Смысл

Приятно познакомиться, дамы и господа. Эта история — о том, какой я придурок. И поверьте мне, совсем не хороший человек. Я сам не горжусь, поверьте. Но всё же... Всё же вы здесь. Читаете. Значит, интересно, да? Как в замедленной съемке смотреть на поезд, который сходит с рельсов. Красиво, страшно и пальцем никто не ткнет — потому что не вы внутри. Так вот. Я внутри. Меня зовут Кирилл Александрович Любцев. Мне двадцать один. Я красивый, богатый и абсолютно пустой внутри. Как елочная игрушка, понимаете? Блестит, переливается, а разбей — пустота. И осколки. Папины деньги — это не проклятие, как пишут в дешевых книжках. Это иммунитет. Мне за меня никогда не бывает стыдно по-настоящему, потому что любой косяк можно заклеить купюрой. Разбил чужую тачку? Купил новую. Послал кого-то в грубой форме? Плевать, у меня есть связи. Унизил парня в постели — так он сам пришел, кто его просил? Я не знаю, что такое ответственность. Я знаю, что такое «хочу». И если честно — мне уже скучно. Скучно трахать моделей. Скучно пить то, что стоит как чья-то зарплата за год. Скучно смотреть, как люди мне улыбаются, потому что я — это бабки, а не потому что я — это я. А кто я? Вот в чем вопрос. Я тот, кто лениво закрывает глаза, когда какой-то парень пыхтит над ним десять минут, и думает: «Слабо, даже не щекотно». Я тот, кто променял живые эмоции на перманентное чувство превосходства. Я тот, кто, наверное, никогда никого не полюбит, потому что любовь — это про уязвимость. А я уязвимым быть разучился. Я научился быть наглым. Это мой стиль. Моя броня. Так что да. Сейчас я расскажу вам очередную историю о том, как я кого-то использовал, выбросил и забыл. Или не забыл. Или сделал вид, что забыл. Не ждите от меня раскаяния в конце с акомпониментом скрипок. Этого не будет. Будет правда. Ну, или то, что я считаю правдой. А там… смотрите сами. Добро пожаловать в мою голову. Тут грязно, дорого и очень одиноко. Идет? Акт первый: Ещё один день.. …Я уже считал трещины на потолке. Два раза. И один раз — пыльные разводы на люстре, которую здесь, видимо, не мыли со времен Ельцина. Он пыхтит надо мной уже минут десять. Нет, серьезно. Пыхтит. Как старый пылесос, у которого засорился шланг. Я лежу на этой дурацкой кровати, скрестив руки за головой, и чувствую, как веки наливаются свинцом. Еще минута — и я отключусь. И это будет самое яркое впечатление за сегодня. Разочарование — ебейшее. Я рассчитывал на вечер. Ну, знаешь, когда тебе двадцать один, у тебя тачка за пять лямов, папин счет в банке безлимитный, а в кармане — ключи от квартиры в центре. Я мог бы быть сейчас в «Ритце». Или на яхте. Или хотя бы в том месте, где подают не разбавленный виски. Но нет. Я здесь. Ради этого. На словах он был Лев Толстой. «Я тебя так выебу, мальчик, что маму забудешь». «У меня язык — как бритва». «Я из тебя всю дурь вышибу». Три часа переписки, мать его. Я даже согласился на эту халупу с обоями в цветочек, потому что он уверял — там будет жарко. Где жарко? Где? Хуй. Я всматриваюсь в то, что он там между ног нащупал, и пытаюсь не засмеяться. А можно это вообще так назвать? «Член»? «Достоинство»? «Орудие»? Скорее, «орУдие». Потому что орать хочется. Видал я и побольше. В раздевалке спортзала. У себя в зеркале. Да у водилы моего, дяди Васи, — и то солиднее. А здесь… Будто пальцем нервы щекотят. Только мои пальцы больше. Серьезно. Я сейчас специально вытяну руку и сравню. Вот, смотри. Мой мизинец длиннее, я думаю. Он старается. Пыхтит. Пот капает мне на живот. Я чувствую запах дешевого геля для душа — «морская свежесть». Боже, какая пошлость. — Ну как? — шепчет он, поднимая на меня влажные глаза. Я смотрю на него сверху вниз. Честно? Хочется сказать: «Слезь, клоун. Иди в аптеку за пустышкой». Но мне лень. Правда. Так лень, что сил нет даже на привычную грубость. Я просто закрываю глаза. — Работай, — цежу сквозь зубы. — Только быстрее. У меня через полчаса стрижка. А внутри одна мысль: «Кирилл, бля, ну зачем ты на это подписался? Мог бы просто дрочернуть под порно и сохранить нервные клетки». Ладно. Переживу. Завтра куплю себе новый «Ламборгини». И найму нормального парня. Который хоть понимает, что с этим добром делать. А это… это просто ошибка молодости. Двадцать первая за этот месяц. Я вздыхаю и возвращаюсь к созерцанию трещин на потолке. Третья от угла похожа на карту Африки. Интересно, папа знает, что его наследник тратит время на такие приключения? Надеюсь, нет. Иначе лишат карманных денег. А мне еще на новую подсветку для тачки копить. Пыхти дальше. Я посплю.

***

Он замолк. Наконец-то. Минут пять еще что-то мямлил про то, какая я «на деле шлюха», про то, что «ничего не понимаю в искусстве любви», и что «оргазм — это таинство, а не спринт на сто метров». Скука смертная. Я лежал, смотрел в потолок и думал: «Господи, за что?» Ну серьезно. Зачем этот театр? Мы оба знаем, зачем он сюда пришел. Не за «искусством». За деньгами. Или за надеждой, что богатенький мальчик вдруг влюбится и заберет его в свою золотую клетку. Спойлер: не заберет. Когда он наконец выдохся и обиженно отвернулся к стенке, я сел на край кровати. Потянулся. Хрустнул шеей. Нашел на полу джинсы, не глядя натянул. Взял с тумбочки бумажник. Вытащил пару купюр. Не глядя даже сколько — тысяч пять, наверное. Покрывает час его «искусства» с лихвой. Кинул на столик. Мимо попал — одна упала на пол. Ну и хуй с ней. Пусть поднимет. — Кир, — вдруг говорит он. Голос такой... жалобно-злой. — Какая же ты шлюха. Я даже замер на секунду. Потом медленно поворачиваю голову. Смотрю на него. На его взъерошенные волосы, на потную спину, на обиженно поджатые губы. Улыбаюсь. Не ласково. Так, одним уголком рта. С той самой наглой херней в глазах, за которую меня ненавидят и одновременно с которой бегут в постель. — А ты пиздабол, — отвечаю ровно, без злости. Он не понял. Или сделал вид, что не понял. — Что ты сказал? — То, что слышал. — Я наклоняюсь, чтобы застегнуть кроссовки. — Ты пиздабол, Мить. Или как тебя там. На словах — Лев Толстой. На деле — расскажи маме, что зря время потратила. Он хочет что-то сказать. Вижу, как челюсть ходит. Но я уже встаю. Накидываю рубашку (несвежую, но похуй), проверяю карманы — ключи, айфон, вторая пачка. У двери оборачиваюсь. — Искусство, бля... — качаю головой. — На искусство в Пушкинский ходят. А сюда — за деньгами. Или за членом. Но раз у тебя ни того, ни другого не вышло... — пожимаю плечами. — Сам виноват. Открываю дверь. В коридоре воняет дешевым табаком и чужой жизнью. Все правильно. Грязь не моя. Захлопываю за собой. В голове пустота. И где-то глубоко — даже не раздражение. Усталость. Какая же я шлюха, да. Только шлюхи обычно получают удовольствие. А мне не достается даже этого. Вот продолжение от лица Кирилла. --- Утро. Увы, начинается не с кофе. Я вообще не понимаю, какого хрена оно началось. Солнце? В шесть утра? Это преступление против человечества. И против меня лично. Я спал. Хорошо так спал. Приснилось, что купил тот самый «Ламборгини» — бледно-зеленый, под цвет моих глаз. И еду по набережной, и все оборачиваются. Красота. А потом — резкая смена положения. Меня просто выдернули из кровати. Как котенка за шкирку. Только котенка — жалко, а меня, судя по всему, нет. — Вы что, охренели? — хриплю, еще не понимая, где я и который час. Но «охренели» тут, похоже, не работает. Потому что эти двое — Михалыч и Борзый (клички, боже, какие клички) — даже не моргнули. Просто перехватили поудобнее и потащили. Я брыкаюсь. Честно. Пинаю воздух, матерюсь, пытаюсь вцепиться в дверной косяк. Бесполезно. У них хватка медвежья, а у меня — сто восемьдесят чистого «папин сынок, которого ни разу в жизни не ударили». Тащат через холл. Потом через гостиную. Я задеваю плечом какой-то вазон — он летит на пол, разлетается вдребезги. Красиво так. По-киношному. Михалыч даже не посмотрел. Я понимаю: это не просто «доброе утро». Это приказ. Сверху. И когда меня втаскивают в столовую, я перестаю дергаться. Потому что вижу его. Отец. Сидит во главе стеклянного стола. В идеальном костюме, даже в семь утра. Волосы зализаны. Лицо — каменное. Только глаза... эти глаза меня пугали с пяти лет. Сейчас — тем более. Меня сажают на стул. На деревянный. Даже не на один из тех мягких, обитых бархатом. На жесткий. С прямой спинкой. Как провинившегося школьника. Передо мной — пустой стакан воды. И тарелка. Пустая. Рядом с отцом — ноутбук открыт. И на столе — бумаги. Какие-то документы. С гербовыми печатями. Я молчу. Что я должен делать, когда отец так на меня таращит? Улыбаться? Не вариант. Шутить? Убьет. Оправдываться? А в чем? Я пока даже не понял, за что меня вытащили. Может, он узнал про вечеринку в прошлую пятницу? Или про парня с позапрошлой недели? Или про ту машину, которую я разбил, но сказал, что угнали? Или... всё сразу? Я сижу. Смотрю на пустую тарелку. Чувствую, как по спине течет холодный пот. Футболка (шелковая, пятьсот баксов, но сейчас это почему-то важно) прилипает к лопаткам. Михалыч и Борзый встают по бокам от двери. Руки сцепили спереди. Телохранители божьей милостью. Молчаливые глыбы. В комнате тихо. Так тихо, что я слышу, как муха бьется о стекло. Отец молчит. Я молчу. Он просто смотрит на меня. Сквозь меня. Будто рентген просвечивает все мои вчерашние приключения, все мои тупые поступки, весь мой бесполезный, избалованный, гнилой нутро. Я опускаю глаза первым. Всегда опускаю. И думаю: «Влип, Кирилл. Влип капитально». Кофе, видимо, не будет. И завтрака — тоже. И, может быть, даже свободы. Тишина в столовой становится вязкой. Как патока. Я слышу, как муха бьется о стекло, и завидую ей — у нее есть цель. У меня цели нет. Только пустая тарелка и папин взгляд, от которого хочется провалиться сквозь землю вместе с этим дурацким стеклянным столом. — Ты в универе, — голос отца режет воздух, как скальпель, — когда последний раз был? Я открываю рот. Закрываю. Чувствую, как по спине течет холодный пот — шелковая футболка прилипает к позвоночнику. — Ну... — тяну я, изо всех сил делая лицо попроще. Типа «что за глупый вопрос, папуль, конечно, я хожу, как примерный мальчик». — Был. — Когда? — Да недавно... — я откидываюсь на спинку стула, пытаясь придать позе расслабленности. Не получается. Стул жесткий, как совесть. А моя совесть, как известно, давно в отпуске на Канарах. — Недели две назад. Или три. Отец не моргает. Даже бровью не ведет. Просто смотрит. И от этого взгляда все мои внутренности сворачиваются в узел размером с грецкий орех. — Или три, — повторяет он без интонации. — Или четыре. Или, может быть, два месяца? — Ну зачем сразу два... — бормочу я, но голос предательски садится. Потому что два — это еще мягко сказано. Три, если быть честным. Три месяца, как я переступил порог этого грёбаного храма «знаний». Я не помню, как называется мой факультет. Честно. Серьёзно. Там что-то про экономику? Или менеджмент? Какая разница, если папа всё равно купит мне готовую фирму? Выучусь на месте. Отец медленно обходит стол. Я слежу за ним краем глаза. Внутри всё дрожит, но снаружи я — скала. Ну, попытка скалы. Галстук отца сегодня темно-синий. Почему я вообще заметил галстук? Когда мозг начинает выцеплять детали, это плохой знак. Он останавливается напротив. Складывает руки на груди. Сейчас начнётся. Я готовлюсь к монологу. К тираде про «я в твои годы», про «мне никто ничего не дарил», про «ты обесцениваешь всё, ради чего я работал». Знаю наизусть. Могу сам продекламировать, с выражением, на оценку «отлично». Которой у меня, кстати, никогда не было. — Слушай, пап, — решаю взять инициативу в свои руки. Ну, пока меня не раздавили окончательно. — Универ — это не главное. Я человек практичный. Зачем мне эти лекции, если я могу... — Что ты можешь? — перебивает он. Я замолкаю. Потому что ничего. Ничего я не могу. Он знает. Я знаю. Михалыч у двери, наверное, тоже знает. И Борзый. И тот вазон, который я разбил по дороге в столовую. Я не умею ровным счётом ничего. Кроме тратить деньги, унижать людей, делать вид, что мне плевать, и просыпаться в чужой постели с чувством, что внутри всё выжжено. Но этого ж не скажешь вслух, да? — Я могу разобраться, — выдавливаю я, глядя куда-то в район папиной груди. — Дай мне месяц, и... — Ты не ходил три месяца, — снова перебивает он. Тихо. Спокойно. И это страшнее крика. — Не три дня. Не три недели. Три месяца, Кирилл. Ты отсутствовал целую четверть года. Преподаватели уже забыли, как ты выглядишь. Декан написал мне письмо. Письмо, Кирилл. Взрослый человек тратит время на то, чтобы написать другому взрослому человеку, что его сын — прогульщик и бездарь. Я сглатываю. — Завтра, — говорит отец чеканя каждое слово. — В девять утра. Ты будешь в деканате. Будешь договариваться о пересдачах. Будешь кланяться, извиняться, ползать на коленях, если потребуется. — Пап, ну зачем так унизительно... — Унизительно? — он вдруг усмехается. Но глаза остаются холодными. — Унизительно — объяснять своему партнёру по бизнесу, почему его сын-козёл на прошлой неделе обоссал фонтан у ТЦ. Унизительно — просить ректора не отчислять моего оболтуса. Унизительно — осознавать, что воспитал не сына, а... — он не договаривает. А я и так понял. Вырастил говно. Которое думает, что оно — икра. Он разворачивается и идёт к выходу. На пороге останавливается. Не оборачиваясь, бросает: — И ещё. Машина остаётся в гараже. До конца семестра. Будешь ездить на метро. Может, хоть так до тебя дойдёт, что деньги — не резиновые. Дверь закрывается. Я сижу один за стеклянным столом. Перед пустой тарелкой. Метро, бля. Я даже не знаю, где находится ближайшая станция. Я вообще в метро был два раза в жизни. Там пахнет чем-то страшным и люди толкаются. Меня сейчас вырвет. Михалыч и Борзый беззвучно выходят следом. Даже они, кажется, не хотят на меня смотреть. А я сижу и думаю об одном. Как же я ненавижу, когда папа прав.