлестал их по щекам, трепал её волосы, но внутри у Кристины разливалось такое густое, пульсирующее, ослепительное тепло, от которого закладывало уши. Феликс целовал её так, будто пытался надышаться за весь прошедший год, его пальцы путались в её волосах на затылке, бережно удерживая голову. В её сознании горел один сплошной, яркий зеленый свет. Логика капитулировала с улыбкой на лице. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Феликс прижался лбом к её лбу, не убирая рук с её талии. В оливковых глазах, подсвеченных желтыми огнями моста, плясали совершенно счастливые искры. — Значит, всё? — полушепотом спросил он, всё еще улыбаясь. — Наша пятничная френдзона официально закрыта? — Опечатана, — в тон ему выдохнула Кристина, проводя большим пальцем по его колючей щеке. — С этого дня никаких «мы просто друзья». — Слава богу, — он снова коротко, крепко поцеловал её в кончик носа. — А то я бы еще одну пятницу с пиццей в режиме «просто друга» физически не вытянул. Пошли провожу до дома. Ты вся ледяная. Они шли по мокрому асфальту набережной, намертво сцепив пальцы. Феликс шагал широко, но постоянно чуть придерживал шаг, подстраиваясь под неё, и то и дело бросал на Кристину быстрые, теплые взгляды, словно проверял, не приснилась ли она ему. На её плечах висела его куртка. Там, у самого воротника, всё ещё призрачно, едва уловимо пахло приторной чужой вишней. Но Кристина смотрела на отражение городских огней в темной реке, чувствовала сухое тепло его ладони и думала о том, что это самый лучший вечер в её жизни.