Худший покупатель в Сеуле

Прошел год. Сеул за последний год будто не изменился — лишь выцвел до ещё более прозрачной красоты. По утрам туман с Хангана тонкими лентами тянулся к мостам; улицы уже поливали водой, и камень блестел, словно только что вымытый. На холмах зеленели парки, в переулках ханоков тени ложились гуще, а поздним вечером неон мягче подсвечивал лица прохожих. Город жил в том же ритме — только сиял ярче, будто научился прятать боль за витринами и запахом свежесваренного кофе. Прошел год с тех пор, как Чонгук окончил школу. Этот год выдался для него непростым. Непростым? Ужасным. От поступления в вуз пришлось отказаться — не потому, что он не хотел учиться, а потому, что у отца обнаружили рак, и все взрослые слова — счета, поставки, договоры, курс лечения — обрушились на него разом. Магазин был на нем. Дом был на нем. Отец тоже был на нем. Никакого беззаботного лета после экзаменов не случилось. Он встал за прилавок, словно в строй, и работал до тех пор, пока не начинали ныть ноги, а пальцы не путались на кассе. Но химию и биологию он не бросил. По ночам, когда вывеска уже сонно мигала за окном, Чонгук раскрывал тетрадь и заучивал формулы, будто они удерживали его от распада. Отец лежал в онкологическом отделении — это было дорого, страшно и необходимо. У Чонгука не было возможности сутками сидеть у его койки: он платил за то, чтобы рядом с отцом всегда были медсёстры. — Вашему отцу требуется дорогостоящее лечение, — вспоминался ему ровный голос лечащего врача. — Мы делаем всё возможное. Но это уже вторая стадия. Вы понимаете, рак может распространяться очень быстро. Прошу вас, Чонгук, найдите средства. Если потребуется — откройте сбор. Он не помнил, как вышел из больницы тем вечером. Помнил только дождь. Холодные капли били по лицу, смешиваясь с горячими слезами, и одновременно обжигали и приводили в чувство. Он запрокинул голову к небу и заплакал. «Господи, за что? Я просто хочу, чтобы всё это поскорее закончилось». Хосок поступил на юридический, встречался с Юной — был счастлив, и это читалось во всём: в походке, в словах, в смехе. Он иногда заезжал в магазин — с кофе, с глупыми шутками — и уходил, заметно избегая взгляда друга. Чонгук тоже отводил глаза: радоваться за него хотелось, но получалось плохо. Было больно, обидно и, да, завидно. Хосок жил как нормальный человек. Чонгук — как мог. К ночи духота сменилась прохладой. Магазин гудел низко и ровно: холодильники монотонно работали, вывеска за стеклом дышала неоном. Чонгук сидел за прилавком и читал — позволил себе двадцать страниц отдыха, прежде чем взяться за коробки и закрыть смену. Дом тянул к себе пустотой, и где-то глубоко внутри он не хотел туда возвращаться — без отца стены казались слишком широкими. — Так, хватит думать о плохом. Я найду деньги, и отец выздоровеет, — сказал он себе и поднялся. В подсобке пахло картоном и пылью. Он щёлкнул канцелярским ножом, разрезал скотч на первой коробке и стянул хрустящую ленту. Бумага зашуршала. Чонгук привычно раскладывал пачки лапши, выставляя новые упаковки позади старых — первым пришло, первым уходит. Проверял сроки годности, ставил аккуратные галочки на полях накладной. Из другой коробки достал блоки воды, подкатил их на тележке к стеллажу. Во рту пересохло. С полки снял моток ценников, наклеил несколько штук на новые вкусы печенья, сдвинул пустую тару к стене — потом вынесет. Флуоресцентная лампа под потолком негромко потрескивала, разливая бледный свет. Вентилятор гонял ленивый сквозняк. Дзынькнул колокольчик над дверью. Он замер с ножом в руке и взглянул на часы. Поздно. — Я что, забыл закрыть магазин? Дырявая моя голова... — проворчал он и пнул пустую коробку. Выйдя в торговый зал, Чонгук увидел у прилавка молодого парня. Тот стоял — точнее, привалился плечом к стойке. Высокий, в чёрной рубашке и таких же брюках. Тёмные волосы падали ему на лоб. — Мистер, магазин уже закрыт. Приходите завтра, — устало сказал Чонгук. — Дай мне воды — и я уйду. Голос прозвучал низко и хрипло. Чонгук закатил глаза и подошёл к кассе. — Я же сказал: мы закрыты. Он поднял взгляд — и сердце нырнуло. Перед ним стоял Ким Тэхён, бывший одноклассник, чьё имя последний год звучало в новостях хуже любой погодной сводки. — Кассовый аппарат не работает, я не смогу пробить вам товар, — выговорил Чонгук, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Тэхён выглядел плохо. Волосы прилипли ко лбу, сам лоб блестел испариной, под глазами лежала тень. Он усмехнулся уголком рта: — Первый раз вижу такого несговорчивого продавца. Он сунул руку в карман, достал стодолларовую купюру и шлёпнул её на стойку. — А так? Он приподнял бровь, и в этом жесте было что-то хищное. — Знаете что… — начал было Чонгук и осёкся. На купюре темнели пятна, засохшие, как ржавчина. Кровь. Взгляд метнулся к рубашке: слева, под рёбрами, расплылось влажное чёрное пятно, ткань там блестела и липла. Правая рука — от локтя до запястья — была в крови: бурыми потёками, застывшими каплями на костяшках, содранной кожей. На пальцах — пыль и тёмные следы, будто он цеплялся за грубый бетон. — Тэхён… ты ранен, — сказал Чонгук, и голос дрогнул. Тэхён поднял на него глаза — в них мелькнуло узнавание, почти недоверие: — Чонгук?.. Это ты?.. — и мягко осел вниз, теряя сознание. Чонгук бросился к нему, подхватил голову, нащупал пульс на шее. Бьётся — слабее нормы, но ровно. Дышит. «Жив, слава богу. Чёрт… чёрт… чёрт. А вдруг его ищут? Он не просто так ранен. Глава мафии у меня в магазине. Что делать?» Он на секунду замер, потом подхватил Тэхёна под мышки и потащил в подсобку. — Ну и кабан же ты, Тэхён, — буркнул он, задыхаясь. — Денег немерено — жрёшь, наверное, фуа-гра… или что там едят главные мафиози?! Он уложил его на пол, подложил под голову рулон туалетной бумаги — как импровизированную подушку. Рванул обратно: провернул ключ в замке, перевёл табличку на «Закрыто», погасил верхний свет — в зале остались только полосы света от холодильников. С полки под прилавком вытащил аптечку — потёртую красную коробку с крестом, но укомплектованную прилично — и вернулся к Тэхёну. Тот не приходил в сознание, но грудная клетка поднималась ровно. Чонгук присел и начал расстёгивать пуговицы. Ткань цеплялась за влажную кожу. Под рубашкой — сильное, сухое тело, с чётко очерченными мышцами, на которых кровь выглядела как неуместные кляксы. Чонгук на секунду задержал взгляд на отличной форме Тэхёна. «Соберись». Слева под рёбрами — косой порез сантиметров шесть–семь. Края неровные, но не расходятся — скорее, задело вскользь, чем ударили ножом. — Ну хоть порез неглубокий. Царапина. Жить будешь, Ким, — пробормотал он вполголоса. Он щёлкнул крышкой аптечки и натянул одноразовые перчатки. Открыл бутылку холодной воды и налил немного в чистую миску. Смочил марлю, осторожно промыл рану, чтобы видеть поле — от центра к краям: не тереть, а снимать кровь. Кожа проступала светлой, розовой. Он проверил пинцетом — нет ли мусора, нитей ткани, мелких осколков. К счастью, всё было чисто — только рваные края. Для дезинфекции он смочил новую салфетку хлоргексидином и обработал края раны — по коже, не заходя внутрь, чтобы не вызвало сильного жжения. По периметру тонкой линией прошёлся йодом — «рамкой», чтобы закрыть путь инфекции. Прижал к ране стерильную марлевую салфетку, удержал ладонью — лёгкая компрессия, чтобы остановить кровотечение. Когда кровь почти перестала сочиться, он аккуратно свёл края раны пальцами и наложил поперёк несколько узких полосок лейкопластыря — как маленькие «бабочки», фиксируя стык. Сверху — ещё марля, затем бинт в два витка, край закрепил лейкопластырем. Перешёл к правой руке. Снял с пальцев кровавую корку, смочив марлю перекисью; та зашипела и побелела. Аккуратно промокнул, чтобы не тревожить повреждённую кожу. На костяшках — ссадины, их обработал антисептиком, вокруг точечно нанёс зелёнку; на глубокую царапину у основания большого пальца — крошечная «бабочка»-полоска, сверху узкий пластырь. Локоть с содранной кожей протёр и закрыл дышащей повязкой. Проверил пульс ещё раз — стал ровнее. Чуть приподнял Тэхёна на бок, подложил под спину свёрнутую толстовку — на случай, если его вырвет. Нашёл в углу старый клетчатый плед — пахнуло пылью и нафталином — укрыл до пояса. Влажной салфеткой протёр лоб — холод снял испарину. Рубашку аккуратно подложил под спину, чтобы ткань не давила на повязку. Он поставил рядом на пол бутылку воды, открутил крышку — когда очнётся, даст по глотку. Сам присел на коробку с напитками, опёрся локтями о колени. Магазин за стеной дышал ровно; где-то тикали электронные часы, за дверью прокатился по асфальту ночной ветер. — Просыпайся, Ким, — сказал он тихо в полумраке. — Я тут не санитар и не бесплатное жильё для мафиози. Тишина чуть сдвинулась. Под пледом дрогнули пальцы, по векам Тэхёна прошла едва заметная тень — как отблеск снаружи. Чонгук выдохнул и остался ждать.