Худший покупатель в Сеуле

Весна в Сеуле умела делать вид, что спешит и никуда не торопится одновременно. Утром ветер гонял по проспектам лёгкий запах речной влаги и цветущей черёмухи, на набережных Хангана хлопали пледы, по велодорожкам неслись яркие куртки. Дворы оттаивали от зимы: дворники заменили шапки на кепки, продавцы фруктов выставили пирамиды клубники и жёлтых груш, а возле кофеен выстраивались нетерпеливые очереди — латте перед длинным днём. В школах звуки менялись: звонки, как прежде, разрезали время на куски, но в коридорах уже больше смеются, чем шепчутся: кто-то выдохнул после экзаменов и держал в руках аттестат, кто-то ругался, провалив тест и уткнувшись в пересдачи — и всё равно улыбался, потому что лето вот-вот, впереди новая, взрослая жизнь, даже если пока страшно говорить это вслух. Тэхен стоял у зеркала у себя в комнате. Чёрный строгий костюм — как чужая кожа, белая рубашка сидела безупречно, металлический блеск часов ловил свет. Волосы он уложил небрежно, как любил — будто ветер сам всё сделал. В отражении смотрел кто-то похожий на него, но старше. Год промчался так, будто вчера были первые контрольные, а сегодня у него в телефоне — «все сдано», на полке — медали за заплывы. И впереди — тень отцовской должности, которая добавляет к фамилии Ким слово «обязательно». Это «обязательно» ему выдали задолго до рождения, когда врачи сказали маме: будет мальчик. Отец только ставил на ноги империю и вздохнул с облегчением. Рад ли был этому Тэхен? Он любил отца, любил мать, гордился именем — и где-то глубоко мечтал о простом: о расписании пар, о нервной суете приёмных комиссий, о том, чтобы спорить не с людьми в костюмах, а с тренером у бортика. Как Чимин и Юнги — они всю неделю пропали в заботах о поступлении на бизнес, собирались учиться вместе. Он им завидовал — по-доброму и больно. Если бы не отец… куда бы он пошёл? Он прикрыл глаза. Сразу явился шум воды, ровный запах хлора. Он не обязательно должен был стать олимпийцем — можно было бы тренировать детей, выводить их на первые старты, видеть, как у них горят глаза. Он ещё не сдавался. Он верил: сумеет совместить. Как-нибудь. В дверь постучали. — Да, — отозвался он. Мама заглянула и выдохнула: — Ты у меня такой красивый, Тэхен. Такой уже большой мальчик, — подойдя, ловко застегнула бабочку. Он улыбнулся, украдкой вдохнул знакомый её запах — тёплый и спокойный. — Где отец? — Отец с Инхаком поехали на дело. Думаю, ничего серьёзного, — ответила она, но в уголках глаз мелькнула тревога, которую она тут же спрятала. Тэхен разочарованно выдохнул: хотел поговорить — хоть пару слов, перед тем, как… — Тебя отвезёт Чо. Он уже во дворе. — Хорошо. Она поцеловала его в щёку, и он, уже на пороге, спохватился: — Юнги подарили машину, он привезёт меня обратно. — Хорошо, сынок, — кивнула мама и ушла, оглянувшись ещё раз с улыбкой. У ворот элитной школы было многолюдно. Шары скрипели от ветра, у входа сияла арка из ламп, на ступенях фотографировались пары — девушки в платьях, парни в костюмах, у всех на лицах та самая дрожащая радость, когда и хочется, и немного страшно. Тэхен стоял у входа и ждал своих. Они, как всегда, опаздывали — как будто в графике у них был заложен пункт: «прийти позже, чем обещали». Его это раздражало, но не сильно — это были они. Из-за угла выстрелил низкий рёв. На площадку, шлифуя бетон, вывернула красная Bugatti — лакированный зверь с хищными линиями, светодиодными «глазами» и огромной подковообразной решёткой. Машина бесстыже взвыла клаксоном, как при пожаре, заставив обернуться половину двора. Bugatti дерзко припарковалась. Дверь приоткрылась, и из неё показались его друзья — такие, какими они были всегда. Юнги поднял руки: — Сигналил не я, а вот этот придурок, — кивнул он на выскакивающего из-за руля Чимина. — Ой, ну подумаешь, — фыркнул Чимин. — Это я проверял, как звучит мой выход. Хотел, чтобы выпускной понял: главный герой прибыл. Юнги был в чёрном костюме-тройке — ровный, как нота: белая рубашка, узкий галстук, серебряные запонки. Пиджак сидел идеально, жилет подчёркивал силуэт. Волосы чуть растрёпаны, на запястье — дорогие часы. Кроссовки он, конечно, сменил на лаковые оксфорды, но взгляд оставался тем же — спокойным, в котором пряталась ирония. Чимин — полная противоположность: тёмно-синий смокинг с атласными лацканами, под ним — чёрная рубашка без галстука, расстёгнутая на верхнюю пуговицу. Брюки укороченные, на ногах — блестящие лоферы без носков, на лацкане — крошечная брошь-звезда. Волосы зачесаны назад, но пара прядей нарочно выбилась. Тэхен улыбнулся: — Опоздали… как всегда. — Тише, — шепнул Чимин заговорщицки. — Мы опоздали в самое лучшее время. Они вошли внутрь. Спортзал не узнать: под потолком мерцали гирлянды, по стенам струились каскады бело-золотых шаров. Сцена была задрапирована тёмным бархатом, на ней стояли колонки и микрофоны, а световые лучи резали пол затейливыми узорами. Вдоль стен тянулись длинные столы с угощением: мини-бургеры, суши, крошечные эклеры, фрукты, фонтаны с соками. В углу стоял огромный стеклянный чан с алым пуншем и ковшом. На паркете уже крутились пары, кто-то снимал на телефон, кто-то визжал на весь зал, узнавая по первым нотам любимую песню. Друзья двинулись к столам. Чимин без раздумий зачерпнул из чана, сделал глоток — и тут же, перекосившись, вернул всё обратно в стакан. Юнги смотрел на него с отвращением. — Фу! —выдохнул он, — это не алкоголь… и эту бурду пить не буду, и вам не советую. — А че не в общий чан, Чимин? — проворчал Юнги. — После этого я вообще пить не буду. Чимин скорчил гримасу и стал дальше рассматривать стол. Тэхен улыбаясь кивнул, но взгляд жил своей жизнью: отмечал довольные лица, блеск платьев, чьи-то объятия — всё было таким… правильным. Как надо в последний школьный день. Прошло часа два. Музыка сменялась, сцена с благодарностями учителям прошла под аплодисменты и руки, поднятые в сердце. Тэхен только потянулся за стаканом воды, как Чимин дёрнул его за рукав: — Тэ! Там Соён, — и указал на вход. Соён вошла, будто знала, что на неё посмотрят. На ней было длинное атласное платье цвета шампанского с тонкими бретелями и открытой спиной; ткань мягко струилась, подчёркивая каждый шаг. Волосы были уложены в высокий гладкий пучок, из которого выбивались лёгкие завитки у висков. В ушах — жемчужные серьги, макияж с мягкими стрелками делал взгляд кошачьим. — Она идёт сюда, — шепнул Юнги и, не сговариваясь с Чимином, они отступили. Двое испарились, как всегда, быстро и тихо. Тэхен понял: хватит бегать кругами. Он выровнял плечи. — Привет, Тэхен, — Соён улыбнулась, хлопая ресницами. — Привет. Ты прекрасно выглядишь, Соён, — он не соврал. Она и правда выглядела, как картинка. Но чужая. Не его. — Послушай, Соён… — начал он. — Пойдём потанцуем? Как раз медленный, — перебила она. — Пошли, — согласился он. Потому что иначе — никак. В центре зала музыка сменилась на вальс. Они встали друг напротив друга: он положил ладонь ей на талию, а другой рукой взял её за руку. Соён придвинулась ближе, чем следовало. Тэхён смотрел поверх её плеча: в одном углу Чимин с Юнги изображали болельщиков и жестами делали ставки на его «смелость», в другом Хосок кому-то махал. «А где Чонгук?» — мелькнуло у него. Они редко бывали порознь. Спросит позже. Соён сильнее прижалась. Он сделал вдох. Хватит. Он наклонился к её уху: — Кхм... Соён. Я давно хотел сказать: то, что было на вечеринке, осталось на вечеринке. Я был пьян и... дико извиняюсь. Музыка, как назло, оборвалась. Их окружила внезапная тишина. Соён уставилась на него, и в этом взгляде мгновенно рассыпалась вся её напускная мягкость. — Соён? — осторожно позвал он. — Замолчи, Тэхён, — прошипела она, и голос её дрогнул. — Ты мерзкий, гадкий... ублюдок! Ты ещё пожалеешь! Глаза наполнились слезами. Она резко развернулась и вылетела из зала. Тэхён бросился следом, но на крыльце её уже не было. Шум, машины, толпа — и она растворилась в них. Рядом появились Юнги и Чимин. Юнги молчал, его взгляд был настороженным. Чимин криво усмехнулся и хлопнул друга по плечу: — Да-а-а, приятель, умеешь же ты разбивать сердца. Прямо как орехи щипцами: щёлк — и скорлупа в разные стороны. — Не смешно, Чимин, — устало выдохнул Тэхён. — Чувствую себя уродом. — Не переживай, — тихо сказал Юнги. — Она найдёт свою пару в универе. — Ну или папочка найдёт, — хмыкнул Чимин. — С конкурсом и жюри. Телефон в кармане завибрировал. «Мама». Что-то нехорошее кольнуло под солнечным сплетением. Он поднял трубку: — Да, мам, что-то случило… Из динамика хлынули рыдания — не просто плач, а звериный крик, от которого у него побелели пальцы. — Это Инхак... Быстро домой! — отозвался в телефоне друг отца. — Что произошло? — голос сел. — Ёнсу... погиб... Мир сжался в точку. Звук, свет, люди — всё рухнуло куда-то вниз. Он не ответил, лишь сжал телефон так сильно, что корпус хрустнул. Рядом притихли Чимин и Юнги — наверное, они тоже слышали этот крик, который, казалось, разрезал ночь. В глазах у Тэхёна потемнело. Сердце ударило раз, другой — и стало неясно, что это: злость или паника. Всё сразу. Лёд и огонь в одно мгновение. Юнги достал ключи: — Поехали. Он гнал так, будто город опустел. Светофоры — зелёные, красные — казались одинаково бессмысленными. Стрелка спидометра взлетала всё выше, мотор рычал. Чимин сидел сзади, молча вцепившись в ручку над дверью — впервые за вечер без шуток. Тэхён на переднем сиденье смотрел в одну точку. Мысли не складывались ни в слова, ни в образы — только лицо отца, словно отражение в чёрном стекле. Дверь дома распахнулась от его толчка. Он быстро и решительно прошёл в гостиную. Друзья держались следом. В комнате сидели Инхак и Сонхва. В пальцах Инхака тлела сигарета, а в пепельнице уже выросла целая гора окурков. Сонхва был белым как стена, помятым, с расстёгнутым воротом рубашки. Правая рука была перевязана. Под бинтом отсутствовал большой палец. Взгляд на секунду вспыхнул памятью: «Один уже без большого пальца». Он отогнал эту мысль. — Где мама? — спросил Тэхен глухо. — Спит, — ответил Инхак, не поднимая глаз. — Выпила успокоительное и уснула. — Как это произошло? — взгляд Тэхена перескакивал с одного на другого. — Машину расстреляли сразу после заключения соглашения, — ровно произнёс Инхак. — Вся в решето. — Кто? — рык Тэхена полоснул воздух. Инхак промолчал. Тишина натянулась. — Я спросил — кто посмел расстрелять машину господина Кима! — он сделал шаг, стал ближе, выше. — Новая группировка, — выдохнул Инхак, подняв взгляд. — А ты где был? — каждое слово — камень. — Я не поехал. Ёнсу сказал, сам справится. Тэхен перевёл взгляд на Сонхва. Тот сидел, уткнувшись в пол. — А ты кто такой? Сонхва сглотнул: — Я… я сопровождал господина Кима. Что-то внутри щёлкнуло — как предохранитель. Звук ушёл, остался белый шум. Он прыгнул вперёд, схватил Сонхву за лацкан. — Так почему мёртв он, а не ты?! — крик вырвался из горла прежде, чем Тэхён успел его остановить. Первый удар пришёлся в скулу — громко и сильно. Вторая рука сама нашла цель. Кулаки били в одно и то же место, пока руку не обожгло болью костяшек. Стул скрипнул и поехал, Сонхва ударился спиной о край стола, тонкая струйка крови пролилась из рассечённой губы — алой меткой на белой коже. В висках стучало: ещё, ещё, ещё. Он почти не видел лица — только пятно, которое хотелось стереть с поверхности мира. — Дайте мне убить эту суку! — кричал он, когда чьи-то руки уже тянули его назад. — Дайте! Юнги обхватил его со спины, зажав руки крест-накрест, Чимин поднырнул и перехватил его за талию: — Хватит, Тэхён! Хватит! Они тащили его, а он упирался, рвался, ещё раз попытался дотянуться — воздух резал горло, в ушах звенело. Наконец они выпихнули его во двор — тёмный, мокрый от недавнего дождя. Прохладный воздух обжёг распаренное лицо. — Дыши, — сказал Юнги, не отпуская. — Дыши, слышишь? Чимин встал спереди и положил ладони ему на плечи. Глаза у него блестели — не от смеха. И только тогда что-то разжалось. Сначала глухо — будто внутри лопнула тугая пружина. Он уткнулся лбом в плечо Юнги, и воздух рванулся всхлипом. Слёзы пошли тихо, упрямо — горькие, горячие. Он позволил себе плакать — так, как не плакал, наверное, с детства: без слов, без попытки собраться. Юнги крепче сжал его в объятиях. Чимин приобнял их обоих. Где-то за стенами дома горел свет, тлели окурки в пепельнице, в воздухе стоял запах табака и дождя. А во дворе трое стояли крепко, и один из них наконец позволил себе рухнуть — чтобы потом подняться.