Худший покупатель в Сеуле

Ноябрь в Сеуле — серый до костей. Дождь как будто не льёт, а висит занавесом, и от этого всё мокрое, липкое, злое. Деревья стоят голые, чёрные, как скелеты, и во дворе их клен дёргается на ветру, будто его кто-то дразнит. Тэхён сидел на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как этот страшный, голый клён гнётся под ветром. Мысли сами потянулись назад — к той вечеринке у Соён. Он помнил горький привкус алкоголя, разбитый смех, как пульс в висках уносил осторожность куда-то в ноль. Помнил её близость — слишком близко — горячее дыхание, как всё вокруг расплылось и стало будто без границ. Ее руки в его штанах, как ее влажный язык водил по его плоти. Да, он не отталкивал. Ему тогда казалось, что так и надо. Пьяный мозг радостно поддакивал. А потом — лицо Чонгука. Этот его неподдельный шок, будто он впервые в жизни видел член. Внутри у Тэхена что-то скрутило, как от резкого ветра. Он сам не любил это вспоминать, потому что за пояском стыда всегда торчала ещё и злость — на себя, на неё, на тупую случайность. Дальше — хуже. Синий свет в окнах, вопли «полиция!», как их запихнули в тесную, вонючую клетку вместе с ещё какими-то невнятными типами. Пахло мочой, потом и сыростью так, что хотелось выйти из собственного носа. Юнги сидел, уставившись в пол, Чимин шутил через силу, а у самого дрожал уголок губ. У Тэхена в телефоне мигало «отец», «отец», «отец» — и он понимал: сегодня никакой щадящей версии не будет. Его фамилия на этот раз не выключит последствия. Потом — красные глаза мамы, пальцы, устало сжимающие переносицу, и взгляд отца: холодный, ровный, как лезвие. Домашний арест на два месяца. Почти отобранные тренировки — спасла мама, вцепилась, выпросила. За это Тэхен был ей безумно благодарен. Стук в дверь выдернул из вязких мыслей. Два чётких удара. Он отлип от окна, ответил: — Занято. — Открой, — сказал отец. Без злости, без «пожалуйста» — просто констатация, от которой расправляешь спину сам. Тэхен открыл. В проёме стоял отец — строгий костюм, сырой от дождя воротник, от него тянуло холодом улицы и чем-то горьким, как дорогой табак, которым он и не пользовался, но запах всегда был где-то рядом. — Нам нужно поговорить, — он вошёл, оглядел комнату быстро, ничего не комментируя, и остановился у стола. — В субботу вечером ты поедешь со мной на мероприятие. — Какое мероприятие? — Тэхен поймал себя на том, что автоматически сжал ладони в кулаки. — Ужин. Партнёры, фонд. Лица, которые должны видеть, что у имени Ким есть продолжение. Твоё присутствие обязательно, — сказал отец спокойно. Слово «обязательно» повисло, как бетонный блок. Тэхен сглотнул. — В эту субботу у меня финал, — выдохнул он. — Соревнования по плаванию. Эстафета. Я должен быть там. Команда рассчитывает. — Команда подождёт, — без тени сомнения отозвался отец. — Это не обычный заплыв, — Тэхен встрепенулся, даже сам удивился, как резко прозвучал его голос. — Мы шли к этому два месяца. И я… я не могу их подвести. Отец посмотрел внимательно. В этом взгляде не было злости — только ровная прицельность. — Ты — мой сын, — сказал он негромко. — И люди, с которыми я за одним столом, должны видеть это. Они не читают газеты школьного бассейна. Сегодня ты рядом. Завтра ты должен быть готов взять всё в свои руки. У Тэхена на секунду пересохло во рту. — Я успею, — он сказал это быстро, как будто если чуть замешкается, всё рухнет. — Соревнования заканчиваются в шесть. Я доеду к семи. Переоденусь в машине. Скажу тренеру заранее. Я… я реально успею. Отец молчал. Секунды стучали по стеклу вместе с дождём. Потом кивок — короткий, чёткий. — Тебя заберёт Чо в шесть десять у здания бассейна, — сказал он. — Костюм будет в машине. Приведи волосы в порядок. Будешь стоять рядом и слушать. — Хорошо, — ответил Тэхен, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Отец задержался у двери. — Ещё одно. Я помню, что ты умеешь упрямиться, — в уголках глаз у него на секунду появилось что-то похожее на усталую усмешку. — Сделай так, чтобы мне не пришлось выбирать между твоим бассейном и нашей фамилией. Не опоздай. — Не опоздаю, — выдохнул Тэхен. Отец кивнул и вышел. Тихо прикрыл дверь. Шаги удалились по коридору, снизу щёлкнула дверь кабинета. Тэхен некоторое время ещё стоял, глядя на тёмную ручку. Потом вернулся к окну. Клен во дворе мотало, как тряпку, дождь усилился, фонари расплылись жёлтыми пятнами. Он сел, достал телефон, открыл расписание: «финал — 16:30–18:00». Поставил два будильника, написал тренеру: «После награждения — сразу уезжаю. Важное семейное мероприятие». Пальцы дрожали. Не от страха даже — от бешеной смеси злости и адреналина. — Жесть, — тихо сказал он в стекло. Оттуда отразилось расплывчатое лицо — своё, усталое, но с цепким взглядом. Он представил, как вода сомкнётся над макушкой, как он рассечёт её рукой, как рядом тихо зазвенят поплавки дорожки. Представил чёрный костюм, незнакомых людей, холодное «обязательно» в ухе. «Успею, — повторил он мысленно. — Как угодно, но успею». Снаружи ветер рванул сильнее, клён упрямо выстоял. Тэхён поднял подбородок. Впереди была суббота, в которой ему предстояло жить сразу двумя жизнями — и успеть в каждой. Дождь моросил с утра, асфальт блестел, как намыленный, дыхание превращалось в белый пар. За два часа до старта тренер позвонил Тэхёну и сухо сообщил: бассейн меняют — соревнования переносят в пригород Сеула, прежнюю площадку эвакуировали из-за проблем с безопасностью. Тэхён кивнул в трубку, сказал «понял» и, на свой страх и риск, родителям ничего не сказал. Решил: меньше деталей — меньше шансов, что всё испортят. У двери, уже в куртке, он услышал: — Тэхён. — Да, мама, — ответил он небрежно, накидывая рюкзак. — Мне звонил тренер и всё рассказал… Он замолчал. Стыд щёлкнул где-то под рёбрами. — Я сама скажу отцу, всё будет хорошо. Я хочу, чтобы ты занимался тем, что действительно любишь. — Спасибо, — выдохнул он и крепко обнял, уткнувшись носом в ее теплую шею. Автобус с командой подпрыгивал на кочках, окна были разрисованы дождевыми дорожками. В раздевалке пахло резиной, хлоркой и мятой от чьего-то бальзама для губ. На стене — плакат с сеткой заплывов. Их эстафета — ближе к концу программы. У Тэхёна кольнуло в животе, но одновременно стало легче: чем позже, тем больше успеет настроиться. Чимин, наматывая шапочку на кулак, подмигнул: — Если выиграем, я официально требую двойной пломбир. — Жопа слипнется, — буркнул Юнги, пристёгивая очки так, будто это последний болт на самолёте. Разминка смыла лишние мысли: скольжение, три дельфиновых под водой, мягкий выход, пару ускорений в кроле, обороты — чтобы тело само вспоминало траектории. Тренер собрал их у бортика. — Держите темп, не геройствуйте на первом десятке. Тэхён — якорь. Идёшь с головы, без рывков на старте, финиш — в стену, не в воздух, — кивнул он. — Принято, — ответил Тэхён. Он был расслаблен, знал что у мамы получится смягчить отца. Эстафета началась на гуле трибун и свистке судьи. Встали на тумбы. Первый — Чимин. Судья поднял руку, короткий «на старт» — и выстрел. Чимин рванул в воду, ровный частый кроль, дыхание на три. Соперник слева шёл нос к носу, справа — немного впереди. На повороте Чимин подпрыгнул на вдохе и почти одновременно коснулся. Второй прыгнул, вода взорвалась белой пеной. Две длины пролетели — он держал, не отпуская. Третий — Юнги. Его вход был жёсткий, как удар ладонью. Он врубил длинный загреб, выгрызая сантиметры. На середине дистанции догнал правую дорожку, к концу — уже выровнял. Тэхён на тумбе чувствовал, как по ступням бьётся бас сердца. Руки сами потряхивали плечи, прогоняли кровь. Касание — и Тэхён полетел. Скользнул глубже обычного, сделал три мощных дельфина, вышел ровно под первой меткой. Вода обняла, шум трибун провалился. Остались только ритм и цифры. «Длинная рука. Не руби. Дыхание — через три». Первые двадцать пять — тело пело, техника держалась сама. На повороте кувырок вышел чистый, отталкивание — пружина, ещё два дельфина, и на выходе он заметил край синей шапочки слева — соперник рядом. «Добавь». Он чуть ускорил частоту, не ломая длину гребка. Плечи загорелись, как будто туда подложили угли. Последние пятнадцать метров растянулись в вечность. Мозг требовал дыхания чаще, тело — терпеть. «Ещё. Ещё. В стену». Он вытянулся, закрыл вдох, ударил ладонью в плиту. Шум вернулся одним куском. Он выплюнул воду, глянул на табло — их дорожка мигала первой. 3:26:89. Вторая — на полкорпуса позади. На бортике уже орал Чимин, Юнги стукнул кулаком по воде. Тэхён улыбнулся так широко, что заболели скулы. Вылез — и сразу утонул в объятиях. — Городские — наши! — выдохнул тренер, глядя на них с тем видом, когда очень доволен, но старается держать лицо. Они стояли, пар поднимался от разгорячённой кожи, хлор кусал глаза и пальцы дрожали от адреналина. На награждении медали звякнули друг о друга, флаг школы мелькнул на фото, вспышки щёлкнули. — Поехали отмечать, — Чимин ткнул Тэхёна локтем. — Мороженым. Двойным. И со сгущёнкой. У меня официальное требование. Юнги кивнул, редкая улыбка у него выглядела почти крамолой: — Тебе как минимум стаканчик XXL положен. Он вдохнул прохладный воздух зала и кивнул: — Поехали. Один шар — за победу, второй — за городские. — И третий — за то, что ты сегодня летал, — добавил Чимин. Они вышли под моросящий дождь, завернувшись в куртки поверх тёплых худи. У киоска пахло вафлями и ванилью, пар изо рта смешивался со сладким холодом. Тэхён лизнул пломбир, почувствовал, как внутри, под грудиной, растапливается тугой комок напряжения. На секунду всё стало простым: мокрый ноябрь, липкая от дождя плитка под кедами, друзья рядом и победа, которая теперь их. Впереди ждал другой «разговор с отцом», но сейчас можно было позволить себе быть просто парнем, который плывёт быстро и ест мороженое под дождём. Тэхен вернулся поздно. Дождь ещё лениво шуршал по карнизу, и дом стоял тёмный, как спящий зверь. Он замер у калитки, вглядываясь в окна: везде — мрак, лишь в кабинете отца горел тёплый квадрат света. Мама уже спала. В горле застряло «извини», приготовленное для отца: сказать, что подвёл, что в следующий раз не подведёт, что просто… хотел поучаствовать, он так долго к этому шел. Он тихо вошёл, скинул мокрую сумку у прихожей и, ступая по тёмному коридору, уже сворачивал к кабинету. Рука потянулась к ручке — и тут из-за двери донеслись голоса. Тэхен застыл, дыхание застряло в горле. Голоса были ровные, без крика, но в воздухе звенела сталь. — Ёнсу, я пока что твой верный друг и правая рука. Говорю тебе, лезть на рожон опасно, — говорил Инхак, подчеркивая каждое слово. — Я похож на идиота?! — голос отца резанул по комнате; кулак глухо ударил по столу.— Я давно заметил, что этот молодняк совсем страх потерял. Кто должен был принимать доставку оружия? Инхак недовольно выдохнул: — Канг и Сонхва… — Инхак, эта партия была мне нужна. Твои люди всё просрали! Тэхен стоял, не дыша. Ладони вспотели. — Они уже наказаны. Один в речке рыб кормит, другой без большого пальца. Я исправлю всё. Повисла короткая тишина. Щёлкнула зажигалка, зашипела сигарета. — Ладно, иди. Время уже позднее, — сказал Ёнсу глухо. Тэхен запаниковал — вместо того чтобы отступить в тень, зачем-то постучал. Голос вышел чуть выше обычного: — Отец, можно? Пауза. Затем спокойно: — Да, заходи, Тэхен. Как раз обсуждали мероприятие, на котором ты не был. Он вошёл. Кабинет встретил янтарным светом настольной лампы, тяжёлым запахом табака и полированного дерева. Отец сидел прямо, взгляд — холодный, собранный. Инхак стоял сбоку, в пол-оборота, на лице — тень усмешки, как будто предыдущего разговора и не было. — Я пришёл извиниться, — тихо сказал Тэхён. — Это моя вина. По лицу отца пробежала едва заметная тень. — Проехали, сын, — сказал он мягче. — Мать твоя меня убедила. И ты не держи зла. Инхак кивнул одобрительно, сделал шаг к Тэхену, легко взъерошил ему волосы — по-семейному, почти по-дружески: — Ну хоть какое место взяли? — Первое, — не удержался от короткой улыбки Тэхен. — Мы отправимся на городские. Весной. — Молодцы. Так держать, — сказал Инхак и, будто между делом, аккуратно положил ладонь Тэхену на плечо, разворачивая к двери. — Пойдём. Отцу нужно подумать и отдохнуть. В коридоре снова стало темно и тихо, только дождь постукивал по подоконникам. Дверь кабинета мягко закрылась, отрезав тёплый свет. Инхак ушел, пожелав спокойной ночи. Той ночью сон не приходил. Тэхен лежал на боку, уткнувшись носом в прохладную наволочку, и слышал, как в груди отдаются чужие реплики. «Речка… палец… партия». Слова, как острые камешки, перекатывались у него в голове, не давая провалиться в дремоту. Перед глазами вспыхивали куски дня — яркая дорожка бассейна, звон медали, белый пар над мороженым — и тут же на них накладывался янтарный прямоугольник отцовского кабинета, щелчок зажигалки, тяжёлый взгляд. Он перевернулся на спину, уставился в темноту. Дом шептал своими ночными звуками, где-то загудели трубы, по крыше снова застучали капли дождя. «Первое место», — сказал он себе шёпотом, как заклинание. Под утро его всё-таки сморил неглубокий, беспокойный сон.