Смысл

Утром встаю сам. Удивительно. Честно. Я даже перевожу взгляд на будильник — думаю, может, Михалыч опять с ведром ледяной воды стоит за дверью. Нет. Тишина. Никто не ломится, не трясет, не орет «подъем». Я встал сам. В шесть, блядь, утра. Шесть. Я даже не знал, что такое время существует. Для меня утро всегда начиналось в одиннадцать — или в час дня, если ночь была особо веселой. А тут — часы показывают 6:03. Солнце только-только лезет в окно, какое-то бледное, сонное, как и я. Но я встал. Потому что рассчитал время. К восьми мне нужно быть в универе. Если я хочу успеть — а я хочу, потому что папа вчера звонил и голосом, не терпящим возражений, сказал: «Кирилл, если ты опоздаешь в первый же день, я лично приеду». А когда папа приезжает лично — это конец света. Машина. Охрана. Скандал. Унижение. Лучше уж сам. Я сажусь на кровати. Тру лицо. Чёрные волосы — моя гордость — торчат во все стороны, как у взбесившегося ёжика. Пирсинг в ухе поблескивает в утреннем свете — маленькая серебряная серьга-гвоздик, вторая в брови едва заметно переливается. Обычно это добавляет мне наглости во внешности. Сейчас — просто напоминание, что я не спал нормально уже вечность. Высокий лоб. Утончённые черты. Я не метр восемьдесят, конечно, но ста семидесяти шести хватает, чтобы смотреть на большинство сверху вниз. И плевать, что не шибко высокий — есть харизма. А харизма, знаете ли, важнее сантиметров. Я иду в душ. Вода горячая — единственное, что сегодня не бесит. Стою под струей, закрыв глаза, и прокручиваю в голове план. Восемь ноль-ноль — быть у деканата. Там меня будет встречать эта... Маша. В бабкиных штанах. Она будет проверять, пришел ли я. Ей плевать на мои страдания. Ей плевать, что я встал в шесть, тогда как нормальные люди еще видят десятые сны. — Зачем я вообще согласился? — спрашиваю я у кафельной плитки. — Ах да. Папа. Деньги. Тачка. Свобода. Всё завязано на этой учебе. Блядь. Вылезаю из душа. Смотрю в зеркало. Чёрные волосы влажными прядями падают на лоб. Я откидываю их назад привычным жестом — так, чтобы открыть лицо. Пирсинг в брови сегодня особенно заметен — папа его терпеть не может, но мне плевать. Это моё лицо. Моё. Утончённые черты, острый подбородок, глаза — тёмно-карие, почти чёрные — смотрят на меня с усталостью и вызовом одновременно. Красивый. Даже сейчас, с мешками под глазами и в полшестого утра. Я хотя бы это умею — выглядеть хорошо всегда. Это мое оружие. Одеваюсь. Сегодня без понтов. Без рубашек за пятьдесят тысяч. Надеваю простую чёрную футболку — она подчёркивает пирсинг в ушах, делает образ немного рокерским, но без перегибов. Джинсы узкие, кроссовки белые. Минималистично. Дорого, но не крикливо. Чтобы эта Маша не подумала, что я вырядился для неё. Плевать, что она подумает. Я делаю кофе. Быстро. Пью прямо на ходу, обжигаюсь, матерюсь. Вкуса не чувствую. Кофе — это топливо, а не удовольствие. Выхожу из дома. На улице — свежо. Народу мало. Иду к метро — уже без провожатых, потому что вчера запомнил дорогу. Ноги сами несут. Первый раз в жизни я не вызываю такси. Первый раз в жизни я считаю минуты до открытия метро. Первый раз в жизни я — обычный человек. Захожу в метро. Воняет. Люди толкаются. Я втискиваюсь в вагон, хватаюсь за поручень, сжимаю зубы. Мой пирсинг привлекает взгляды — кто-то смотрит с интересом, кто-то с осуждением. — Чего уставились? — бурчу я себе под нос. — Пирсинга не видели? Семь утра. Через час я буду там. Перед деканатом. Перед этой рыжей отличницей. И я буду улыбаться. Сделаю вид, что мне не насрать на все эти пары, лекции, семинары и долги. Потому что, блядь, это моя жизнь сейчас. И я хочу ее вернуть. Поезд останавливается. Объявляют мою станцию. Выхожу. Иду к выходу. Поднимаюсь наверх. МГУ уже виднеется на горизонте. Восемь часов без десяти. Успел. Достаю айфон — проверяю сообщения. Есть. От Маши. «Доброе утро, Кирилл. Я уже у деканата. Жду вас. Не опаздывайте». Ни смайликов. Ни приветов. Я тяжело вздыхаю. Поправляю чёлку — так, чтобы чёрные волосы красиво упали, чтобы пирсинг в брови блеснул. — Иду, нянька, — шепчу я. — Не ори. И шагаю вперёд, чувствуя на себе взгляды прохожих. Красивый, наглый, уставший — и пока ещё не сломленный. Восемь часов. Время начинать новую жизнь. Или делать вид. — Доброе утро, Маша. Я стараюсь улыбнуться. И даже выходит. Честно. Не эта моя обычная наглая усмешка, которой я пугаю официантов и довожу до истерики любовников. А нормальная, человеческая улыбка. Красивая, между прочим. У меня вообще улыбка хорошая — когда я не кривлюсь, как будто на лимон наступил. Чёрные волосы падают на лоб. Я откидываю их привычным жестом — так, чтобы пирсинг в брови сверкнул на утреннем солнце. Не ради неё. Ради себя. Чтобы помнить, кто я есть. Она стоит у входа в деканат. Всё в тех же бабкиных штанах. Честное слово, у неё что, один гардероб на всю жизнь? Серые мешковатые брюки, та же пробковая платформа, та же косичка. Очки круглые, в пластиковой оправе, — в них отражается утреннее небо. Но лицо... лицо сегодня какое-то другое. Посвежевшее, что ли. Или это я после душа на всё смотрю добрее. Она поднимает на меня глаза. Зелёные. Через стёкла. — Доброе утро, Кирилл, — отвечает ровно. Без эмоций. — Вы вовремя. — Я вообще пунктуальный, — вру я. — Просто раньше вы не замечали. Она не улыбается в ответ. Просто кивает. Открывает свой дурацкий ежедневник — серый, потрёпанный, с пружинкой — и начинает листать. — Первая пара — высшая математика, аудитория 324, — говорит она. — Пойдёмте, я провожу. — Проводишь? — переспрашиваю я. — А сама ты туда не идёшь? — Иду. Но я веду тебя. «Тебя». Перешла на «ты». Интересно. Вчера было «вы», сегодня — «тебя». То ли привыкла, то ли решила, что мы теперь на короткой ноге. Или просто устала церемониться. Мы идём по коридору. Я — чуть сзади, рассматриваю её со спины. Косичка болтается в такт шагам. Сандалии шлёпают по кафелю: шлёп-шлёп-шлёп. — Слушай, — говорю я, чтобы нарушить тишину. — А у тебя есть другая одежда? Она не оборачивается. — Есть. — И ты её носишь? — Иногда. — Когда? На выпускной? Она останавливается. Поворачивается ко мне. Смотрит в упор. Я выше — сантиметров на пять-семь — но от её взгляда почему-то хочется сделать шаг назад. Не делаю. Стою. Улыбаюсь своей лучшей улыбкой. — Кирилл, — говорит она тихо. — Я здесь, чтобы помочь тебе с учебой. Моя одежда — не твоя проблема. Твоя проблема — десять долгов и три месяца прогулов. Сосредоточься. Отворачивается и идёт дальше. Я моргаю. Никто не отшивал меня так быстро и так... буднично. Без злости, без раздражения. Просто факт: «ты неинтересен, давай о деле». Пирсинг в брови неприятно покалывает — нервное, наверное. — Ладно, — бросаю я ей в спину. — Без юмора. Понял. Работаем. Мы подходим к аудитории 324. Дверь открыта. Оттуда доносится голос преподавателя — монотонный, усыпляющий. Маша останавливается, пропуская меня вперёд. — Заходи, — говорит. — Я сяду рядом. — Прямо рядом? — уточняю я. — Будешь следить, чтобы я не уснул? — Буду следить, чтобы ты писал конспект. Я закатываю глаза. Захожу. Парты, доска, мел, запах пыли и старой бумаги. И ни одного знакомого лица. Все смотрят на меня — нового-старого студента, который три месяца не появлялся. Я сажусь на свободное место у окна. Маша садится рядом. Достаёт свои тетради — аккуратные, подписанные, в обложках. Протягивает мне листок и ручку. — Пиши. — Я не умею писать, — усмехаюсь я. — Я только печатать. — Научишься. Преподаватель — мужик лет пятидесяти, лысеющий, в очках — бросает на меня короткий взгляд. Хмурится. Что-то помечает в своём списке. — Любцев, — говорит он. — Явился. Чудо. Я улыбаюсь своей наглой улыбкой, той самой, от которой хочется дать мне в морду. — Соскучились, Сергей Петрович? — Присядьте и не мешайте. Я присаживаюсь. Беру ручку. Смотрю на чистый лист. Маша пишет что-то быстро, аккуратно, почти каллиграфически. Я украдкой смотрю на её почерк — ровные строчки, без помарок. Через минуту она пододвигает ко мне листок. На нём — заголовок темы и три определения. — Перепиши, — шепчет она. — Хотя бы это. Я смотрю на её пальцы — длинные, тонкие, без маникюра. На её профиль — сосредоточенный, с лёгкой морщинкой между бровей. И мне вдруг становится... не то чтобы интересно. Но терпимо. Я начинаю переписывать. Криво, коряво, с ошибками. Но переписываю. Час назад я встал в шесть утра. Сейчас я сижу на паре по высшей математике. Со мной рядом — девчонка в бабкиных штанах. И я пишу конспект. Папа бы прослезился. Серёжа бы умер со смеху. Я вздыхаю. И продолжаю выводить буквы. Первая пара — выжил. Осталось ещё пять. Вот продолжение от лица Кирилла. Философия. Я ненавижу философию. Не потому что она сложная. А потому что она бессмысленная. Ну серьёзно, зачем мне знать, что там думал какой-то бородатый грек две тысячи лет назад? Я живу сейчас. У меня проблемы сейчас. Мне нужно сдать долги сейчас, а не рассуждать о смысле бытия. Но меня рубит. Честно. Глаза слипаются. Голова клонится к парте. Я уже почти касаюсь щекой учебника — твёрдого, холодного, который мог бы стать отличной подушкой, если бы не эта грымза у доски. Она говорит. Что-то про Платона. Про Аристотеля. Про то, что «человек — это политическое животное». Я зеваю. Прикрываю рот рукой — как раз в тот момент, когда она поворачивается в мою сторону. Я не сплю. Не из-за интереса. Не из-за того, что вдруг полюбил античную мудрость. А из-за сучки-преподавательницы, которая решила, что подъебать меня — великолепное начало дня. Она смотрит на меня. Прищуривается. У неё такое лицо — вытянутое, с острым подбородком и тонкими губами — которое говорит: «Я сейчас кого-то съем, и это будешь ты, мальчик». Маша рядом напрягается. Я чувствую. Она даже ручку отложила. Смотрит на преподавателя, потом на меня. Её локоть почти касается моего. Преподавательница — Елена Викторовна, если верить табличке на двери — поправляет очки. Улыбается. Такая самодовольная улыбка, будто она уже выиграла. — Любцев... Она тянёт мою фамилию, как жвачку. — Надо же... чудо... Я молчу. Смотрю на неё в упор. Чёрные волосы падают на глаза — не убираю. Пусть видит пирсинг в брови. Пусть видит, что меня не запугать. — Солнышко, — продолжает она. И это «солнышко» звучит как оскорбление. — Раз уж ты пришёл в храм науки... ответь мне на вопрос. Она делает паузу. Драматичную. Как в театре. — Нет, даже не так... Давай сделаем следующее... Ты отвечаешь мне на вопрос, а я закрываю три пропуска. Три. Три прогула. За один ответ. Это щедро. Это значит, она уверена, что я ничего не знаю. — Итак... — Она складывает руки на груди. Лыбится, сука. — Назови мне основы философии. В аудитории тихо. Все смотрят на меня. Кто-то с жалостью. Кто-то с интересом. Кто-то — как Маша. — с лёгкой тревогой, потому что она думает, что я сейчас опозорюсь. Но я не тупой. Хотя Маша и остальные привыкли так думать. Я выпрямляюсь. Опираюсь щекой на руку — расслабленно, почти скучающе. Как будто меня попросили назвать своё имя. И начинаю говорить. — Философия, — мой голос звучит ровно, почти монотонно, — от греческого «филео» — любовь, и «софия» — мудрость. Любовь к мудрости. Это учение о фундаментальных принципах бытия, познания и отношений человека с миром. Я делаю паузу. Смотрю на Елену Викторовну. Её улыбка начинает слегка меркнуть. — Она служит теоретической основой для формирования мировоззрения и критического мышления. А также... — Я на секунду задумываюсь, вспоминая школьные уроки и случайно прочитанные статьи в интернете, — дисциплина строится на нескольких ключевых разделах, которые изучают разные аспекты человеческого опыта. Тишина становится другой. Не насмешливой. Внимательной. — Онтология — учение о бытии, — продолжаю я. — Гносеология — о познании. Аксиология — о ценностях. Этика — о морали. Эстетика — о прекрасном. И логика — о формах мышления. Я смотрю на Елену Викторовну. Её улыбка исчезла полностью. — Вам перечислить античных философов, на которых эти разделы опираются? — спрашиваю я. Голос — спокойный, даже скучающий. — Фалес, Анаксимандр, Анаксимен. Пифагор, который ввёл сам термин. Парменид с его учением о бытии. Гераклит с огнём и борьбой противоположностей. Демокрит с атомами. Сократ, Платон, Аристотель — основатели систематической философии. Аристотель, между прочим, написал «Метафизику», «Никомахову этику», «Политику» и «Поэтику». Не считая трактатов по логике — «Органон». Я замолкаю. Смотрю на неё. — Достаточно? Или продолжать? В аудитории — гробовая тишина. Маша смотрит на меня так, будто я только что выиграл Олимпийские игры. У неё рот приоткрыт. Даже очки сползли на нос. Елена Викторовна хлопает глазами. Раз. Два. Три. — Я... — начинает она. — Ну что ж... Любцев... Не ожидала. — Мне часто говорят, — улыбаюсь я своей самой наглой улыбкой. Та, от которой хочется меня либо ударить, либо поцеловать. Зависит от человека. — Три пропуска, вы обещали. Она кивает. Молча. Быстро что-то чиркает в журнале. Я откидываюсь на спинку стула. Закидываю ногу на ногу. Рядом Маша шепчет: — Откуда ты это знал? Я пожимаю плечами. — Я не тупой. Мне просто лень было ходить. Она смотрит на меня. По-новому. А я смотрю на Елену Викторовну, которая больше не лыбится. — Дальше лекцию продолжим? — спрашиваю я вежливо. — Или вы хотите ещё меня проэкзаменовать? Она отводит взгляд. Берёт мел. Начинает писать на доске. Я чувствую себя победителем. Маша пересаживается чуть ближе. — Молодец, — шепчет она. Я не отвечаю. Но внутри — приятно. Признаюсь себе. Очень приятно. Следующая пара. Я почти расслабился. Философию мы пережили, Елена Викторовна больше не лыбится, Маша сидит рядом и даже смотрит на меня с каким-то новым выражением — не как на дебила, а как на загадку. Приятно, чего уж там. Но универ — это универ. Отдыхать не дадут. В аудиторию заходит мужик. Средних лет, лысеющий, в мятом пиджаке, с мешками под глазами. Он хороший. Я его помню. Ещё с первого курса он казался единственным преподавателем, которому не насрать, но и не до усрачки. Нормальный такой мужик. Поговаривают, что хлебает спирт из лабораторной. Не осуждаю. На этой работе без допинга не выжить. — Здравствуйте, — говорю я. Почти искренне. Он поднимает на меня глаза. Усталые. Но в них мелькает что-то вроде интереса. — Кирилл... — тянет он. — Удивлён видеть тебя здесь. Я молчу. Не оправдываюсь. Не говорю про «исправлюсь, больше не буду». Он не тот человек, которому нужно врать. Он откладывает журнал. Смотрит на меня поверх очков. Лицо — доброе, но не дурацкое. Такие обычно видят больше, чем говорят. — Не знаю, зачем ты тут, — продолжает он. — Но знаю, что в твоём котелке что-то варится. Я вскидываю бровь. Пирсинг в брови чуть дёргается. Маша рядом замирает. — Так что... — Он встаёт. Подходит к своему столу. Берёт листок — видимо, список группы. — Не буду мусолить. Он делает паузу. Смотрит на меня. И я понимаю, что сейчас начнётся что-то серьёзное. — Я закрою глаза и на пропуски, и на прочее, — говорит он. — Знаю, можешь больше, чем делаешь. Но ленишься. Поэтому буду краток. Он вытаскивает из стопки бумажку. Складывает пополам. Протягивает мне. — Ты вытянул счастливый билет. Я беру бумажку. Разворачиваю. Там — формула. Длинная. С интегралами, с дробями, с какими-то греческими буквами, которых я даже не могу произнести. Высшая математика. Та самая, от которой у меня ещё вчера глаза слипались на третьей минуте лекции. — Решишь эту формулу на доске, — говорит он спокойно, будто предлагает мне чай попить, — и я закрою всё. Всё. Все пропуски. Все долги. Все хвосты. За один раз. Я поднимаю глаза. Смотрю на него. — И будешь просто ходить и получать оценки, если сможешь, — добавляет он. Улыбается. — Радуйся, тебе несказанно везёт, что у меня хорошее настроение. Он кивает в сторону доски. — К доске. В аудитории — выдох. Кто-то шепчет: «Он не решит». Кто-то: «Повезло козлу». Маша смотрит на меня. В её глазах — смесь надежды и паники. Потому что она, отличница, знает: формула — сложная. Даже она бы повозилась. Я медленно встаю. В голове — ветер. Потому что я не помню матанализ. Я не помню интегралы. Я не помню ничего, чему нас учили три года назад. Я прогулял три месяца, блядь. Какая, нахуй, формула? Но я иду. Иду к доске. Беру мел. Смотрю на эту стену зелёного ада. Позади — тишина. Тридцать пар глаз смотрят в мою спину. Преподаватель стоит сбоку, сложив руки на груди. Ждёт. Я поднимаю мел. И тут — щелчок. В голове что-то включается. Воспоминания. Первый курс. Я сидел на парах, не спал, слушал. Не потому что хотел — потому что тогда ещё не всё было так запущено. Папа тогда ещё надеялся, что из меня выйдет толк. Я ходил. Слушал. Запоминал. Я начал писать. Первая строка. Переписал условие. Вторая — начал преобразование. Медленно. Неуверенно. Мелом скриплю по доске — звук мерзкий, но я не останавливаюсь. — Интеграл... — бормочу я себе под нос. — Заменяем переменную... u равно... t в квадрате... Маша замирает. Я слышу, как она перестала дышать. Преподаватель не комментирует. Просто смотрит. Я пишу дальше. Ошибка — стираю тряпкой. Снова пишу. Ещё ошибка — снова стираю. Пот ручьём по спине. Футболка прилипает. Но я не останавливаюсь. Потому что если я решу эту формулу — я выиграю. Всё сразу. Никаких больше долгов. Никакой Маши-надзирательницы. Никаких папиных угроз. Свобода. Я вгрызаюсь в эти символы, как в мясо. — Предел... при x стремящемся к нулю... эквивалентность функций... заменяем... Ряд кто-то шепчет: «Он что, реально решает?» Другой: «Да он косплеит умного». Маша молчит. Я дописываю последнюю строку. Ответ. Кладу мел на полочку. Поворачиваюсь к преподавателю. Грудь ходит ходуном. Сердце колотится где-то в горле. На лбу — испарина. — Так? — спрашиваю я. Он подходит к доске. Молча. Медленно проходит взглядом по строчкам. Одна секунда. Другая. Третья. — Так, — говорит он наконец. Кивает. — Так, Любцев. Он возвращается к столу. Берёт журнал. Ставит какую-то закорючку. — Все долги закрыты, — говорит он без пафоса. Просто факт. — Можешь ходить на пары или не ходить. Мне плевать. Но оценки ты теперь получать будешь. Иначе я обижусь. Я выдыхаю. Так, что плечи опускаются. Что ноги становятся ватными. — Спасибо, — говорю я. И это искренне. Без наглости. Без подкола. Просто — спасибо. — Садись, — он машет рукой. — И больше не пропадай. А то скучно без тебя. Я возвращаюсь на место. Маша смотрит на меня. Рот приоткрыт. Глаза — огромные, зелёные, через стёкла очков. — Ты... — шепчет она. — Ты реально решил? — А ты сомневалась? — усмехаюсь я. Но усмешка выходит уставшей, почти доброй. Она молчит. Потом отворачивается к доске. Но я вижу — она улыбнулась. Краем губ. И меня это... цепляет. Хотя не должно. Потому что я по мальчикам. Потому что она — просто нянька в бабкиных штанах. Но цепляет. Я откидываюсь на спинку. Смотрю в потолок. Долгов нет. Свобода. Почти. Осталось пережить ещё три пары. И эту рыжую. Которая теперь, кажется, будет смотреть на меня по-другому. Она шепчет. Очень тихо. Но в этой тишине — целый океан. — Ты закрыл высшую математику... Я слышу в её голосе что-то новое. Не эту её обычную ровность, не дежурное «делайте то, делайте это». Там — радость. И гордость, что ли? За меня? Странно. Я не привык, чтобы мной гордились. Папа — только критикует. Серёжа — подкалывает. Остальные — либо боятся, либо хотят что-то получить. А тут... девчонка в бабкиных штанах, которая три часа назад смотрела на меня как на надоедливую обузу, теперь шепчет «молодец» так, будто я её личный проект, который вдруг взлетел. — Молодец, — повторяет она. И замолкает. Потом добавляет, уже тише: — Остались остальные пары и пропуски. Не сбавляй темп. Я поворачиваю голову. Смотрю на неё сбоку. Её профиль — прямой нос, пухлые губы, которые она сейчас слегка прикусила от волнения. Волосы выбились из косички — рыжие пряди падают на щёки. Очки съехали на кончик носа, как всегда, когда она волнуется. — Ты сейчас реально мной гордишься? — спрашиваю я шёпотом. В голосе — не насмешка. Удивление. Она быстро смотрит на меня. В глазах — что-то мелькает. Смущение? Растерянность? — Не горжусь, — отвечает она так же тихо. — Просто... рада. Что ты не идиот. Мне было бы сложнее с идиотом. Я усмехаюсь. — Спасибо за комплимент. — Не за что. Она отворачивается к доске. Преподаватель что-то пишет — новую тему, новые формулы. Я не слушаю. В голове — эйфория. Закрыл. Закрыл высшую математику. Долги. Всё сразу. Одной формулой на доске, под скрип мела и стук сердца. Я чувствую себя... живым. — Маш, — шепчу я через минуту. Она не поворачивается. — М? — А что мне теперь делать с остальными парами? — Ходить и сдавать, — отвечает она деловито. — Как все нормальные люди. — А если я опять решу всё с первого раза? — в моём голосе просыпается привычная наглость. — Не решишь, — она поворачивается ко мне. Смотрит строго. — По гуманитарным предметам так не работает. Там нужно читать, писать, анализировать. С ходу не вывезешь. Я вздыхаю. — Ты меня убиваешь. — Я тебя спасаю, — поправляет она. — От отчисления. И от папиного гнева. Я замолкаю. Потому что она права. Пара идёт. Я стараюсь слушать. Честно. Через силу. Но мысли разбегаются. То на формулу, которую я только что решил. То на её профиль. То на то, сколько у меня осталось денег на неделю. То на метро, в которое я снова поеду после пар. Тяжело. Но когда рядом кто-то шепчет «не сбавляй темп», становится чуть легче. Я выпрямляюсь. Беру ручку. Начинаю записывать за преподавателем. Криво, коряво, с ошибками. Но записываю. Маша краем глаза следит за моим листом. Ничего не комментирует. Но я чувствую — одобряет. К концу пары у меня в тетради — три страницы убористого текста. Я почти горжусь собой. Почти. Потому что впереди — ещё три пары. И метро. И холодный ужин в пустой квартире. И завтра — снова. Но хотя бы Маша теперь смотрит на меня не как на дебила. А это, блядь, прогресс.