Смысл

Мы с Кириллом расстались часа два назад. Он уехал домой — как прилежный мальчик, блядь. Сказал, что завтра экзамен, и ему нужно отоспаться. Я поржал, но не спорил. Кирилл последние месяцы реально старается. Не как раньше. Не буду мешать. Он божился, что после экзамена мы оторвёмся по полной. Я поверил. Кирилл слов на ветер не бросает. Если сказал — сделает. А пока... пока я еду на очередную тусовку. К пристани. Место не для всех. Те, кто знают — приезжают. Остальные — проезжают мимо и не замечают огромный особняк за старыми деревьями. Здесь всегда весело. И всегда — разношёрстный контингент. От стартаперов в кедах до каких-то подозрительных личностей в спортивных костюмах, от которых пахнет деньгами и порохом. Ебать. Захожу внутрь. Бас долбит в грудь. Свет — синий, красный, белый — режет глаза. Пахнет потом, духами, алкоголем и чем-то сладким — может, кальян, может, что покрепче. Выцепляю взглядом парочку девчонок. Явно не прочь присесть мне на лицо или на член. Короткие юбки, голые животы, накрашенные губы в пол-лица. Одна мне подмигивает. Другая — показывает язык. Отлично. Вечер начинается. Бармен — знакомый — ставит передо мной абсент. Третий бокал за час. Или четвёртый? Я сбился со счёта. Зелёная жидкость обжигает горло, растекается по венам огнём. В голове приятный шум. И тут я замечаю. Более интересную жертву. Пацан. Он стоит у колонны, прислонившись плечом к мрамору. В руке — бокал с чем-то прозрачным. Взгляд ленивый, рассеянный, скользит по толпе, но ни на ком не задерживается. Блядь, он выглядит лучше многих девушек здесь. Чёрные кожаные штаны — обтягивающие, как вторая кожа. Белый топ — на тонких бретельках — открывает плечи и ключицы. На шее — чокер. Широкий, чёрный, с серебряной застёжкой. Волосы — светлые, почти белые — собраны в небрежный пучок на затылке. Несколько прядей выбились, падают на лицо. Изящные. Тонкие черты. Он красив. Слишком красиво для парня. Я буравлю его взглядом. Смотрю не отрываясь — как перед атакой. Он чувствует. Начинает крутить головой, ищет источник давления. Толпа расступается, как море перед Моисеем — или мне просто кажется в абсенте. Он поворачивается. Зелёные омуты. Глаза — вытянутые, с каким-то восточным разрезом. Змеиные. В них нет смущения, нет страха, нет приглашения. Просто любопытство. И сталь. Блядь, да он чистое золото, не иначе. Кожа — оливковая, смуглая, будто он только что вернулся с моря. Губы — пухлые, нижняя чуть выпячена — не то вызов, не то привычка. Лицо — узкое, скулы острые, подбородок упрямый. Казах? Бурят? Монгол? Почему-то мем с Олегом монголом всплывает в пьяной памяти. Я улыбаюсь. Или это оскал? Похуй. Не понятно вообще. — Смотрит, — говорю я себе под нос. — Ты тоже смотришь. Он поднимает бокал. Медленно так. Кивает мне. И улыбается. Такая улыбка... не для камер. Не для толпы. Для меня. Я допиваю абсент. Ставлю бокал на стойку. И иду к нему. Сквозь толпу. Сквозь басы. Сквозь чьи-то руки, которые пытаются меня остановить. Потому что Серёжа не ждёт. Серёжа берёт. Я подошёл. Без лишних слов. Без «привет», без «как тебя зовут», без этой всей светской хуйни, от которой меня тошнит даже трезвого. А сейчас я пьян в жопу, и мне тем более некогда раскланиваться. Схватил его за руку — выше локтя, где кожа тонкая и горячая. Дёрнул к себе. Он не сопротивляется. Только брови приподнимает — удивлённо, но без испуга. Ведёт меня. Через толпу, через дым, через чьи-то тела, прилипающие со всех сторон. Кто-то что-то кричит мне вслед, но я не слышу. Слышу только своё дыхание. И его — сбоку, спокойное, ровное. Комната. Я толкаю дверь плечом — одна из тех гостевых спален, которые хозяева сдают под всякое. Темно, только луна светит в панорамное окно. Диван. Стол. Больше ничего не нужно. Я разворачиваю его к себе. Руки всё ещё на его плечах. Он поднимает голову — смотрит снизу вверх? Нет. Мы почти одного роста. Просто я шире. Он — тоньше. — Сколько за три часа? — спрашиваю. Без эмоций. Просто бизнес. Он усмехается. — А ты осилишь? — Его взгляд скользит по мне — сверху вниз, потом обратно. Оценивает. Не как товар. Как соперника. — Обижаешь, — говорю я. — Я Серёжа. — Мне плевать, — он отводит мои руки со своих плеч. Медленно. С достоинством. — Ты пришёл не имя спрашивать. — А ты не назвался. — А ты не спросил. Мы смотрим друг на друга. Секунда. Две. Три. — Сколько? — повторяю я. Он делает шаг назад. Садится на подоконник. Свет луны падает на его лицо — оливковая кожа, зелёные глаза, белые волосы, рассыпавшиеся из пучка. — А ты умеешь не только брать? — спрашивает он. — Или тебе только сверху? Я молчу. Потому что вопрос — не праздный. Он встаёт. Подходит ко мне вплотную. Я чувствую запах — не парфюм. Что-то другое. Дорогое. Терпкое. И своё. — Пятьдесят, — говорит он. — За три часа. Но это только если ты умеешь не только грубо. — А если умею? — Тогда бесплатно, — он улыбается. — Я люблю, когда умеют. Он проводит пальцем по моей груди — по футболке, по ключице, почти касается шеи. Останавливается. — Ну что, Серёжа? — спрашивает. — Будешь учиться или сразу деньги отсчитаешь? Я хватаю его за талию. Резко. Прижимаю к себе. Он выдыхает — не от боли, от неожиданности. — Учиться, — говорю я в его губы. — Я всегда учился на отлично. *** Он стонет подо мной, и стол под нашим весом трясётся. Дребезжит, жалобно поскрипывает, но я не останавливаюсь. Мне плевать на стол. Плевать на комнату. Плевать на весь этот чёртов особняк, который, кажется, вот-вот рухнет от наших ритмов. Хватаю его за волосы. Рву пучок — белые пряди рассыпаются по плечам. Натягиваю на себя, заставляю прогнуться — сильно, до хруста. Он выгибается дугой, открывая шею, горло, ключицы. Я вжимаюсь в него. Сука. Он идеален. Вот так. Сжимается, когда надо. Кричит, как надо. Не притворяется. В его стонах нет театра — только чистое, животное, настоящее. Я вжимаю его в столешницу, чувствую, как дрожат его пальцы на моих плечах. Царапает. Больно. Хорошо. — Имя своё скажи, — рычу в загривок. Горячая кожа под моими губами. Солёная. Пахнет потом и чем-то сладким — может, тем коктейлем, который он пил у колонны. Он поворачивает голову. Ухмыляется. — Лучше еби. Не пизди много. Зеленые глаза — как у кошки в темноте. Расширенные зрачки, блеск. В них нет страха. Нет покорности. Вызов. Я сжимаю челюсть. — Не понял? — А что тут понимать? — он выдыхает, когда я двигаюсь особенно резко. — Ты не муж мой. Не любовник. Не друг. — Он кладёт ладонь мне на затылок. Пальцы — в мои волосы. Тянет. — Еби, Серёжа. И не усложняй. Я закрываю глаза на секунду. Потом открываю. — Ты кто? — спрашиваю. Уже спокойнее. Уже без рыка. Просто — вопрос. — Тот, кто не скажет тебе имя, — шепчет он. — Потому что тебе не нужно знать. Он кусает меня за плечо. Сильно. До крови. Я стону сквозь зубы. И больше не спрашиваю. Потому что он прав. К чёрту имя. К чёрту всё. Есть только он. Стол. Луна в окне. И три часа, которые я заплатил — или не заплатил, хрен разберёшь. Потом, когда всё кончается — я лежу на спине, смотрю в потолок. Он сидит на краю кровати — мы перебрались туда, когда стол чуть не развалился. Спина прямая. Заправляет волосы за ухо. — Так сколько? — спрашиваю я хрипло. Он поворачивается. — Бесплатно, — говорит. — Я же сказал. Ты умеешь. Он встаёт. Находит свои штаны, топ, чокер. Одевается быстро, не глядя на меня. — Серёжа, — говорит он у двери. — Что? — Ты не спросил. Он уходит. Я лежу. В окно светит луна. На плече — следы от его зубов. Я не знаю его имени. И почему-то мне не плевать. Я видимо рехнулся. Приехал к Кириллу в три часа ночи. Сел под дверь. Прямо на пол, в подъезде, на холодный кафель. Спиной к стене, колени к груди, голова тяжёлая, как чугунный шар. Умру, если не откроет, блять. Вот реально — умру. Мне так херово, что щас помру. Сука. С абсентом перебрал. Или с таблеточками, которые кто-то подсунул в бокал, пока я не видел. Или с "счастьем", которое я сам себе устроил. Не знаю. И знать не хочу. Мне плохо. И точка. Сердце колотится где-то в горле. В груди — огонь. В голове — туман, и в этом тумане плывут обрывки: белые волосы, зелёные глаза, ухмылка. Имя. Он не сказал имени. И это, блять, хуже всего. Потому что не сказал — и правильно сделал. Зачем? Зачем мне его имя, если я даже не уверен, что оно настоящее? Я стучу. Кулаком. Слабо, потому что сил почти нет. Ещё. И ещё. Пока есть силы. Пока не отрубился прямо здесь, на лестничной клетке, где пахнет чужой жизнью и кошачьей мочой. — Кир... — шепчу. — Открывай, сука... Ни звука за дверью. Спит он, что ли? Или делает вид? Или уже не хочет меня знать — после всех этих "кодов красных", после метро, после Маши? Я стучу громче. — Кирюха... бля... я ща сдохну... Тишина. Кладу голову на колени. Закрываю глаза. Темнота обнимает меня — тяжёлая, мокрая, как одеяло, которым накрывают трупы. И вдруг — щелчок замка. Дверь открывается. Я поднимаю голову. Кирилл стоит на пороге. В одних боксерах, взлохмаченный, сонный, но глаза — уже включённые. Видит меня — сидящего на полу, бледного, с трясущимися руками. — Серёжа? — он трёт лицо. — Ты... какого хрена? — Кир, — говорю. И голос ломается. — Кир, мне пиздец. Пусти. Он не спрашивает больше. Просто отступает в сторону. Я заползаю в квартиру — на четвереньках, потому что ноги не слушаются. Слышу, как за мной закрывается дверь. Как щёлкает замок. — На кухню иди, — говорит Кирилл. — Я сейчас. Я ползу. На коленях. Цепляясь за стены. Доползаю до стула, кое-как встаю. Падаю на него лицом в столешницу. В голове — взрыв. Кирилл возвращается через минуту. Ставит передо мной стакан воды. Таблетку. Какую-то. — Пей, — командует. — Потом расскажешь. Я пью. Вода обжигает — или это горло. Таблетку глотаю, не жую. Откидываюсь на спинку стула. Смотрю в потолок. — Кир, — говорю. — Что? — Ты когда-нибудь чувствовал себя таким... пустым? Что даже секс не заполняет? Кирилл садится напротив. Молчит. — Знаю, — говорит наконец. — Знаю. Но это пройдёт. — Не пройдёт. — Пройдёт. — Он кладёт руку на мою. — Ты не один, Серёжа. Не забывай. Я смотрю на его пальцы. На свои. На наши переплетённые руки. — Боюсь, — шепчу. — Чего? — Что завтра проснусь и ничего не вспомню. А вспоминать надо. — Что именно? — Его имя, — говорю. — Я не спросил. Он не сказал. А я... я хочу знать. — Найдёшь, — Кирилл пожимает плечами. — Ты же Серёжа. Ты находишь всех. — Не всех. — А этого найдёшь. Я молчу. Потом киваю. — Спасибо, Кир. — Ложись спать, — он встаёт. — Диван твой. В шкафу плед. Утром поговорим. Я киваю. Встаю. Шатаюсь. Кирилл ловит меня за локоть — не даёт упасть. — Справлюсь, — говорю. — Знаю. — Он смотрит на меня. — Ты сильный. Всегда был. Я иду к дивану. Падаю на него — лицом в подушку. Пахнет Кириллом. Этот запах — единственное, что меня сейчас держит. Не даёт рассыпаться на куски. Засыпаю. И во сне — зелёные глаза. И улыбка. И голос: "Лучше еби. Не пизди много". Меня тошнит всю ночь. Не приступами — непрерывно. Как будто организм решил вывернуться наизнанку. И не собирается останавливаться. Я сижу на коленях перед унитазом, обхватив его как единственное спасение. В голове — пустота, в глазах — слёзы, в горле — кислый привкус желчи. Кажется, меня сейчас разорвёт изнутри. Или уже разорвало, а я просто ещё не заметил. Кирилл как самый лучший друг — или бог в моем случае — тащит меня из угла в угол. От унитаза к раковине. От раковины обратно. Держит за плечи, когда я валюсь на бок. Поднимает, когда падаю лицом в кафель. Он не спит. Он даже не ругается. Только молча делает то, что должен. — Давай, — говорит. — Ещё. Я мотаю головой. Не могу больше. Внутри ничего нет. Пусто. Сухо. Он выходит. Возвращается. Ставит передо мной стакан. — Пей. Молоко. Тёплое. С солью. Я делаю глоток. И меня рвёт снова. Ещё сильнее. Унитаз принимает в себя всё — молоко, соль, остатки абсента, чьи-то поцелуи, зелёные глаза, имя, которое я не спросил. — Сука, — шепчу я. — Не разговаривай, — Кирилл присаживается на корточки рядом. — Лучше пей ещё. — Не могу... — Можешь. Он берёт мою руку. Вкладывает в неё стакан. Подносит к губам. — Пей, Серёжа. Я пью. И меня снова выворачивает. Он пихает пальцы мне в рот. Два. Глубоко. На корень языка. Меня рвёт — и на этот раз выходит всё. До конца. До чистоты. Я отплёвываюсь. Дышу. Глотаю воздух большими ртами, как рыба, выброшенная на берег. Кирилл протягивает стакан. Вода. Комнатная температуры. — Пей медленно. Пью. Оставляю на донышке. Ставлю на пол. — Спасибо, — шепчу. — Не за что. — Он встаёт. Идёт к ванне. Открывает кран. Вода течёт. Холодная. Я слышу, как наполняется ёмкость. — Раздевайся, — командует Кирилл. — Чего? — Раздевайся, говорю. В душ тебя ставить не могу — свалишься. Сядешь в ванну. — Кир, я... — Не спорь. Я стягиваю футболку — руки трясутся, пуговицы не слушаются. Кирилл помогает. Расстёгивает джинсы. Стягивает их вместе с нижним бельём. Не смотрит на меня — не потому что стесняется, а потому что не нужно. Мы видели друг друга в более ужасных состояниях. Я сажусь в ванну. Ледяная вода обжигает — или кажется, что обжигает. Кирилл берёт ковш. Зачерпывает воду. Поливает меня. С головы до ног. Снова. И снова. — Кир... — зубы стучат. — Терпи. — Он берёт мочалку. Мылит. Трёт мне спину. Плечи. Грудь. — Нужно, чтобы ты пришёл в себя. Не отключился. — Я не отключусь. — Знаю. Но я не рискну. Он льёт воду. Я сижу, дрожу, смотрю на свои руки — белые, мокрые, с синими венами. — Кир, — говорю. — М? — Ты был когда-нибудь так влюблён, что хотел умереть? Он молчит секунду. Потом отвечает: — Нет. Но я видел, как люди умирают от этого. — А я, кажется, умираю. — Не умрёшь, — он льёт мне на голову. Вода течёт по лицу, смешиваясь со слезами. — Я не дам. Я закрываю глаза. Меня колотит. Мелко, часто. Кирилл накидывает мне на плечи полотенце. Садится рядом — прямо на пол, на мокрый кафель. — Рассказывай, — говорит. — Нечего рассказывать. — Тогда сиди. Я сижу. Дышу. Дрожу. Вода в ванне стала теплее — или это я привык. — Он был красивым, — говорю я. — Белые волосы. Зелёные глаза. Кожа — оливковая. И он не назвал мне имя. — Найдёшь. — Я не ищу никого. Я просто... — я замолкаю. — Он сказал, что я умею. Не только грубо. — Это комплимент? — Не знаю. — Смотрю на свои пальцы. — Может быть. Кирилл берёт мою руку. Сжимает. — Ты умеешь, — говорит. — Я знаю. — Ты не проверял. — Не хочу проверять. Но знаю. Мы сидим. Вдвоём. В маленькой ванной. Льётся вода. Тикают часы где-то на кухне. — Кир, — говорю я. — М? — Спасибо. Он не отвечает. Только держит мою руку. Крепко. Не отпускает. А я сижу и думаю о белых волосах. О зелёных глазах. И о том, что, может быть, завтра я проснусь и захочу их найти. Или не захочу. Но сегодня — сегодня мне просто нужно дожить. До утра. До следующего вдоха. Кирилл рядом. Значит, всё будет хорошо. Хотя бы на время. Утром он уходит на экзамены. Оставляет меня отсыпаться. Я слышу, как он возится в коридоре — тихо, стараясь не шуметь. Закрывается дверь. Щёлкает замок. Я остаюсь один. В его квартире. На его диване. В его пледе, который пахнет Кириллом — чем-то свежим, дорогим, безопасным. Мне лучше. Не совсем хорошо, но лучше. Голова тяжёлая, но не раскалывается. Тело ноет, как после драки. Но внутри — тишина. Такая, знаете, звенящая пустота, когда ты пережил бурю, а теперь стоишь на берегу и смотришь на обломки. Я засыпаю до обеда. Без снов. Просто проваливаюсь в темноту и выныриваю, когда часы показывают два. Встаю. Иду в душ — теперь сам. Вода тёплая, не ледяная. Стою под струёй, смотрю на свои следы на плече. Следы его зубов. Уже не красные, фиолетовые. По краям — жёлтые разводы. Заживает. Потом — кофе. Кирилл оставил турку, зёрна. Я варю. Плохо, потому что привык к автоматической кофемашине. Но пить можно. Сажусь на диван. Смотрю в окно. Город за стеклом — серый, мокрый, осенний. Листья летят. Люди бегут. А после... А что после? Депрессия, хандра и мысли о том, что не должен был упускать. Блядь, не должен был. Я прокручиваю вчерашний вечер в голове. Как подошёл к нему. Как схватил за руку. Как спросил «сколько за три часа». Как он усмехнулся — «а ты осилишь?». Как потом было хорошо. Как он стонал. Как сжимался. Как царапался. Как он сказал: «Лучше еби. Не пизди много». Как ушёл — даже не обернувшись. Хотя бы имя. Сука. Ну как так-то? Я ставлю чашку на стол. Закрываю лицо руками. Потому что впервые в жизни я не просто потратил ночь. Я потерял что-то важное. Не бриллиант. Не деньги. Не время. А возможность. Возможность узнать его. Прикоснуться. Не только телом. Он был красивым. Да, это я помню. Белые волосы. Зелёные глаза. Оливковая кожа. Тонкие пальцы, которые царапали мою спину. И этот взгляд — когда он смотрел на меня в темноте, и в его глазах горело что-то. Не только похоть. Что-то ещё. Тёплое. А я не спросил. Я спросил: «сколько за три часа». А надо было: «как тебя зовут? Можно с тобой ещё увидеться? Можно я не буду платить, а просто останусь рядом?». Но я — Серёжа. Я не умею просить. Я умею брать. И сейчас я сижу в чужой квартире, пью остывший кофе и ненавижу себя за то, что взял, но не удержал. Достаю телефон. Смотрю контакты. Кирилл. Маша. Ещё куча народу — модели, бармены, случайные знакомства. Но нет его. Я даже не знаю, как его искать. «Парень с белыми волосами и зелёными глазами, тусовка у пристани». Гениальный поисковый запрос. Полиция меня засмеёт. Пишу Кириллу: «Как экзамен?» Через минуту ответ: «Сдал. Еле-еле. Ты как?» «Нормально. Допиваю твой кофе. Когда будешь?» «Через час. Заеду за Машей и Антоном, надо кое-что обсудить. Жди». «Жду». Убираю телефон. Иду на кухню. Мою чашку. Вытираю стол. Складываю плед, который валялся на полу. Маленькие дела — они помогают не думать. Но мысли всё равно возвращаются. Зелёные глаза. Ухмылка. Имя, которое я не спросил. Я даю себе слово. Не сегодня. Не завтра. Но я найду его. Найду — и спрошу. А пока — просто дышу. Спасибо Кириллу. За ночь. За утро. За то, что есть. Без него бы я не справился. Скатился бы в чёрную дыру и не вылез. А так — живой. Почти целый. И готовый искать. Даже если не знаю, кого.