Красный угол

Чайник закипел через четыре минуты. Валентин знал это без таймера — просто чувствовал, как пузырьки воздуха собираются внизу, нагреваются, рвутся вверх, заставляя металл вибрировать на определённой частоте. Дед называл это «даром бесполезным», потому что от ведьминой порчи он не спасал, а против упыря с лопатой не помогал. Матье сидел на табурете, поджав колени к груди, и смотрел, как Валентин заваривает чай. Мокрая рубашка неприлично облепила его тело, и Валентин заметил это краем глаза — остроту ключиц, тонкую и длинную шею, бледность, которая не была болезненной. Казалось, внутри парня никогда не было крови. Только какая-то другая жидкость — тягучая, тёмная, как старое масло. — Ты всегда так спокоен? — спросил Матье, наблюдая, как Валентин заливает кипяток в заварник. — В твою квартиру проникает демон, садится на тебя верхом, а ты… предлагаешь чай? — Во-первых, ты не демон. Демоны пахнут серой и горелой костью. — Валентин поставил чашку перед гостем. — Ты пахнешь гвоздикой и старым вином. Инкубы — это бесы, низший ранг, если верить классификации. Во-вторых, дверь была закрыта на три замка, значит, ты умеешь проходить сквозь стены или телепортироваться. Если бы хотел причинить вред, мог бы сделать это, пока я спал. — Мог бы, — согласился Матье, беря чашку одной рукой за ручку и оттопыривая длинный мизинец с тонким и острым ногтем. — Но я не причиняю вред. Я помогаю людям. Валентин поднял бровь. — Помогаешь? — Ну да. — Матье сделал глоток и поморщился. — Обычный чай? Без бергамота, без корицы, без мёда? Mon Dieu, ты варвар.- Инкуб сделал глоток и поднял свои хитрые глаза на Валентина. — Я помогаю людям… расслабляться. Отпускать контроль. Немножко сходить с ума. Это полезно для психики, между прочим. Современные люди слишком зажаты. — Ты питаешься их похотью, — ровно сказал Валентин. — Это не помощь. Это паразитизм. Матье поставил чашку на стол с глухим стуком. Глаза его сузились, и впервые за всё время Валентин увидел в них что-то кроме масляной лени и деланного удивления. — А чем питаешься ты, Валентин? — Голос утратил мурлыкающие нотки, стал жёстче. — Хлебом? Мясом? Овощами? Ты думаешь, растение, которое ты съел на завтрак, хотело умирать? Ты думаешь, корова, чьё молоко ты пьёшь, добровольно отдала его тебе? — Он усмехнулся, и в усмешке проступило что-то древнее, усталое. — Все мы паразиты. Разница только в том, что я честен с собой. Валентин молчал. Он смотрел на рыжие кудри, которые уже начали подсыхать и виться мелкими колечками. На вздёрнутый нос, на тонкие губы, которые кривились в насмешке. В этом парне — бесе, инкубе, создании, которое должно было вызывать отвращение и страх — было что-то… живое. Слишком живое для мертвеца. — Ты прав, — наконец сказал Валентин. — Я тоже паразит. Но я хотя бы не краду чужую волю. Матье фыркнул. — О, святоша нашёлся. Слушай, красавчик, я не краду волю. Я предлагаю сделку. Человек хочет секса — я даю ему самый лучший секс в его жизни. Человек хочет забыться — я даю ему забвение. Человек хочет почувствовать себя желанным — я делаю так, что он чувствует. — Он провёл черным длинным ногтем по краю чашки. — Никто никогда не жаловался. После меня просыпаются счастливыми. Или хотя бы удовлетворёнными. — А если человек не хочет? — Тогда я ухожу. — Матье пожал плечами, и это движение было таким по-человечески небрежным, что Валентин почти поверил. — Я не насильник, Валентин. Если человек говорит «нет», я исчезаю. Просто… — Он запнулся, на мгновение прикусил нижнюю губу. — Просто раньше мне никто не говорил «нет». — Кроме меня. — Кроме тебя. — Матье посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — И я до сих пор не понял — ты действительно не хочешь или просто не можешь? Валентин не ответил. Он отхлебнул чай — горький, крепкий, обжигающий — и позволил тишине повиснуть между ними. За окном начинало светать. Серая пелена рассвета медленно поднималась из-за панельных домов, окрашивая небо в цвет мокрого бетона. Где-то за стеной заиграло радио — соседка сверху включала «Маяк» ровно в пять утра, как по расписанию. — У меня есть предложение, — сказал Валентин, когда чай почти остыл. Матье выгнул бровь. — О, Господи, неужели ты созрел для разврата? Я уж думал, ты железобетонный. — Не для разврата. — Валентин поставил чашку на стол и сложил руки в замок. Жест, который он подсознательно скопировал у деда: деловой, спокойный, располагающий к разговору на равных. — Ты сказал, что помогаешь людям. Я проверял — инкубы действительно могут воздействовать на эмоции, считывать желания, манипулировать восприятием. Это делает тебя идеальным… инструментом. — Инструментом? — Матье оскорблённо вскинул голову. — Я не молоток, chéri. — Нет, ты отмычка. — Валентин позволил себе лёгкую усмешку. — Тонкая, капризная, но если знать, куда нажать… Ты можешь открывать то, что скрыто. — И что же ты хочешь открыть? Валентин встал, подошёл к старому серванту — тяжёлому, довоенному, с резными ножками в виде львиных лап. Открыл дверцу. Внутри, между стопками постельного белья и коробкой с ёлочными игрушками, лежала папка. Кожанная, потёртая на сгибах, с выцветшей надписью на обложке: «Дела особого учёта. Отдел «К». Он положил папку на стол. Матье посмотрел на неё с любопытством, но не притронулся. Валентин открыл её сам. Первая страница — выцветший бланк НКВД, машинописный текст, местами залитый чернилами. Фотография — чёрно-белая, размытая, но даже сквозь пятна проступало лицо. Женщина. Лет тридцати. Правильные черты, тёмные волосы, глаза — большие, пустые. Она смотрела в объектив без страха и надежды, как смотрят приговорённые. — Екатерина Соболева, — прочитал Валентин. — 1975 год. Пропала в районе Чистых прудов. Нашли через три дня в подвале недостроенного дома. — Он перевернул страницу. — Сердце отсутствовало. Грудная клетка вскрыта с ювелирной точностью, без следов инструмента. Кожа на лице… содрана. Словно кто-то пытался снять маску. Матье поморщился. — Жестоко. Но причём здесь я? Я не могильщик и не следователь. — При том, — продолжал Валентин, перелистывая, — что это не единичный случай. Двадцать три подобных смерти за последние пять лет. Все женщины. Все — матери. Все найдены в радиусе двух километров от детских площадок. Он развернул карту — старую, с пометками красным фломастером. Точки складывались в неправильную звезду: Чистые пруды, Сокольники, Измайлово, Перово, Новогиреево. — Мой дед занимался этим делом. В 1981 году его закрыли. Сказали, что нашли убийцу — какого-то маньяка, который потом повесился в камере. — Валентин коснулся пальцем одной из точек. — Но через год в этом же районе нашли новую жертву. Потом ещё одну. Дело замяли, потому что… ну, сами понимаете. Никто не хочет паники. — И ты решил стать героем? — Матье скрестил руки на груди. — Найти убийцу, спасти мир, получить медаль? — Нет. — Валентин закрыл папку. — Я решил понять, что это. Убийца — не человек. У человека не хватит сил вскрыть грудную клетку без инструментов. У человека не хватит… аккуратности. — Он помолчал. — И я не могу охотиться на то, что не вижу. Мой дед был экзорцистом. Прадед — священником. От меня осталась только память и эти бумаги. Я не чувствую нечисть. Не вижу её. Не отличаю от обычных людей. — Валентин поднял глаза на Матье. — А ты можешь. Повисла долгая тишина. Матье смотрел на него странно — не насмешливо, не презрительно. С каким-то холодным, почти клиническим интересом. Как смотрят на новую игрушку, когда ещё не решили, стоит ли её распаковывать. — Ты предлагаешь мне работать на тебя, — медленно сказал он. — Выслеживать тварей. Быть твоей… ищейкой? — Я предлагаю тебе сделку. — Валентин произнёс это так же ровно, как если бы обсуждал цену на картошку. — Ты помогаешь мне — я кормлю тебя. Матье моргнул. — Что? — Ты питаешься желаниями. Чужой похотью, гневом, страхом — всеми этими… эмоциями. — Валентин слегка поморщился, словно слово «эмоции» было неприятным на вкус. — Я не могу дать тебе этого. Но я могу обеспечить доступ к тем, кто может. Ты будешь рядом со мной на местах преступлений. Родственники жертв, свидетели, прохожие — все они будут в состоянии аффекта. Горе, ужас, истерика. Для тебя это… еда, я правильно понимаю? Матье повернулся к нему. Взгляд — долгий, изучающий, с прищуром, под которым чувствовалась сотня лет опыта чтения чужих душ. — Да. Но что ты можешь ещё предложить взамен? Кроме еды. Кроме того, что я буду твоей… собакой. — Я предлагаю тебе дом. — Валентин кивнул на комнату — обшарпанные обои, старый диван, запах пыли и высушенных трав под половицами. — Место, куда можно вернуться. Я не буду читать молитвы. Не буду пытаться тебя изгнать или продать церкви. Я буду… — Он замолчал, подбирая слова. — Я буду тем, кто тебя видит. Настоящего тебя. Не маску, не личину. Тебя. Матье рассмеялся — сухо, безрадостно. — Ты даже не знаешь, кто я настоящий. — А ты покажи, — ответил Валентин, и в его серых глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее вызов. Они смотрели друг на друга сквозь пар от остывшего чая. За окном уже проснулся город — первые машины, редкие прохожие, собачий лай. Где-то на лестничной клетке хлопнула дверь, и женский голос сказал: «Ты шапку надел? На улице холодно». Матье вздохнул. Отставил чашку в сторону. — Хорошо, — сказал он. — Я согласен. Но на моих условиях. — Каких? — Валентин не расслаблялся — он вообще никогда не расслаблялся, — но внутри что-то чуть-чуть ослабло. Пружина, которая сжималась всю ночь, отпустила на пол-оборота. — Во-первых: я не ищейка и не собака. Я партнёр. Ты будешь со мной советоваться, а не приказывать. — Матье загнул тонкий палец. — Во-вторых: ты не будешь использовать против меня святые предметы. Даже в шутку. Эта вода… — Он передёрнул плечами, и шёлковая рубашка снова промокла ещё не высохшей водой. — Это было унизительно. — Договорились. — В-третьих: — Матье поднял третий палец и вдруг улыбнулся — криво, по-лисьи, с откровенным кокетством. — Ты разрешишь мне пытаться тебя соблазнить. Регулярно. Скажи это сразу — да или нет, — чтобы я знал, стоит ли тратить силы. Валентин моргнул. Дважды. — Это… — он помолчал, — это необходимо для работы? — Абсолютно. — Матье вздёрнул подбородок. — Я инкуб, Валентин. Соблазнение — это мой способ дыхания. Если я не буду пытаться охмурить хотя бы кого-то в радиусе километра, моя природа… засохнет. Как цветок без воды. — Ты сравнил себя с цветком. — А ты похож на кактус, — парировал Матье. — Колючий, сухой и раздражающе живучий. Валентин вздохнул. Этот вздох — почти незаметный, едва слышный — был самым человеческим жестом за всю ночь. — Делай что хочешь, — сказал он. — Но я не гарантирую результата. — О,chéri, — протянул Матье, и в его голосе снова замурлыкала кошачья ленца, — результат будет. Вопрос времени. Я очень терпеливый. Сто лет кого-то ждал — подожду и ещё. Он встал, потянулся — медленно, со вкусом, позволяя рубашке натянуться на тонкой талии. Валентин отвернулся и сделал вид, что собирает чашки. — И четвёртое, — сказал Матье ему в спину. — Матье — это по-французски. По-русски — Матвей. Если мы теперь партнёры, зови меня Матвей. Или Мотя. Или… — Он запнулся, заметив, как Валентина передёрнуло от слова «Мотя». — Ладно, не Мотя. Просто Матвей. Валентин обернулся. Рыжий парень — Матвей — стоял посреди кухни, мокрый, нелепый, в шёлковой рубашке, которая просвечивала насквозь, и улыбался так, будто только что выиграл спор. — Матвей, — повторил Валентин, пробуя имя на вкус. — Звучит… по-домашнему. — Вот именно. — Матвей кивнул с удовлетворением. — А теперь, милый, расскажи мне про наше первое дело. Потому что я чувствую — ты завёлся не на пустом месте. Эта папка… — Он коснулся пальцем кожаной обложки. — Ты смотрел на неё, как голодный на хлеб. Что случилось на самом деле? Валентин помолчал. Потом снова открыл папку и вытащил последнюю страницу — свежую, распечатанную на принтере, с фотографией из полицейского отчёта. — Два дня назад, — сказал он. — Измайловский парк. Детская площадка. Убита двадцативосьмилетняя Анна Ковальчук. Мать двоих детей. Трёх и пяти лет. Матвей взял фотографию. На ней была женщина — красивая, с длинными тёмными волосами, в синем пуховике. Она лежала на качелях, лицом вверх. Глаза открыты. Лицо сдернуто, словно маска, но улыбка на её лице все ещё присутвовала. — Она выглядит… — тихо начал говорить Матвей, но остановился, не найдя нужных слов. — Да, — кивнул Валентин и закончил за Матвеем. — Счастливой. Потому что перед смертью она видела своего сына. Трёхлетнего Мишу, который позвал её с площадки. А потом… — Он запнулся. — Потом у неё не стало сердца. Вскрытие показало, что грудная клетка разломана изнутри. Как будто… как будто кто-то вырос в ней и вылез наружу. Матвей положил фотографию на стол. Руки его больше не дрожали. Взгляд стал жёстким, профессиональным — совсем не таким, каким был полчаса назад. — Кикимора, — сказал он. Валентин поднял бровь. — Уверен? — Почти. — Матвей провёл пальцем по фотографии — не касаясь, на расстоянии, словно считывая что-то невидимое. — Они умеют принимать облик детей. Особенно тех, кого любят их жертвы. Плачут, зовут на помощь, заманивают в укромное место. А потом… — Он помолчал. — Потом пьют материнское молоко. Или то, что от него осталось после того, как дети выросли. Сердце — это… приправа. Для самых голодных. — Ты говоришь о них так, будто знаешь лично, — заметил Валентин. — Я знаю всех, — ответил Матвей. — Это моя работа. Неофициальная. Та, которую никто не оплачивает и не одобряет. — Он поднял глаза. — Кикиморы — это твари второго ранга. Не слишком умные, но хитрые. Они не охотятся в одиночку — всегда парами. Одна отвлекает, вторая нападает. И они никогда не уходят далеко от места убийства. Питаются страхом и тоской, которые остаются после них. Это как… как вторичный урожай. Им нужно возвращаться на место преступления, чтобы подпитываться воспоминаниями жертв. Валентин кивнул, листая папку. — Если верить дедушкиным записям, кикимор можно приманить. Им нужен… катализатор. Что-то, что пробудит их голод. — Младенец, — сказал Матвей просто. — Живой младенец. Желательно новорождённый. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Они сходят с ума по запаху младенческого молока. Это их наркотик. — Значит, мы можем их выманить. — Можем. — Матвей начал теребить волосы на затылке — жест, который выдавал в нём вековую привычку нервничать. — Но нам понадобится приманка. Настоящая. Не игрушка, не запись плача. Им нужен живой ребёнок. Валентин молчал долго. Потом посмотрел на Матвея — прямо, без тени сомнения. — У моей соседки есть грудной ребёнок. Четыре месяца. Она работает в ночную смену, уходит в десять вечера, возвращается в шесть утра. Ребёнок остаётся один. — Ты предлагаешь использовать младенца как наживку? — Голос Матвея сорвался на фальцет. — Валентин, это… это безумие. Даже для меня, бездушного беса. — Я предлагаю защищать его, — поправил Валентин. — Вместо того чтобы ждать следующую жертву, мы пойдём к источнику. Площадка во дворе — та самая, где убили Ковальчук, — находится в двухстах метрах от нашего дома. Если кикиморы вернутся подпитаться, они будут искать новый источник эмоций. А что может быть эмоциональнее матери, которая потеряла ребёнка? Матвей побледнел. По-настоящему, как мел — даже рыжие кудри на этом фоне казались слишком яркими, почти больными. — Ты хочешь подставить под удар реального ребёнка, — сказал он медленно, — ради того, чтобы проверить теорию. — Я хочу спасти тех, кто ещё жив, — ответил Валентин без капли сомнения в голосе. — Если мы не остановим кикимор сейчас, следующей будет другая мать. Или соседка с младенцем. Или ты, наконец, начнёшь задавать правильные вопросы? Матвей усмехнулся. — Ты — чудовище, — констатировал он. — Возможно. — Валентин встал и надел куртку — старую, армейскую, с множеством карманов. — Но я чудовище, которое пытается что-то сделать. А ты? Ты сотню лет только брал. Дал хоть что-нибудь взамен? Слова ударили точно в цель — Валентин видел, как дёрнулся Матвей, как изменилось его лицо. Секунду казалось, что инкуб сейчас зашипит, бросится, вцепится в горло. Но Матвей просто закрыл глаза, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. — Хорошо, — сказал он, открывая глаза. — Хорошо. Я сделаю это. Но не ради тебя. И не ради дела. — Он шагнул вперёд, и в этом шаге было что-то одновременно угрожающее и беззащитное. — Ради неё. — Он коснулся фотографии Анны Ковальчук. — Она улыбалась перед смертью. Думала, что её сын зовёт её. Я хочу, чтобы последняя улыбка следующей матери была настоящей. Валентин посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул — один раз, коротко, как печать на договоре. — Тогда идём, — сказал он. — Рассвет уже почти закончился. У нас есть двенадцать часов, чтобы подготовиться. Они вышли из квартиры в половине шестого утра. На лестничной клетке пахло жареной картошкой и кошачьей мочой — привычный запах советской хрущёвки, который не выветривался десятилетиями. Матвей шёл следом, не касаясь перил, ступая бесшумно, как тень. Только шорох его подсыхающей шёлковой рубашки нарушал тишину. На улице было холодно. Октябрь в этом году выдался злым: листья уже облетели, оставив деревья голыми, чёрными, похожими на растопыренные пальцы. Небо затянуло облаками — низкими, серыми, обещающими дождь к вечеру. — Который час? — спросил Матвей, когда они вышли во двор. — Без пятнадцати шесть. — Слишком рано для детской площадки. — Слишком поздно для тех, кто не проснулся, — ответил Валентин и зашагал к торцу дома, где под козырьком подъезда стояла старая скамейка. Детская площадка была видна отсюда как на ладони. Качели, на которых нашли Анну Ковальчук, всё ещё были огорожены жёлтой лентой. Горка с облупившейся краской. Песочница, полная мокрого песка и окурков. И посреди всего этого — пустота. — Чувствуешь что-нибудь? — спросил Валентин. Матвей прикрыл глаза. Втянул носом воздух. Его ноздри затрепетали — не по-человечески, как у зверя, учуявшего добычу. — Да, — сказал он тихо. — Смерть. Она здесь. Не одна — двое. И они… — Он вздрогнул. — Они не ушли. Они всё ещё здесь. Прячутся. Ждут. Голос его дрогнул, и в этом дрожании Валентин услышал то, чего не ожидал: страх. — Ты боишься? — спросил он без осуждения, скорее констатируя факт. — Я не боюсь смерти, — ответил Матвей, открывая глаза. — Я боюсь того, что они могут сделать с ребёнком. Потому что я знаю — они это сделают. С удовольствием. С наслаждением. Им нравится, когда жертва плачет. Валентин молчал. Потом достал из кармана куртки маленький футляр — бархатный, тёмно-синий, с вышитым крестом. — Что это? — спросил Матвей, отступая на шаг. — Реликвия, — сказал Валентин, открывая футляр. Внутри лежала икона — маленькая, медная, с изображением Богородицы. — Её освящали в Оптиной пустыни в 1914 году. Мой прадед носил её на войну. — И что ты собрался с ней делать? — Отдать тебе, — Валентин протянул икону Матвею. — Подержи. Матвей отшатнулся так резко, что споткнулся и чуть не упал. — Ты… ты в своём уме?! Я инкуб! Это святая вещь! Она сожжёт меня дотла! — Нет, — спокойно сказал Валентин. — Не сожжёт. Я проверил. Сегодня, когда ты пытался оседлать меня, она была в моем нагрудном кармане. — Он шагнул вперёд, взял руку Матвея и вложил в неё икону. — Ты — бес, но не проклятый. Не изгой. Не тот, кого отвергла церковь. Тебя отвергли люди, а не Бог. Матвей смотрел на медный кружок в своей ладони с таким выражением, будто держал бомбу с выдернутой чекой. Но икона не жгла. Не дымилась. Не причиняла боли. — Фу…мерзко — прошепел он. — Как это возможно? — Я же сказал: ты не проклят. Ты просто… другой. — Валентин убрал руки в карманы. — Дед учил: святые предметы действуют только на тех, кто сам верит в своё проклятие. Если ты не считаешь себя чудовищем, святая вода не обожжёт. Если ты не желаешь зла, крест не сожмёт грудь. — Он посмотрел Матвею прямо в глаза. — А ты не желаешь зла. Ты хочешь есть. Это разные вещи. Матвей замер. Ветер трепал его рыжие кудри, и в этом сером утреннем свете он выглядел почти человеком. Почти живым.  — Ты опасный человек, Валентин Ларин, — сказал он, сжимая икону в кулаке. — Ты даёшь надежду тем, кто её не заслуживает. — Не заслуживают те, кто её не ищет, — ответил Валентин и кивнул на детскую площадку. — А теперь сосредоточься. Расскажи мне про кикимор. Всё, что знаешь. Их привычки, слабости, повадки. У нас мало времени, а спать я не планирую до вечера. Они сели на скамейку — два силуэта на фоне серого неба, один высокий и прямой, второй маленький и хрупкий. Матвей говорил тихо, иногда сбиваясь на французский, когда не мог подобрать нужного слова по-русски. Валентин слушал, запоминал, задавал вопросы. Ни одного лишнего жеста. Ни одной ненужной эмоции. Только когда Матвей начал описывать, как кикиморы убивают — медленно, со вкусом, наслаждаясь каждым криком, — его голос дрогнул впервые. И тогда Валентин сделал то, чего не делал никогда: положил руку на плечо собеседника. — Мы остановим их, — сказал он. — Обещаю. Матвей посмотрел на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, с мозолями на костяшках. Потом перевёл взгляд на лицо Валентина — такое же непроницаемое, как и час назад. А затем  непринужденным жестом скинул его руку со своего плеча. — Ты даже не представляешь, на что идёшь, enfant stupide — в голосе Матвея слышалось раздражение.  — Я всегда иду на то, чего не представляю, — ответил Валентин. — Это единственный способ не сойти с ума от страха. В семнадцать минут шестого утра они всё ещё сидели на скамейке. Матвей рассказывал, как отличить кикимору от обычного ребёнка (отсутствие тени, слишком быстрые движения, запах сырой земли изо рта), а Валентин рисовал схему площадки на оборванном клочке газеты. Никто из них не знал, что кикиморы уже выбрали следующую жертву. И что этой жертвой станет не чужая мать.