Lick the Spoon Clean

Солнце переместилось к зениту, когда я встал из-за стола. Феликс делал вид, что занят чем-то в гостиной — перекладывал книги, поправлял шторы, касался пальцами корешков на полке. Не смотрел на меня. Давал пространство. Блядь, как он умеет давать пространство — так, что хочется выть от этого. В ванной я запер дверь. Щёлкнул замком, прислонился спиной к холодной поверхности. Сердце долбило рёбра изнутри, как таран. Перед глазами — пустота. В голове — гул. Демон проснулся. «Он что, серьёзно думает, что это сработает? Полчаса перед зеркалом. Ты даже на себя одетого смотреть не можешь. А голый — тем более. Ты же знаешь, что там. Кости. Кожа. Эти рёбра, которые торчат, когда ты поднимаешь руки. Этот живот, который, да, ты всё ещё втягиваешь, когда никто не видит. Твои бёдра — слишком худые. Твои плечи — слишком узкие. Твои...» Я зажмурился. Сжал кулаки, до хруста в пальцах. — Заткнись, — прошептал я в пустоту. Демон не заткнулся. Он никогда не заткнётся. Он просто шепчет тише, когда рядом Феликс. А теперь Феликс за дверью, и демон чувствует себя хозяином. Я разделся. Стянул футболку через голову, не глядя в зеркало. Штаны упали на пол. Носки — туда же. Стоял голый перед закрытой стеклянной поверхностью, и воздух касался кожи — прохладный, влажный, вызывающий мурашки. «Ну, давай. Открывай глаза. Посмотри на себя. Ты же знаешь, что увидишь. Кожа натянута на скелет. Вены на руках выпирают, как у старика. Ключицы — как ножи. Ты едва не упал в обморок на прошлой тренировке. Ты же помнишь, да? Чёрные круги перед глазами. Чан держал тебя за локоть. А теперь ты думаешь, что можешь смотреть на себя и не ненавидеть? Смешно». Я открыл глаза. Зеркало смотрело на меня в ответ. Мутное от пара — я не включал горячую воду, это просто было влажно от дыхания. Мои отражённые глаза — тёмные, уставшие. Под ними — круги, которые Феликс не замазывал сегодня. Потому что не было нужды. Он видел и так. Я провёл рукой по лицу. По скулам, которые были слишком острыми даже для меня. По подбородку, где начала пробиваться щетина — я не брился со вчера. По губам — сухим, потрескавшимся. Мои губы. Ничего особенного. «Ты ищешь красивое. Он сказал — ищи красивое. Где оно тут, скажи? Где?» Я перевёл взгляд ниже. Грудь. Рёбра — да, они торчали. Видно было, как я себя не кормил. Но под ними — мышцы. Не рельефные, не большие, но они были. Тренировки не прошли даром. Плечи — узкие, но с округлостью, которая появлялась, когда я занимался с гантелями. Я не смотрел на себя с этой стороны годами. «Ты не веришь в это. Ты просто хочешь верить. Ему. Но он врёт. Ему просто жалко тебя. Он не видит правды, потому что закрывает глаза. Ты знаешь, какое у тебя тело. Ты сам его создал таким. Своими руками. Своим отказом от еды. И теперь должен гордиться?» — Нет, — сказал я вслух. Голос сорвался, как обычно. — Я не горжусь. Но я просто... смотрю. Я смотрел на свои руки. На предплечья — жилистые, с синими дорожками вен. Пальцы — длинные, с обкусанными ногтями. Те самые руки, которые держали его этой ночью. Которые гладили его веснушчатые плечи. Которые сжимали его ладони, когда он плакал в ванной. «В них есть сила, — подумал я вдруг. — В этих руках есть сила. Они держали его. Они не дали ему упасть. Они — единственное, что я не ненавижу». «Две вещи осталось. Ты сказал ему — три. Где ещё две?» Демон насмехался. Я знал его голос — это был мой голос. Только злее, только увереннее. Тот, который кричал в пустой квартире, когда никого не было рядом. Тот, который говорил мне, что я недостоин. «Ноги, — сказал я сам себе. — Посмотри на ноги». Бёдра — худые, да. Но мышцы на них — те, что от танцев, — были видны. Квадрицепсы, икры. Я мог стоять на пуантах? Нет. Но я мог танцевать. Мои ноги несли меня по сцене. Мои ноги несли меня к нему, когда я догонял его тогда, на улице. «Твои ноги не подвели тебя. Ни разу. Даже когда ты хотел упасть — они стояли». И в третий раз я посмотрел на свой живот. Втянутый, напряжённый, с едва заметными очертаниями кубиков под кожей. Которых, по идее, не должно быть при таком питании, но они были. Потому что тело держалось. Потому что тело цеплялось за жизнь, даже когда разум говорил «сдайся». «Моё тело — это то, что не сдалось». «Ты просто придумываешь оправдания, — демон не унимался. — Ты ищешь повод не ненавидеть себя. Но это не работает. Ты всё равно знаешь, кто ты. Ты знаешь, что уродлив». Я стоял перед зеркалом, и солнце уже перевалило за полдень. Я стоял там уже... сколько? Пятнадцать минут? Двадцать? Мои пальцы касались собственной кожи — на груди, на ключицах, на бёдрах. Не с ненавистью. Просто касались. Изучали. Феликс говорил, что тело — это всё. Что его нужно любить целиком. Я не любил. И не мог — сразу. Но я мог не ненавидеть. Хотя бы в эти минуты. Хотя бы сегодня. Я выдохнул и выключил свет в ванной. Оделся на ощупь — не глядя. Вышел в коридор, и Феликс стоял у двери. Он не подглядывал, нет. Он просто ждал — прислонившись к косяку, скрестив руки на груди, с кружкой остывшего кофе в пальцах. — Ну? — спросил он. Голос — спокойный, но в глазах — тревога. — Три вещи, — сказал я. — Я нашёл три вещи. Он моргнул. Замер, как статуя. Потом поставил кружку на полку — медленно, будто боялся спугнуть. — Руки, — сказал я. — Мои руки. Они держали тебя, когда ты плакал. Это... это нормально. Ноги. Мои ноги. Они несут меня. И они не подвели ни разу. И... — я замолчал, собираясь с мыслями. — И? — прошептал Феликс. — И живот. В нём была еда. Которую я не хотел есть. Но он принял. Он держит. И не развалился. Это... тоже хорошо. Я не смотрел ему в глаза. Смотрел на его колени, на его пальцы, на пятно на стене за его плечом. Где угодно, только не в его глаза, потому что боялся расплакаться. Феликс шагнул ко мне. Осторожно, как к дикому зверю. Его ладонь легла на мою щёку, и я почувствовал холод колец на коже. Он повернул моё лицо к себе. Заставил встретиться взглядом. В его глазах — влага. Он тоже не спал ночь. Он тоже плакал. Он тоже держался из последних сил. — Ты справился, — сказал он. — Ты смотрел. Ты нашёл. Ты сделал это, блядь. Я горжусь тобой. — Я почти сломался. — Но не сломался. Ты здесь. Ты говоришь со мной. Это — победа. Маленькая, но победа. Я хотел сказать что-то ещё. Но вместо этого обнял его — резко, сильно, уткнувшись лицом в его плечо. В его футболку, которая пахла потом и чем-то сладким — может быть, печеньем, может быть, им самим. Он обнял меня в ответ — крепко, надёжно, так, что хрустнули позвонки. — Я люблю тебя, — сказал он в мои волосы. — Я люблю тебя, Хёнджин. Ты слышишь? Люблю. Каждую часть твоего тела и души. Даже те, которые ты ненавидишь. Я люблю их за тебя, пока ты сам не научишься. — Перестань, — прошептал я в его плечо, но голос дрожал. — Не перестану. Никогда. Это моё задание. На всю жизнь. Мы стояли в коридоре — два человека, которые держались друг за друга, потому что иначе упали бы. Я чувствовал его дыхание на своей шее, его руки на своей спине, его сердце — ровное, спокойное. Он был здесь. Он был реален. «Он всё ещё здесь. Даже после того, как ты показал ему себя. Даже после того, как ты сломался у него на глазах. Даже после того, как ты съел целый завтрак. Он здесь». И демон молчал. Затих — наверное, впервые за годы. — На сегодня хватит, — сказал Феликс, отстраняясь и заглядывая мне в глаза. — Обед потом. Сначала — просто отдохни. Полежим? Я включу что-то глупое. Будем смотреть и ничего не делать. — Звучит идеально. Он взял меня за руку и повёл в спальню. Мы упали на кровать — он на спину, я головой ему на грудь. Его пальцы — в моих волосах, перебирали пряди, касались кожи на затылке. — Я устал, — сказал я, и это была правда. Вся — до последней буквы. — Я знаю. Спи. — Ты будешь здесь? — Я всегда здесь, — он поцеловал меня в макушку. — Всегда. Я закрыл глаза, и в них всё ещё стояло то зеркало. Моё отражение. Мои руки. Мои ноги. Мой живот, в котором была еда. И я не ненавидел его. Не сейчас. Я уснул под его дыхание. Без кошмаров. Без подсчётов. Без демона. Только его руки в моих волосах, и тихий шёпот над ухом: — Ты справишься, мой хороший. Мы справимся. Я рядом.

***

Ночь не принесла покоя. Снова. Я лежал на спине, уставившись в потолок, и чувствовал, как Феликс сопит рядом — ровно, глубоко, с тихим присвистом на выдохе. Его веснушчатое плечо касалось моего, и от этого касания по телу разливалось проклятое тепло, которое я не заслуживал. Не имел права чувствовать. Демон не спал. Демон сидел на краю кровати, скрестив ноги, и ухмылялся. Его голос звучал так отчётливо, будто он говорил вслух. «Смотри на него. Спит. Уверенный. Думает, что может тебя вылечить. А ты знаешь правду. Ты — дыра. Чёрная, жрущая, пустая. Ты высосешь из него всё, а потом он уйдёт. Как все. Как должно быть». Я зажмурился. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвляла — на секунду, не дольше. Демон засмеялся — низко, гортанно, прямо в ухо. «Сладкий мальчик. Думает, что задания в банке что-то изменят. Зеркало, говоришь? Посмотри на себя, Хёнджин. На эти рёбра, которые можно пересчитать пальцами. На эти руки — как ветки, как у старого дерева, которое засохло, потому что его никто не поливал. Ты уродлив. Ты пуст. Ты даже не человек». Я сел. Резко. Феликс вздохнул во сне, перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Я смотрел на его спину — тонкую футболку, обтягивающую лопатки, на светлые волосы, разметавшиеся по подушке. Он выглядел беззащитным. Уязвимым. Слишком доверчивым. Демон зашипел. «Ты испортишь его. Ты уже портишь. Посмотри, какие круги под глазами. Это ты виноват. Ты. И твоя болезнь. Он скоро сломается, потому что ты — как яд. Капаешь по капле, а потом — раз — и всё. Труп». Я встал. Ноги почти не слушались. Прошёл на кухню — босиком, холодный линолеум отрезвлял, но не прогонял голоса. Банка с заданиями стояла на полке, подсвеченная уличным фонарём. Цветные бумажки внутри казались насмешкой. Детские игрушки для взрослого скелета. Я вытащил одну. Наугад. Развернул. «Съешь что-нибудь тёплое. Не холодное. Не сырое. Тёплое. Суп, каша, чай. То, что согревает изнутри. И не считай — просто пей. Просто глотай. Я буду рядом». Почерк — аккуратный, с завитушками, как у девочки из начальной школы. Я представил, как он сидел и писал это посреди ночи, пока я ворочался в кровати. Блестел глазами, потому что придумал очередной способ меня спасти. Демон закашлялся от смеха. «Буду рядом». Он будет рядом, когда тебя вырвет от первого же глотка? Будет рядом, когда ты посмотришь в зеркало и увидишь, во что превратился? Нет. Он уйдёт. Они все уходят. Ты — невыносим. Ты — ошибка природы. Зачем ты вообще родился?» Я сжал бумажку в кулаке. Она хрустнула, и острый край впился в ладонь. Боль вернула меня в реальность. На секунду. Я подошёл к плите. Включил газ. Поставил кастрюлю с водой, которую он вчера налил, будто знал, что я сорвусь. Нашёл в холодильнике пакет с замороженными овощами и разбил туда яйцо — не думая, механически. Помешивал, смотрел, как вода становится мутной, как овощи размораживаются и всплывают пузырями. Демон не замолкал. «Ешь, ешь, — шипел он. — Корми свою жалкую тушку. Но ты знаешь, что будет потом. Ты не выдержишь. Ты побежишь в ванную, когда он уснёт. Я буду ждать тебя там. Как всегда». Я налил суп в тарелку. Пар шёл в лицо, влажный, тёплый, пахнущий морковью и зеленью. поднёс ложку к губам. Пальцы дрожали. — Ты не спишь? Я вздрогнул. Феликс стоял в дверях — в моей старой футболке, которая ему была велика, с растрёпанными волосами и сонными глазами. Он смотрел на тарелку в моих руках, и в его взгляде мелькнуло что-то — удивление, надежда, боль. — Я хотел сделать тебе сюрприз, — сказал я. Голос звучал хрипло, чуждо. — Не получилось. Ты проснулся. — Я почувствовал запах, — он сделал шаг вперёд. — Ты готовишь. Ты реально готовишь. — Я просто... взял задание. Из банки. — Какое? — Тёплое. Суп. Он подошёл ближе. Остановился в шаге от меня — не касаясь, не прижимаясь. Просто смотрел. На тарелку. На мои руки. На моё лицо, которое, наверное, было перекошено от усилия просто не разбить эту чёртову посуду. — Джинни, — сказал он тихо. — Ты молодец. «Не слушай его, — зашептал демон. — Он врёт. Ты не молодец. Ты — жалкий. Ты не сможешь доесть. Ты сольёшь всё в раковину, как только он отвернётся. Ты всегда так делаешь. Всегда». Я поднёс ложку ко рту. Глотнул. Суп был горячим, но не обжигающим — я ждал, дал ему остыть. Овощи разварились, стали мягкими, почти кремовыми. Вкус — простой, честный, без приправ, потому что я не умел готовить иначе. — Сядь, — сказал Феликс. — Не стой над плитой, как призрак. Сядь. И съешь хотя бы половину. Пожалуйста. Он сел напротив. Я сел. Демон орал внутри, бился о рёбра, но я продолжал есть. Ложка за ложкой. Медленно, с усилием, с ощущением, что я переплываю океан. — Вкусно? — спросил он. — Нет, — честно ответил я. — Я не умею готовить. Но... тёплое. Как ты просил. Он улыбнулся. В этой улыбке не было радости — только усталость и нежность. Смесь, которая разрывала меня изнутри сильнее, чем голос демона. — Это уже победа, — сказал он. — Ты даже не представляешь, какая это победа. Я доел до половины. Дальше не могло лезть — желудок сжался, протестовал, напоминал, что он не привык к такому количеству. Но я не побежал в ванную. Не слил. Просто отодвинул тарелку и сказал: — Хватит. — Хорошо, — он кивнул. — Завтра будет больше. Или меньше. Неважно. Ты сделал сегодня. «Сделал, — передразнил демон, и голос его был полон презрения. — Он думает, что полтарелки супа — это героизм. Жалкое зрелище. Ты ему противен — просто он ещё не понял». Я не ответил демону. Впервые за долгое время просто закрыл его голос. Не заглушил — просто перестал слушать. Сосредоточился на лице напротив. На его веснушках, на тени под глазами, на том, как он смотрит на меня, будто я только что воскрес. — Иди спать, — сказал я. — Я помою посуду. — Нет, — он покачал головой. — Иди ты. Я всё равно не усну. Я буду сидеть здесь и смотреть на звёзды. Звёзд не было. Только мутное небо за окном. Но я не стал спорить. Просто встал, подошёл к нему, наклонился и поцеловал в макушку. Демон взвыл. Но я не слушал. Я пошёл в спальню. Лёг на его место — на ту сторону, где ещё сохранилось его тепло. И впервые за долгое время не провалился в чёрную яму. Просто лежал, слушал, как он возится на кухне, и думал, что, может быть, завтра я смогу ещё одну ложку. Одну. Просто одну. Демон затих. Временно. Но это было уже что-то.

***

Утро пришло не с солнцем — с голосом Феликса по телефону. Громким, встревоженным, каким-то чужим. — Ты только не психуй, — сказал он, прикрывая трубку ладонью, будто я мог не услышать. — Но у нас гости. Я открыл один глаз. Он стоял в дверях спальни, уже одетый — свободные штаны, майка, на лице ни грамма косметики. В одной руке телефон, в другой — моя кружка с остывшим кофе. — Какие ещё гости? — голос хрипел, тело требовало ещё часа сна, но внутри уже зашевелился демон, настороженный, как цепной пёс. — Чан звонил. Сказал, что Джисон притащил Чонина в три ночи, потому что тот не мог дышать. В прямом смысле. Истерика, рёв, всё в лучших традициях. Чан хотел оставить их у себя, но Джисон настаивал, что ему нужен я. Ну, мы. — Мы? — Ну, ты и я, — он пожал плечами. — Ты же знаешь, какая у меня репутация. Я не знал. Или знал, но не думал об этом. Феликс — солнечный зайчик, ангелочек, который улыбается и печёт брауни. К нему идут за утешением. Как к лампе, к тёплому свету. Только я знал, что за этим светом — его собственные тени, которые он тоже учится не прятать. — И они едут? — Уже здесь, — он кивнул в сторону прихожей. — Внизу ждут, пока я спущусь. — Ты сказал, что мы спим? — Я сказал, что ты спишь. А я уже не сплю. Я сел. Тело отозвалось слабостью — вчерашняя еда дала о себе знать, но не болью, а странным, непривычным чувством наполненности. Демон тут же подсунул картинку: живот, который стал чуть мягче, бока, которые выпирают из-под футболки. «Ты растёшь. Ты становишься мягким, слабым, отвратительным. Скоро они увидят, во что ты превратился. Чонин истерит — и правильно делает. Он хотя бы борется. А ты — ты просто сдался. Съел суп и думаешь, что ты герой». Я сжал зубы. Встал. — Чонину нужна помощь? — Нужна, — Феликс вздохнул. — Джисон говорит, что он срывается уже вторую неделю. Не ест, не спит, репетиции через силу. У него в голове что-то щёлкнуло после того, как он увидел свои фото с фанатской встречи. Сказал, что он страшный. Что у него лицо как у поросёнка. Что он не должен выходить на сцену. Знакомо. До оскомины, до рези в глазах — знакомо. — Ты хочешь, чтобы я помог? — Я хочу, чтобы ты побыл рядом, — он подошёл к кровати, сел на край. Его рука легла на мою, холодная от утреннего воздуха. — Мне нужно, чтобы ты был здесь. Не как врач, не как психолог. Как тот, кто тоже через это прошёл. Ты — живое доказательство того, что можно не умереть. Даже когда кажется, что легче сдаться. Демон засмеялся где-то внутри. Но Феликс не дал ему договорить — просто сжал мои пальцы и сказал: — Пойдём. Вместе. Ты не один. Чонин сидел на полу в гостиной, привалившись спиной к дивану, и обхватывал колени руками. Глаза — красные, опухшие, с тёмными кругами, которые делали его лицо похожим на маску. Рядом на корточках сидел Джисон и что-то шептал, поглаживая Чонина по спине. Они вошли без звонка — Чан передал ключ, который когда-то дал Феликсу. Я стоял в дверях кухни и смотрел на эту картину. На Чонина, который дрожал мелкой дрожью. На Джисона, который не знал, как помочь, но пытался. На Феликса, который опустился на пол перед ними, не спрашивая разрешения. — Привет, — сказал он тихо. — Я здесь. Мы здесь. Чонин поднял голову. Его взгляд был пустым — не таким, как у меня по утрам перед зеркалом. Он был мёртвым. Как будто внутри что-то отключилось, и осталась только оболочка. — Я не хочу есть, — сказал он, и голос был ровным, бесцветным. — Я не хочу никуда идти. Я не хочу видеть людей. Я хочу, чтобы меня не было. Слова упали в комнату, как камни. Джисон зажмурился. Его рука застыла на спине Чонина. — Ты меня слышишь? — спросил Феликс. — Ты не хочешь есть — не ешь. Ты не хочешь видеть людей — не видь. Но ты не хочешь быть, — он наклонился ближе, заглядывая в глаза, — это я не оставлю без ответа. Он посмотрел на меня. Кивнул. Приглашая. Я шагнул в гостиную и сел рядом — на пол, как все. Босиком, в старой футболке, с демоном внутри, который уже начал шептать, что я не имею права сидеть рядом с ними, я — фальшивка, я — тоже сломанный, я — не пример. Но Чонин посмотрел на меня, и я увидел, как что-то мелькнуло в его глазах. Узнавание. Он тоже видел меня перед зеркалом в студии. Он тоже знал, что я — как он. — Я видел тебя, — сказал он хрипло. — Ты тоже не ешь. — Раньше, — поправил я. — Раньше не ел. Сейчас — пытаюсь. — И как? — Трудно. Каждый раз — трудно. Но иногда я могу съесть ложку супа. Или круассан, который испёк Феликс. И мир не рушится. Чонин отвернулся. Его плечи затряслись. Джисон обнял его, прижал к себе, и я услышал, как Чонин заплакал — тихо, сдавленно, как будто даже слёзы были запрещены. — Я не знаю, что со мной, — прошептал он. — Я смотрю в зеркало и не вижу себя. Я вижу кого-то чужого. Толстого. Страшного. Ненужного. А потом я не могу есть, потому что каждая крошка — это доказательство. Я не хочу быть таким. Я хочу исчезнуть. Феликс сидел неподвижно. Смотрел на Чонина, и я видел, как внутри него что-то переворачивается. Боль. Своя, личная. Он тоже знал. Он тоже смотрел в зеркало и не узнавал себя. Потому что ему говорили, что он неправильный. Что мальчики не носят юбки. Что веснушчатые ангелы не танцуют стриптиз. — Знаешь, — сказал Феликс тихо, — когда я впервые надел женскую одежду, я думал, что умру. Не от страха, нет. От стыда. Я стоял перед зеркалом и плакал, потому что видел там чужого человека. Человека, которого не должно было существовать. Которого все бы отвергли, если бы узнали. Чонин затих. Джисон замер. Даже я перестал дышать. — Я не знал, как быть им, — продолжал Феликс. — Я хотел быть собой, но не знал, как. И я плакал. И прятался. И ненавидел себя за то, что я — не тот, кого они хотят видеть. Потом я понял, что это не я — неправильный. Это они не видели меня настоящего. И если я покажу им себя — они либо примут, либо нет. Но я перестану прятаться. Это стоит того, Чонин. Это стоит того, чтобы попробовать. Чонин поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз. Веснушки — такие же, как у Феликса, но бледные, почти незаметные на покрасневшей коже. — Я не могу, — прошептал он. — Ты можешь, — сказал Феликс. — Я помогу. Мы поможем. Джисон посмотрел на меня. В его глазах была мольба — не просьба, не требование. Просто надежда, что я не отступлю. Я поднялся. Прошёл на кухню. Открыл холодильник, достал яблоко, помыл, разрезал на дольки. Вернулся в гостиную, сел перед Чонином и протянул одну дольку. — Я тоже не мог есть, — сказал я. — Я думал, что каждая калория — это яд. Что еда — это доказательство моей слабости. Но это не так. Еда — это просто еда. И иногда она помогает не умереть. Чонин смотрел на дольку. Его рука дрожала, когда он взял её. Он поднёс к губам, и я видел, как он борется с собой — как мышцы лица напрягаются, как он почти отворачивается. — Я не хочу быть как ты, — сказал он. — Я не хочу быть слабым. — Тогда не будь, — ответил я. — Но не умирай. Умереть — слабость. Съесть яблоко — нет. Он укусил. Жевал — медленно, с усилием, будто это была не сочная долька, а кусок стекла. Джисон выдохнул — громко, облегчённо. Феликс не двигался — просто смотрел. Яблоко было съедено. Не всё — одну дольку. Но этого оказалось достаточно, чтобы Чонин перестал дрожать. На секунду. На минуту. — Завтра будет ещё одна, — сказал Феликс. — И послезавтра. И через неделю. Каждый день — одна долька. А потом — пол-яблока. А потом — целое. И однажды ты поймёшь, что ты — не толстый. Не страшный. Не ненужный. Ты — просто Чонин. И этого достаточно. Он протянул руку Чонину. Тот взял её — неуверенно, как будто боялся, что Феликс исчезнет. Джисон обнял их обоих, и я увидел, как в этом клубке тел и слёз рождается что-то новое. Не исцеление — нет. Но первый шаг. Демон внутри меня молчал. Впервые за долгое время. Я вышел на кухню. Налил себе чай. Горячий, без сахара, просто вода с травами. И подумал, что, возможно, я тоже могу помочь. Не потому что я сильный. Не потому что я знаю, как. А потому что я тоже сломан. И это — моя сила. Когда Чонин уснул на диване, уткнувшись в плечо Джисона, Феликс подошёл ко мне. Его глаза блестели. — Ты молодец, — сказал он. — Я горжусь тобой. — Я ничего не сделал, — покачал я головой. — Просто дал ему яблоко. — Ты дал ему надежду, — он коснулся моей щеки. — Это больше, чем ты думаешь. Я прикрыл глаза. Его пальцы пахли мятой и чем-то сладким — может быть, тем самым гелем для душа, который он принёс в рюкзаке. — У меня есть ещё одна просьба, — сказал он. — Ты не против, если я возьму их под своё крыло? Джисон и Чонин. Не полностью — просто иногда. Когда Чонину становится слишком тяжело. Джисон не справляется один, и я знаю, как это — тонуть в одиночку. — Мы, — поправил я. — Мы возьмём их под своё крыло. Не только ты. Мы. Он улыбнулся. В той улыбке было всё — усталость, нежность, и искорки, которые я уже начал любить до боли. — Договорились, — сказал он и поцеловал меня в уголок губ. — А теперь — иди спать. Ты сегодня герой. И завтра тоже будешь героем. Потому что ты — мой. Демон внутри шевельнулся, но не заговорил. Просто свернулся калачиком в тёмном углу. И я позволил себе в это поверить. Хотя бы на одну ночь.

***

Звонок разбудил нас в шесть утра. Феликс сбросил одеяло, схватил телефон, и я услышал, как его голос меняется — от сонного к встревоженному за одну секунду. — Джисон? Ты чего в такую рань? — он приложил трубку к уху и вышел на кухню, прикрыв дверь. Но я всё равно слышал. — Что значит «я не могу больше»? Тихо-тихо, дыши. Я не понял, что случилось? Я сел на кровати. Демон внутри тут же проснулся, потянулся, как сытый кот. «Ну вот. Ещё один. Скоро у тебя будет целая клиника. И ты — главный пациент. Ты думаешь, ты можешь помогать? Ты даже себя не можешь спасти». Я не ответил. Просто встал, накинул худи и пошёл на кухню. Феликс стоял у окна, в одной майке, босиком, и его пальцы сжимали телефон так, что костяшки побелели. — Послушай меня, — говорил он в трубку, и голос его был мягким, но твёрдым. — Ты приезжаешь сюда. Прямо сейчас. Я не принимаю отказы. Да, я знаю, что ты не хочешь никого видеть. Я знаю. Но ты приедешь, потому что я прошу. Ради меня. Хорошо? — пауза. — Я жду. Он сбросил вызов и повернулся ко мне. Глаза — уставшие, но решительные. — Джисон в хлам. На него вылили столько дерьма в сети, что он поверил — он не сексуален. Что он не может быть желанным. Что он — просто «милый друг», но не мужчина. — Хейт? — Хейт, — кивнул Феликс. — Комментарии, письма, даже какие-то видео, где его сравнивают с ребёнком. Говорят, что его тело не для страсти. Что он — бесполое существо. И он поверил. Он сказал, что не может даже смотреть на себя в зеркало. Что Чонин его жалеет, а не хочет. Я молчал. Слова застревали в горле. Потому что я знал это чувство — когда весь мир говорит тебе, что ты неправильный. Что твоё тело — ошибка. Что никто не сможет тебя захотеть по-настоящему. Демон внутри зашевелился, но я не дал ему говорить. Просто подошёл к Феликсу и положил руки на его плечи. — Он приедет? — Приедет. Я ему не оставил выбора. — И что мы будем делать? — Не знаю, — честно ответил он. — Но я знаю, что не брошу его. Он — мой друг. Он — часть нашей семьи. И если ему нужно услышать, что он сексуален, что он желанен, что его тело — не позор — он это услышит. Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах ту самую упёртость, которая когда-то вытащила меня из зеркальной клетки. — Я сделаю для него то же, что сделал для тебя. Я создам пространство, где он сможет быть собой. Но мне нужна помощь. Твоя. И, возможно, ещё кое-кого. — Кого? — Минхо, — сказал он, и его голос стал тише. — Я знаю, что у него тоже не всё хорошо. Он думает, что недостоин Чана. Что он — недостаточно хорош. Что он должен быть идеальным, чтобы заслужить любовь. — Феликс, мы не можем спасти всех. — Можем, — он поднял на меня глаза. — Не всех. Но тех, кто рядом. Тех, кто тоже тонет. Мы можем создать что-то. Группу. Место, где можно быть слабым. Где можно плакать. Где можно танцевать и не бояться, что тебя осудят. Я отпустил его плечи. Демон внутри засмеялся, но я заткнул его. — Ты серьёзно? — Серьёзнее не бывает, — он развернулся и подошёл к столу, где лежал его блокнот с записями — тот самый, в котором он писал мои задания. — Я думал об этом. Терапевтическая группа. Танцы. Прикосновения. Мы будем учиться принимать себя через движение. И я знаю, кто может помочь. Сынмин и Чанбин. Они поймут. — Сынмин и Чанбин? — я поднял бровь. — Ты серьёзно думаешь, что они согласятся? — Сынмин — самый понимающий человек из всех, кого я знаю. Он умеет слушать. Умеет быть рядом, не давя. А Чанбин... — он замялся, — он знает, что такое бояться своего тела. Он боролся с этим. И он победил. Они помогут. Я молчал. Внутри что-то переворачивалось — не страх, не сопротивление. Что-то новое. — И что ты предлагаешь? — Я приглашу их сегодня. Всех. Чонин, Джисон, Минхо, Сынмин, Чанбин. Мы встретимся здесь, в твоей гостиной. И я объясню, что я задумал. Потом — будем решать вместе. Демон внутри снова зашевелился, но я заткнул его. Решил. Впервые за долгое время я чувствовал, что могу что-то сделать. Не для себя — для них. Для тех, кто тоже тонет. — Звони, — сказал я. — Я буду рядом. Всегда. Джисон приехал через час. Его глаза были красными, волосы — растрёпанными, и он выглядел так, будто не спал несколько ночей. Он вошёл в гостиную, остановился посреди комнаты, и его руки дрожали. — Я не знаю, зачем я здесь, — сказал он, и голос его был тихим, почти безжизненным. — Я не могу... я не могу быть тем, кем я был. Они сказали, что я — не мужчина. Что я — как ребёнок. Что никто не сможет хотеть меня по-настоящему. Феликс подошёл к нему. Остановился в шаге. Не прикоснулся — просто стоял, давая пространство. — Они ошибаются, — сказал он. — Но я знаю, что слова не помогут. Они просто слова. Поэтому я хочу, чтобы ты почувствовал. Не головой — телом. — Как? — Джисон поднял на него глаза. В них было отчаяние. Настоящее, живое, тлеющее. — Сначала — танец. Ты будешь танцевать для себя. Не для камер, не для фанатов, не для кого-то ещё. Только для себя. Я буду рядом. Я буду зеркалом, которое не врёт. И ты увидишь, что твоё тело — не позор. Оно — просто тело. И оно может быть желанным. Джисон молчал. Смотрел в пол. Его плечи опустились, и я видел, как он борется с собой, с этим чёртовым голосом внутри. — Я попробую, — сказал он, и его голос дрогнул. — Но если не получится... — Получится, — перебил Феликс. — Я знаю, что получится. Потому что ты — мой друг. И ты не сдашься. Через полчаса в дверь позвонили. Я открыл и увидел Минхо. Он стоял на пороге, сжимая в руках ключи от машины, и его лицо было напряжённым, как струна. — Феликс сказал, что это важно, — сказал он, и голос его звучал ровно, но я чувствовал под этой ровностью дрожь. — Что мне нужно быть здесь. — Проходи, — я отступил, и он вошёл. Его взгляд скользнул по гостиной, по Джисону, который сидел на диване, по Феликсу, который стоял у окна. Он остановился и сжал кулаки. — Я не знаю, что я здесь делаю, — сказал он, и в голосе промелькнула боль. — Я не должен быть здесь. Я должен быть на тренировке. Должен быть идеальным. Должен быть тем, кого Чан захочет. Феликс повернулся к нему. Его лицо было мягким, но глаза — твёрдыми. — Минхо, — сказал он, — ты думаешь, что Чан хочет идеального. Но он хочет настоящего. Он хочет тебя. Не твою маску. Не твою улыбку, когда тебе плохо. Просто тебя. — Я не могу быть просто собой, — Минхо сжал челюсть, и я видел, как его глаза потемнели от боли. — Если я покажу ему, кто я на самом деле — он уйдёт. Он поймёт, что я недостоин. Что я — просто... просто никто. Тишина повисла в комнате. Джисон поднял голову. Чонин замер на диване. Даже я перестал дышать. — Ты ошибаешься, — сказал Феликс, и его голос был спокойным. — Но я не буду тебя переубеждать. Я покажу тебе. Всех вас. Я покажу вам, что ваши тела — не враги. Что они могут быть источником силы. Источником удовольствия. Источником любви. Он посмотрел на меня, и я кивнул. Я понял его без слов. — Сегодня у нас будет первая сессия, — сказал он. — Терапия танцами. Прикосновениями. Без осуждения, без страха, без "я не могу". Мы будем двигаться вместе. И мы будем чувствовать. Он включил музыку — не Бритни Спирс, нет. Что-то более глубокое, с низкими басами, с ритмом, который отдавался в груди. — Встаньте, — сказал он. — Все. Сейчас вы не айдолы. Вы — просто люди, которые ищут себя. И я буду вести вас. Первым поднялся Чонин. Его лицо было бледным, но он встал, шагнул в центр комнаты. За ним — Джисон. Потом — Минхо. Я встал последним. Феликс подошёл к Чонину, положил руки ему на плечи и повернул к зеркалу — тому самому, которое я ненавидел. — Смотри, — сказал он. — Смотри на своё отражение. И не отворачивайся. Ты увидишь не толстого, не страшного. Ты увидишь человека, который борется. И это — красиво. Он начал двигаться. Медленно, плавно. Его руки скользнули по плечам Чонина, вниз по рукам, к запястьям, и он поднял их, заставляя Чонина двигаться с ним в такт. — Твоё тело не враг, — говорил он, и его голос сливался с музыкой. — Оно просто тело. И оно хочет быть живым. Дай ему это. Чонин закрыл глаза. Его движения были робкими, но он двигался. Плечи, руки, бёдра. В его лице что-то менялось — не улыбка, нет. Но напряжение отпускало. — Теперь ты, — Феликс переключился на Джисона. Его руки легли на бёдра Джисона, и тот вздрогнул, будто от удара. — Ты думаешь, что твоё тело не может быть желанным. Это неправда. Твоё тело может всё. Оно просто забыло, как. Джисон смотрел на него с испугом и надеждой. — Я не знаю, как, — прошептал он. — Я покажу, — Феликс прижался к его спине, и его руки обвили талию Джисона. — Просто чувствуй. Мой ритм. Мою кожу. Мою близость. Ты не ребёнок. Ты — мужчина. И ты можешь быть желающим и желанным. Они двигались вместе. Медленно, тесно. Я видел, как напряжённое тело Джисона начинает отпускать, как его дыхание выравнивается, как его руки находят ритм. — Ты чувствуешь, как я хочу тебя? — шепнул Феликс так тихо, что я едва услышал. — Ты чувствуешь это? Это — реальность. А всё остальное — слова. Слова не имеют значения. Джисон выдохнул. Его спина выпрямилась, плечи расправились, и в его глазах появилось что-то новое. Не уверенность — нет. Но проблеск. Феликс отпустил его и подошёл к Минхо. Тот стоял неподвижно, сжав челюсть, и его руки были сжаты в кулаки. — Ты думаешь, что ты недостоин, — сказал Феликс, и его голос был ровным, спокойным. — Что ты должен быть идеальным, чтобы быть любимым. Это неправда. Ты уже достоин. Сейчас. Таким, какой есть. — Я не могу, — выдохнул Минхо. — Я не могу быть слабым перед ним. Перед Чаном. Если я покажу свою слабость — он уйдёт. — Тогда покажи её мне, — сказал Феликс и взял его за руки. — Здесь. Сейчас. Ты не перед Чаном. Ты перед теми, кто тоже боится. И никто не осудит тебя. Он начал двигаться с Минхо — медленно, осторожно, давая ему пространство. Их тела двигались в одном ритме, и я видел, как Минхо сначала сопротивляется, а потом — отпускает. Его плечи опускаются. Его дыхание становится глубже. — Ты не должен быть идеальным, — шептал Феликс. — Ты просто должен быть. И этого достаточно. Он отступил, и Минхо остался один. Его руки дрожали, но он продолжал двигаться — сам, без поддержки. Я подошёл к Феликсу, когда музыка затихла. Все стояли в центре комнаты — мокрые, запыхавшиеся, но живые. Чонин прижимался к плечу Джисона. Минхо смотрел в пол, но его руки больше не дрожали. — Ты гений, — сказал я тихо. — Я не гений, — он покачал головой. — Я просто знаю, что через тело можно добраться до души. И я хочу, чтобы они это поняли. Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах усталость, смешанную с надеждой. — Знаешь, — сказал он, — у меня есть идея. Мы можем делать это регулярно. Собираться, танцевать, прикасаться друг к другу, не бояться. Это будет как группа поддержки. Без осуждения, без притворства. Просто мы. — И БДСМ? — спросил я, вспомнив собственные страхи — И БДСМ, — улыбнулся он. — Потому что иногда боль помогает отпустить. Иногда верёвки дают ощущение безопасности. Иногда контроль — это свобода. И я знаю, как это правильно делать. Без вреда. С любовью. Демон внутри меня затих. Впервые за долгое время я чувствовал, что могу быть частью чего-то большего. Не просто пациентом — участником. Я взял Феликса за руку, сжал его пальцы, почувствовал холод колец и тепло его кожи. — Мы сделаем это, — сказал я. — Вместе. Он улыбнулся. И в этой улыбке была вся надежда мира.