Красный угол

Москва пахла прелыми листьями и бензином. Валентин Ларин услышал этот запах за секунду до того, как проснулся. Смесь гнилой сладости, сырой земли и чего-то ещё — химически-острого, как если бы кто-то разлил уайт-спирит прямо под окном. Глаза открывать не хотелось. Тело было тяжёлым, чужим, словно его накачали снотворным, а потом забыли сказать, зачем. Три часа ночи. Он знал это без часов. Где-то внутри, под рёбрами, тикал механизм, доставшийся от деда: чувство времени, которое не обманывало никогда. Три часа ночи — час, когда неправильные вещи происходят чаще всего. Не всегда злые. Просто неправильные. А потом Валентин понял, что не может вздохнуть полной грудью. На груди кто-то сидел. Тяжесть была не слишком большой — килограммов пятьдесят, может, чуть меньше. Но она давила точно в центр грудной клетки, так что каждое дыхание превращалось в короткое, сиплое усилие. Валентин не дёрнулся. Он лежал с закрытыми глазами и перебирал варианты. Квартира на шестом этаже хрущёвки. Дверь закрыта на три замка и железную щеколду, дурацкая привычка, но дед учил: «тварь, которая умеет проходить сквозь стены, не нуждается в дверях, а ту, что не умеет, железка остановит». Окна выходят во двор, решётки ставили ещё при постройке дома, отец потом только укрепил их. В комнате пахло странно. Запах ударил в ноздри, когда Валентин перестал притворяться спящим и позволил себе осознать каждую ноту. Старое вино — не портвейн из ларька, а что-то терпкое, с горчинкой, то, что пьют с бокала, а не с горла. Гвоздика. Пряная, почти приторная. И ещё — отдушка, от которой захотелось сделать глубокий вдох, несмотря на давление на груди. Разврат. Нет другого слова. Не постель, не похоть. Разврат — как отдельный парфюмерный аккорд, как запах чужого тела после того, как оно делало нечто, о чём не рассказывают даже в анекдотах. Валентин открыл глаза. Потолок был на месте. Белый, с трещиной от угла до люстры, которую никогда не чинили. Серая тень от торшера, похожая на сгорбленного человека. И над ним — лицо. Очень близко. Сантиметров пятнадцать, не больше. Рыжие кудри падали вперёд, касаясь подушки по бокам от валентиновой головы, создавая подобие шатра. Волосы были цвета ржавчины и старой меди — с каштановым отливом, который при лунном свете казался тёмным, почти чёрным. До мочек ушей, с тонкой, почти девичьей линией среза. Лицо под ними — острое, скулы выставлены вперёд, подбородок маленький и упрямый. Нос вздёрнут, как у мальчишки, который вечно лезет не в свои дела. Глаза масляно блестели в темноте. Зрачки расширены так, что радужки почти не видно, но то, что оставалось, горело тёплым, янтарным светом. Кошачьим. Нечеловеческим. Парень, сидящий на нём, улыбался — криво, с ленцой, как будто весь этот мир был его личной шуткой, а Валентин — просто удачной аудиторией. — Bonsoir, — сказал гость. Голос оказался низким, с мурлыкающим придыханием в конце. Акцент — французский, но не карикатурный, а тот, который бывает у людей, выучивших русский от носителей и впитавших неправильные ударения как родные. — Ты спишь так крепко, — продолжил парень, качнув бёдрами. Давление на грудь усилилось. — Я думал, ты вообще не просыпаешься. А ты проснулся. Хороший мальчик. Валентин смотрел на него без страха. Не потому, что был храбрецом. Просто страх требует времени на осознание, а он ещё не понял, что происходит. Вместо этого мозг методично перебирал детали. Чужой в квартире. Сидит на нём. Не связан, не оглушён. Значит, либо гостя не заметили ловушки, либо они на него не действуют. Парень был одет в шёлковую прозрачную рубашку, расстёгнутую на две пуговицы сверху. В вырезе виднелась ключица — острая, почти болезненно тонкая. Сам он был худым до прозрачности: запястья, которые торчали из подвернутых рукавов, казались ломкими, как птичьи кости. Рост — не больше ста семидесяти, может, даже меньше. — Слезь, — сказал Валентин. Гость моргнул. Удивлённо, по-настоящему. — Что? — Я сказал: слезь, — повторил Валентин. Голос ровный, без угрозы. Просто констатация факта. — Ты сидишь на моей грудной клетки. Дышать нечем. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Парень нахмурился — тонкая морщина прорезала переносицу, делая его похожим на рассерженного хорька. Потом он склонил голову набок, и улыбка вернулась, но уже другая. Предвкушающая. — Мне нравится, — протянул он. — Обычно они или кричат, или лепечут «кто ты, зачем ты». А ты… — Он провёл пальцем по валентиновой щеке. Ноготь был тёмным, неестественно длинным. — Ты интересный. Я Матье, кстати. Но ты можешь звать меня… ангелом твоих самых грязных снов. — Валентин, — ответил тот и скинул его. Движение было коротким и жёстким. Без размаха, без подготовки — просто подъём корпуса, захват за пояс и одновременный разворот. Валентин не был крупным парнем — метр восемьдесят один, худой, жилистый, как борзая, — но в нём жила та особая порода силы, которую не видно под одеждой. Палка. Струна. То, что срабатывает на раз-два, пока противник моргает. Гость охнул — коротко, сдавленно — и оказался на спине. Валентин был сверху, прижав его запястья к подушке по обе стороны от рыжей головы. Колено в живот. Собственный вес — хорошо, правильно распределённый, так, что встать невозможно без помощи извне. В темноте комнаты они поменялись местами. Теперь парень смотрел снизу вверх, и в его глазах вместо масляной сытости появилось что-то новое. Изумление. Настоящее, детское, почти обиженное. — Ты… — начал он. — Не дёргайся, — спокойно сказал Валентин, и левой рукой, не отпуская правого запястья гостя, потянулся к тумбочке. Там стояла банка. Обычная стеклянная банка с завинчивающейся крышкой, литровая, из-под солёных огурцов. На этикетке, которую отец наклеил много лет назад, было написано фломастером: «Осторожно. Святая». Этикетка пожелтела и отклеивалась по углам, но Валентин знал содержимое наизусть. Крещенская вода. Освящённая в Богоявленском соборе, настоятелем которого когда-то служил его прадед. В банке плескалось литра три — отец набирал по чуть-чуть, годами, потому что с каждым годом получать доступ к храмам становилось сложнее. После того, как их негласный отдел прижали к ногтю, а потом и вовсе расформировали под видом реорганизации, выпросить у церкви святую воду для «специфических нужд» стало… неловко. Валентин открутил крышку. — Только попробуй, — выдохнул рыжий. Он не боролся, но по телу прошла едва заметная дрожь. — Если ты выльешь это на меня, я… клянусь адом, я… Валентин вылил. Всю банку. Щедро, с размаха, как поливают цветы в засуху. Вода хлынула на лицо парня, в его раскрытый рот, в расширенные глаза, залила шею, промочила шёлковую рубашку насквозь. Рыжий завизжал. Это был не вопль боли — скорее ярости, замешанной на унижении. Он дёрнулся, попытался вывернуться, но Валентин держал крепко. Ледяная вода стекала по подушке, по простыне, на пол, образуя лужицу, которая пахла ладаном и старой медью. — Что ты… — рыжий задыхался, выплёвывая воду, — что ты делаешь, идиот?! — Проверяю гипотезу, — ответил Валентин и, не меняя интонации, прочитал «Отче наш» на латыни. Читал он хорошо. Дед заставлял учить наизусть все молитвы, на которые хватало памяти, и на латыни они звучали особенно весомо — даже если ты не верил ни в одного из упомянутых святых. Валентин давно для себя решил, что вера — это инструмент, как молоток. Он не спрашивает у молотка, во что тот верит. Он просто забивает гвозди. Молитва отскакивала от рыжего, как горох от стены. Валентин замолчал. Когда он читал «Отче наш», ничего не происходило. Парень под ним не корчился, не дымился, его кожа не покрывалась волдырями. Он просто лежал, мокрый, злой, и тяжело дышал. — Mon Dieu, — выдохнул рыжий, когда Валентин закончил. — Ты… импотент? Вопрос прозвучал так искренне, что Валентин на мгновение опешил. — Что? — Ты слышал. Импотент. — Рыжий дёрнул запястьями — всё ещё без толку. — Или просто ошибка природы? Такая внешность — и ни единой искры! Ты вообще понимаешь, кто я? Что я должен был сделать? В каком месте должен был находиться прямо сейчас? Валентин моргнул. — Ты инкуб, — сказал он, потому что это было очевидно. Запах, время прихода, попытка оседлать жертву в предрассветный час. — Из рода суккубов и инкубов, подотряд бесовских наваждений, питаешься человеческой похотью и прочими грехами третьей заповеди. Читал. Дед показывал картинки в атласе. — Картинки, — повторил рыжий с таким выражением, будто его ударили по лицу не святой водой, а этим словом. — Картинки в атласе. Ты… ты… Он не договорил. Зажмурился, выдохнул сквозь зубы, и когда открыл глаза, в них больше не было ни ярости, ни обиды. Только холодное, тщательное любопытство. — Ты не боишься меня, — сказал он уже без актёрского надрыва. — Ты не чувствуешь влечения. Мои чары… они просто не работают. На тебя. — Он помолчал. — И святая вода не жжётся. Валентин кивнул. — Не жжётся. Это я уже понял. — Ты её пьёшь? — Не пробовал. Не было нужды. Рыжий хмыкнул. В его голосе появилась новая нота — не насмешка, не злость, а что-то близкое к профессиональному интересу. — Сухая аура, — сказал он, словно ставил диагноз. — Эмоциональный ноль. Врождённое. Я прав? Ты не блокируешь меня силой воли, у тебя просто… ничего нет. Пустота. Как пытаться пить сухой песок. Валентин отпустил его запястья. Это был риск — он отдавал себе в этом отчёт. Но инкуб, мокрый, жалкий, с торчащими во все стороны рыжими кудрями, уже не казался угрозой. Скорее неудачливым котом, который прыгнул за воробьём, а приземлился в лужу. Рыжий сел, отряхнулся. Шёлковая рубашка облепила его худое тело, просвечивая и делая его похожим на утопленника. — Сколько тебе лет? — спросил он вдруг. — Двадцать шесть, — ответил Валентин, вставая. — Нет, не по паспорту. Настоящих. Врождённых. Тех, что записаны в той книге, которую вы называете Книгой Жизни. Сколько? Валентин подошёл к кухне, чиркнул зажигалкой над газовой плитой. Пламя вспыхнуло ровно, без ряби. Хорошо. Значит, в доме нет нежити, которая боится огня. Инкубы к этой категории не относились, но проверить стоило. — Двадцать шесть, — повторил он, ставя чайник. — Я не тот, кого ты ищешь. Не потомственный маг, не колдун, не экзорцист. Просто парень, который родился с неправильной душой. Рыжий усмехнулся. Выжал ворот рубашки — вода стекла на пол грязными каплями. — Знаешь, — сказал он, приваливаясь спиной к стене, — я за сотню лет не встречал человека, на которого не действуют чары. Сотню. Ты даже не представляешь, что это такое — подчинять себе чужие желания, управлять самой грязной, самой сильной частью человека. А потом прийти к кому-то, кто смотрит на тебя как на… — Он помолчал, подбирая слово. — Как на комара. Досадное насекомое, которое село на руку в неподходящий момент. — Ты сел на мою грудную клетку, — спокойно напомнил Валентин, доставая из шкафа чашку. — Это больно. — Это был комплимент! Валентин не ответил. Он насыпал заварку — обычную, из «Пятёрочки» — и ждал, когда закипит вода. На часах было половина четвёртого. За окном темнота висела плотная, как одеяло. Где-то внизу выла собака — надрывно, по-осеннему тоскливо. — Ты придёшь ещё? — спросил он, не оборачиваясь. Рыжий молчал долго. Потом засмеялся — тихо, с хрипотцой. — Я же сказал, меня зовут Матье, — проговорил он. — Не «ты» и не «инкуб». Матье. И я, чёрт возьми, не привык уходить несолоно хлебавши. — У тебя есть выбор, — ответил Валентин. — Уйти сейчас, через дверь, как человек. Или можешь остаться. Повисла тишина. Потом Матье — рыжий, мокрый, нелепый и одновременно пугающе красивый в этом утреннем, предрассветном свете — отлепился от стены и шагнул к кухне. — Чай? — спросил он с таким видом, будто они были старыми друзьями, а не чужими людьми, один из которых только что пытался украсть чужую волю, а второй — облить его крещенской водой. — У тебя нет выбора, — ответил Валентин и поставил вторую чашку.