Смысл

Меня всё бесит. Зацепки есть, но нихуя не радужные. Каждая ниточка ведёт в никуда — или в такие круги, от которых у меня мозг закипает. Папа строго говорит: «Не лезь, взрослые разберутся». А я смотрю в потолок в каком-то дешёвом хостеле, потому что домой возвращаться — значит смотреть в глаза Максу и врать, что всё хорошо. А у меня вопрос в голове. Один. Короткий. Тяжёлый, как кувалда. «За что?» Блядь, Антон устраивал, конечно. Раньше. До Маши. Дорогие тачки, разборки, конкуренты, тёмные дела. Но он вышел из этого. Когда они поженились, он обещал ей — и себе — что завяжет. И ведь завязал. Честно. Я знаю. Так за что теперь? Когда жизнь — подушная и прекрасная. Когда Маша ждала ребёнка. Когда они только начали строить дом. Когда всё было — первый раз по-настоящему. И хуяк. Такая подлость. Макс звонил. Волнуется. Голос — спокойный, но я слышу, как он дрожит. Каждое «как ты?» — это «вернись, я боюсь тебя потерять». А я вру, что всё хорошо. Потому что если скажу правду — он приедет. Вляпается. И я этого не переживу. — Люблю, — говорю перед тем, как сбросить. Кладу трубку. И дальше ебашу. Ночь. Хостел. Серёжа на соседней кровати — не спит, листает что-то в телефоне. Я смотрю на него — уставший, под глазами круги, борода отросла, он на себя не похож. — Серег, — говорю. — Вали домой. К Юре. — Нет. — Серёж. — Кир, завали. — Он даже головы не поднимает. — Вместе начали — вместе закончим. Договорились? Я молчу. Потому что спорить с ним — всё равно что с бетонной стеной. Он прав. Договорились. — Ладно, — говорю. — Тогда спи. Завтра рано вставать. — Ты тоже. Я выключаю свет. Лежу, смотрю в потолок. В голове — одна мысль. Я найду того, кто это сделал. Клянусь. Антоном. Машей. Ребёнком, который никогда не увидит отца. Найду. И разберусь. По-своему. Потому что полиция куплена. Потому что папины «взрослые» только делают вид, что что-то решают. А я — Кирилл Любцев. И мне не впервой. Засыпаю. Плохо. С кошмарами. Макс звонит в пять утра — говорит, что приснилось. Я успокаиваю. Вру, что я дома. Кладу трубку. Смотрю на Серёжу — он уже не спит, собирается. — Пошли, — говорит. — Пошли. Мы выходим в серое утро. Дождь. Ветки. Город, который не спит. Я — тоже. Лена ебашит семь раз подряд. Я не беру — потому что занят, потому что голова не тем занята. Потом всё-таки приходится ответить, потому что если Лена названивает так — значит, реально что-то случилось. И меня пробивает холодный пот, когда я слышу её голос. Сломленный, чужой. — Кир... — выдыхает. — Меня избили. — Что? — я вскакиваю. — Где ты? Соня рядом? — Соня... — она замолкает. — Соня в больнице. — Мы едем. Я сбрасываю. Серёжа уже смотрит на меня — по лицу понимает, что случилось нечто похлеще, чем тупик в нашем расследовании. — Лену избили. Соня в больнице, — говорю. — Едем. Мы не обсуждаем. Вылетаем. Машина, газ, красный на светофоре — плевать. Больница. Пахнет лекарствами и страхом. Лена сидит в коридоре — на щеке гематома, губа разбита, рука в гипсе. Но жива. Серёжа хватает её за плечи: — Какого хуя, Лен? — Не знаю, — она смотрит в пол. — Не знаю, Кир. Они сказали: «Будете копать дальше — вообще грохнем». Я даже не поняла сразу. А потом — удары. Всё, очнулась уже здесь. — Лена, блять! — орёт Серёжа. — Просили же не лезть! Она поднимает голову. Глаза — мокрые, но в них огонь. — Он был и моим другом! — кричит в ответ. — Она — моя подруга тоже! Не только ваша! Я имею право! Серёжа замолкает. Я смотрю на Лену. На синяки. На гипс. — Кто? — спрашиваю тихо. — Не знаю, — шепчет. — Лица не видела. Темно. Голоса... чужие. Я сажусь рядом. Беру её за руку — здоровую. — Извини, — говорю. — Это мы тебя втянули. — Не вы, — она качает головой. — Это всё они. Те, кто Антона... Не договаривает. — Соня как? — спрашивает Серёжа. — Сотрясение. Ребро сломано, — Лена сглатывает. — Но жива. Врачи говорят, через неделю выпишут. Я смотрю в стену. Белую, больничную, равнодушную. — Кир, — тихо зовёт Серёжа. — Что? — Может, хватит? Может, подумаем, как выйти из этого без... — Без чего? — я поворачиваюсь к нему. — Без правды? Без справедливости? Без того, чтобы эти твари сгнили в тюрьме? — Без новых трупов, — говорит он. Я молчу. Потому что он прав. Пока никого не убили. Избили — да. Запугали — да. Но живы. Лена, Соня. Я. Серёжа. Макс. Маша с животом. — Надо заканчивать, — говорю. — Но не так. Не бегством. — А как? — Я придумаю. Я не знаю как. Но что-нибудь придумаю. Ради Антона. Ради Маши. Ради Лены. Ради всех. Мы сидим в коридоре. Ждём, когда можно будет к Соне. Лена засыпает у меня на плече. — Всё будет, — шепчу. — Я обещаю. Она не слышит. А я клянусь себе: больше никто не пострадает. Напрягаю не только папу, но и дядю генерала. И дедушку судью. Всё как полагается — связи, деньги, старые долги, которые теперь отдают мне. Только дяди генерала у меня нет, увы. Но есть дядя майор. Старый друг отца, который когда-то начинал с ним в одном дворе. Он уже на пенсии, но связи не растерял. Встречаемся в нейтральном месте — захудалая кофейня на окраине, где никто не будет смотреть на нас. Дядя Миша — плотный, седой, с усталыми глазами человека, который слишком многое повидал. Он слушает меня молча, пьёт чёрный кофе без сахара. — Значит, говоришь, крышуют сверху? — переспрашивает. — Да. Полиция куплена. Дело спустили на тормозах. А мы нашли свидетеля — того, кто делал тормоза. Он дал показания, а потом исчез. — Не исчез, — поправляет дядя Миша. — Его нашли вчера в реке. У меня холодеет внутри. — Мёртв? — В коме. Но это уже неважно. Если всплывёт — его убьют окончательно. Я сжимаю кружку. — Что делать? — Ты ничего. Я сделаю. — Он поднимает на меня глаза. — Кирилл, послушай старого дурака. Твой отец просил меня беречь тебя. И я не дам тебе сдохнуть. Но и тех, кто это сделал, не оставлю. Обещаю. — Что вы можете? — не верю я. — Больше, чем ты думаешь. — Он допивает кофе. — Жди звонка. И скажи своим — пусть сидят тихо. Не высовываются. Понял? — Понял. Мы расходимся. Я сажусь в машину, смотрю на свои руки. Дядя Миша. Майор. Не генерал. Но он единственный, кто не продался. Верю ему? Не знаю. Но другого выхода нет. Приезжаю домой. Макс встречает в коридоре — заспанный, взлохмаченный, красивый. — Всё хорошо? — спрашивает. — Всё будет хорошо, — говорю и вру. Обнимаю его. Стоим так долго. За стенкой спит Маша. Я слышу, как она иногда стонет — ребёнок, наверное, пинается. Скоро родит. Дядя Миша. Пожалуйста, помоги. Я не знаю, кому молюсь. Но пусть. Он доведёт. Ради Антона. Ради нас. *** Дядя Миша не подводит. Уже через три дня — смс. Три слова: «Адрес. Время. Оружие». Я смотрю на экран полминуты, потом удаляю сообщение. Иду к Маше. Знаю — так нельзя. Она беременная, ей нельзя волноваться, нельзя трясти. Но я не могу без неё. Потому что это — ради Антона. Потому что она — его жена. Потому что она имеет право знать. И — если захочет — иметь право участвовать. Она сидит на кухне, пьёт чай с мятой. Живот уже большой, она гладит его рассеянно, говорит с ребёнком шёпотом. Увидев меня, улыбается. Потом видит моё лицо — и улыбка гаснет. — Кир? Что случилось? Я сажусь напротив. Беру её руки в свои. — Маш... есть разговор. — Какой, Кир? — голос ровный, но глаза уже напуганы. — Мы нашли, — говорю. — Тех, кто заказал Антона. Тех, кто избил Лену и Соню. Она замирает. Смотрит в одну точку. — Кто? — Неважно, — качаю головой. — Важно другое... Вопрос в том... — я смотрю ей в глаза. — Пострелять хочешь? — А? — она не понимает. — Я серьёзно, Маш. У меня есть адрес. Время. Оружие. Если хочешь — мы поедем. Вместе. Она молчит. Долго. Так долго, что я уже жалею, что сказал. Потом медленно поднимается. Идёт в спальню. Возвращается — в руках простая чёрная кофта, джинсы. И кольцо — обручальное — она снимает с пальца, кладёт в шкатулку. — Поехали, — говорит. Голос — сталь. — Маш... — Ты спросил — я ответила. Не отговаривай. Я смотрю на неё. На живот. На её глаза — мёртвые и живые одновременно. — Антон бы не хотел, — говорю. — Антон мёртв, — отрезает она. — А я — ещё нет. Поехали, Кир. Я не спорю. Веду её к машине. Макс и Серёжа уже там — я предупредил. Лена с Соней — нет. Мы решили их не впутывать. Маша садится на заднее сиденье, молчит. — Ребёнок? — спрашивает Максим. — Толкается, — отвечает она. — Будто знает. Едем. Молча. Город за окном — серый, ноябрьский. В багажнике — оружие. Дядя Миша обеспечил. Я сжимаю руль. Рядом Серёжа. Сзади — Макс и Маша. — Ты уверен? — спрашивает Серёжа. — Нет, — отвечаю. — Но надо. Он кивает. Не спорит. Мы едем. Через час — за городом. Заброшенный склад. Там — они. Те, кто украл наше будущее. Я достаю ключи от багажника. Серёжа открывает. Пистолеты. Тяжёлые. Чёрные. Я беру один. Второй протягиваю Маше. Она смотрит. Берёт. — Ты умеешь? — спрашивает. — Папа учил, — киваю. — На случай. — А я нет, — она усмехается. — Но научусь. Максим сжимает мою руку. — Вернитесь, — просит. — Обязательно, — вру. Мы идём. Я, Серёжа, Маша. Через поле, через ржавые ворота. Внутри — голоса. Смех. Они даже не ждут. Мы входим. Я не помню, что было дальше. Помню только её. Машу. Которая не дрожала. Которая смотрела на убийц мужа и не плакала. — Кто? — спросила она. Они молчали. Пока Серёжа не наставил дуло на того, кто казался главным. — За что? — спросила она. — Бизнес, — усмехнулся он. — Ничего личного. Она выстрелила. В ногу. Он заорал. — Это за Антона, — сказала она. Второй — в плечо. — Это за Лену. Третий — мимо. Специально. — А это — за будущее. Она опустила пистолет. Посмотрела на меня. — Всё, — сказала. — Я закончила. Я кивнул. Вызвал дядю Мишу. Через час — мы в машине. Едем обратно. Маша молчит. Смотрит в окно. — Ты как? — спрашиваю. — Кажется, стала свободнее, — говорит. — И пустее. — Месть не лечит, — тихо говорю я. — Но помогает дышать. Я не спорю. Дома — Макс. Обнимает меня. Не спрашивает. Маша уходит в свою комнату. Я слышу, как она говорит с животом. — Я всё сделала, Антош. Теперь можно уходить? Я закрываю дверь. Падаю на кровать. Засыпаю. И впервые за долгое время — без кошмаров. *** Маша орёт... Блять, началось. Я срываюсь с места даже не соображая — ноги сами несут, сердце ухает куда-то вниз. Схватки — пиздец какие сильные. Это не тот сценарий, где всё гладко по плану. Это как обухом по башке. Я с Максом бегу к ней. В коридоре сталкиваемся плечами, он хватает меня за руку, на секунду замираем — и одновременно влетаем в комнату. Маша сидит на кровати, бледная, в поту, волосы прилипли ко лбу. Она сжимает простыню так, что побелели костяшки. — Воды отошли, — выдыхает, глядя на меня. Глаза — как два озерца, тёмные, испуганные. — Давно? — спрашиваю, беря её за руку. — Минут десять. Я думала, пройдёт... не прошло. — Да блять! — я оглядываюсь. — Макс, вызывай такси! Нет, скорую! Нет, лучше такси — скорее приедет! Макс уже с телефоном — пальцы летают по экрану, он что-то говорит в трубку, но я не слышу. Я слышу только Машин сбитый шёпот. — Кир... я боюсь. — Не бойся, дура, — говорю, а у самого голос дрожит. — Я рядом. Мы рядом. Новая схватка. Маша вскрикивает, я чувствую, как её пальцы впиваются мне в руку. Больно. Ну и хуй с ним. — Дыши, — командую. — Как учили. Вдох-выдох. Она пытается. Получается фигово, но мне похер — она старается. Макс возвращается — машина через пять минут, в ближайшем роддоме уже предупредили. — Собери её вещи, — говорю. — Там... ну, халат, тапки... И документы! — Уже, — кивает. Он собран, как всегда. Я люблю этого человека. Машу накрывает новая волна боли. Она стонет — тихо, скупо. — Держись, — шепчу. — Антон тебя видит. Гордится. — Врёшь? — смотрит на меня. — Вру, — улыбаюсь. — Но тебе это не важно. Ты должна родить здорового пацана или девку — там как пойдёт. Внизу — сигнал. Макс хватает сумку, я — Машу под руку. Мы идём. Шаг за шагом. Лифт, подъезд, машина. — Всё будет хорошо, — повторяю, как заклинание. — Будет, — кивает Маша. Все наши дежурят у роддома как умалишённые. Ходим туда-сюда, считаем плитки на полу, пьём эту мерзкую жижу из автомата, которую они называют "кофе". Серёжа уже на своей пятой чашке — у него руки трясутся. Максим молчит и смотрит в одну точку. Лена с Соней сплелись пальцами, как будто сейчас разорвут друг другу кисти. Юра гладит Серёжу по спине, что-то шепчет. А я — я просто стою у стены и молюсь. Хотя ни в какого бога не верю. Время тянется как резиновое. Каждая минута — час. Каждый шаг медсестры в коридоре заставляет сердце ухать куда-то в пятки. А потом выходит врач. Усталая тётка в зелёной форме, снимает перчатки, смотрит на нас как на табун ненормальных. — Кто отец? — спрашивает. Мы зависаем. Секунда. Другая. А потом орём вчетвером — я, Максим, Серёжа, Юра: — МЫ! Повисает тишина. Врач моргает. Медсестра за её спиной давится смехом. Я жду, что нас сейчас пошлют нахуй. Или вызовут охрану. Но тётка смотрит на наши лица — дикие, заспанные, опухшие от бессонницы — и вдруг смягчается. — Ладно, — говорит. — Проходите. Только без шума. Мы ломимся в палату как стадо слонов. Двери узкие, мы застреваем в проёме, толкаемся, Серёжа наступает мне на ногу. Максим шипит что-то нечленораздельное. А потом я вижу её. Маша. Сидит на кровати — бледная, уставшая, с тёмными кругами под глазами. Волосы растрёпаны, на щеке красное пятно от подушки. Но она улыбается. И в руках у неё — маленький свёрток. Такой крошечный, что я боялся дышать. — Это Антон, — тихо говорит она. — Я назвала его в честь папы. Сын. Ебать, у Антохи сын. Я сглатываю ком в горле. Подхожу ближе. Смотрю на это красное морщинистое лицо, на крошечные пальцы, которые сжимаются в кулачки, на чёрный пушок на макушке. — Можно? — голос садится. Я звучу как сопляк. Маша кивает. Беру. Осторожно, как бомбу. Как самое дорогое, что у меня было. Ребёнок пахнет молоком и чем-то ещё — чем-то живым, настоящим. Он ёрзает, морщится, но не плачет. — Привет, Антон, — шепчу. — Привет, маленький. Я — твой дядя Кир. Рядом нависает Серёжа. — Дай и мне. — Подожди. — Кир, дай, блядь. — Руки помыл? — А ты? — А я король, мне можно. Серёжа орёт что-то нечленораздельное. Лена с Соней уже подсунулись с двух сторон и заглядывают в свёрток. Юра просто стоит и улыбается — я впервые вижу его таким. Максим обнимает меня за плечи, смотрит на ребёнка, и в его глазах — что-то такое, отчего у меня перехватывает дыхание. — Он красивый, — тихо говорит Макс. — Похож на отца, — киваю я. — И на мать. — И на нас. — Не пизди, — фыркает Серёжа. — Он ни на тебя, ни на меня не похож. Он — новый. Он — наш. Маша смеётся устало. Мы все смеёмся. Стоим вокруг кровати, смотрим на маленького Антона, и впервые за долгое время внутри становится тепло. — Крёстные, — говорит Маша. — Выбирайте. — Все, — хором отвечаем мы. — Идиоты, — улыбается она. — Ладно. Все. Мы пьём за это. Водку, которую я каким-то чудом протащил в роддом в кармане куртки. Серёжа открывает зубами, Лена давится, кашляет. Юра поправляет одеяло на малыше. Я смотрю на этого маленького человека и думаю: «Антон, ты видишь? Мы справимся. Не ссы». Маленький Антон открывает глаза. Мутные, ничего ещё не видящие. Но, кажется, смотрит прямо на меня. Я верю. Потому что если не верить — то зачем всё?