Tainted Love

спасибо за прочтение. помните, что все, что описано в тексте – выдумка. наркотики – зло, и их употребление может привести к смерти. не балуйтесь.

мой тгк с анонсами, фф, артами и прочим @hrwewangel <3

Дима не слышал, как открылась дверь. «Tainted Love» забивала слух до дна, до вакуума — ритмичный и чистый бит, в который Мэнсон вплел свой надтреснутый вокал, словно лезвием по стеклу. Комната тонула в темных желтоватых отблесках фонарей, в сумеречной полутьме. Лампа на столе тихо помигивала, готовясь выключиться. На стенах лежали размытые грязные тени. Дима лежал на спине, закинув одну руку за голову, вторая неподвижно лежала где-то на боку, почти на животе. Глаза закрыты. Дыхание ровное, сонное, будто парень вот-вот упадет в дрему. Маленькие белые наушники плотно сидели в ушах, отсекая мир за пределами музыки.  Кровать прогнулась где-то у ног, но музыку это не перебило. Только матрас прогнулся под чужим весом резко, сильно, и спустя секунду щиколотку обожгло болью. Слегка влажные пальцы сомкнулись на лодыжке — не гладили, не касались, а схватили сразу, до побелевшей кожи, до хруста в суставе. Сережа навалился снизу, из темноты, словно зверь, который заполз на кровать с пола. От него пахло выветрившимися духами, чем-то химическим, сладким, и горьким запахом сигарет. Горячее хриплое дыхание коснулось колена.  Сначала Дима почувствовал губы — они коснулись где-то ямочки под коленной чашечкой, и это почти походило на ласку, пока рот не распахнулся шире, и зубы не вошли в кожу. Не вампирская точность клыков, а грубый, широкий укус всеми передними зубами, сминающими кожу до синяка, до лопнувших капилляров. Сережа кусал, и прикус тут же накрывался языком, словно зализывая свежую рану на открытой плоти. А потом снова вгрызался — икра, бедро, внутренняя сторона, там, где кожа тоньше, чувствительнее. Дима вздернул голову, открыл глаза. Непонимающий взгляд смотрел на Дмитриева. В наушниках Мэнсон тянул «And the love we share… seems to go nowhere». Сережа поднимался выше.  Его зрачки были неестественно расширены: голубая радужка схлопнулась в тонкое кольцо, зрачки казались бездонно черными, залитые кетаминовой волной. Он не смотрел — буравил, изучал, обшаривал взглядом лицо, горло, вены на шее, словно видели каждую кровинку сквозь кожу. Губы пересохли, потрескались, и когда он облизнул их, пирсинг под губой скользнул под шершавостью кончика языка. Рваный, шумный вдох — он дышал как загнанный, или, наоборот, как загнавший. Грудь ходила ходуном под слегка мятой футболкой, пальцы с силой сжимались на чужом теле.  Руки Сережи лихорадило: дрожь была не нервной, а наркотической, отдающей в вибрации каждого движения. Он рванул края футболки Ицкова, ткань тихо пискнула, треща, и уже через секунду горячий рот вжался в ребра, в солнечное сплетение, а пальцы грубо прошлись по бокам, сминая, впиваясь ногтями в кожу. Он жадно вылизывал ямочку между парами костей, ямочку чуть выше таза, куда идеально ложится подушечка большого пальца, если схватить за талию. Язык, плоский и горячий, прижимающийся всей поверхностью, словно пытался прожечь насквозь, слизнуть вкус кожи, запах Димы, будто делал дыру в подтаявшем мороженом. А потом снова зубы — в ребра, в мышцы живота.  Одежда Димы полетела на пол комком. Сережа не раздевал, а сдирал, и его пальцы, не тратя время на ласки, скользнули между бедер глубже, к ягодицам. Смазки не было. Только слюна, которую он неловко, замявшись, но щедро плюнул прямо на ладонь. Наскоро. Грубо. Один палец вошел сразу, без подготовки или хотя бы намека, прокрутился, толкнулся обратно. Два пальца — Дима застонал, выгибая спину в пояснице, хватаясь за одеяло рядом. В ушах бил ритм музыки, и его собственный стон не был слышен, только ощущаемая вибрация в горле.  «Once I ran to you… now I run from you…» Дмитриев рычал. Не стонал, не мычал, а издавал низкий, утробный рык, который шел откуда-то из груди, вибрируя в теплом воздухе. Его татуировки на лице, с каплями пота, были искажены гримасой голода. Он навис над Димой. Голубые глаза — то, что раньше было голубым, — смотрели сейчас без узнавания. Без привычной искры, которую Дима знал. Там была только тьма и звериное желание брать. Глубже, сильнее, пока его добыча не сломается. Он что-то бессвязно шептал, бросая слова невпопад, и даже если бы не было музыки, вряд ли бы Дима их разобрал: шепот был хаотичный, бессвязный. То ли молился, то ли проклинал одновременно с этим. То ли просто выпускал наружу все мысли, развязавшиеся после наркотиков.  Дмитриев вошел спустя несколько минут. Или вечность — именно так думал Ицков. Вошел так, то Дима вскрикнул беззвучно, с писком, запрокинув голову на подушку, и наушник в правом ухе аккуратно скользнул наружу. На секунду он позволил впустить реальный мир в мир Димы: шумное, животное дыхание Сережи, мокрый тугой шлепок тел и собственные крики-стоны. Затем, после толчка и легкого поворота головы мир снова погрузился в знакомый рок.  «You don’t really want anymore from me.» Сережа трахал яростно, без ритма — сбиваясь, ускоряясь, то почти выходя до конца, то загоняя член на всю длину одним грубым толчком. Его пальцы сгребли бедра Димы, впиваясь в выпирающие тазовые косточки, оставляя белые следы, которые чуть позже станут фиолетовыми или желтыми гематомами.  Дима чувствовал, как внутри все горит и рвется. Буквально. Боль сворачивалась тугим узлом в низу живота, отдавала в поясницу, ныла в позвонках, когда Сережа очередным глубоким толчком буквально вдавливал его в матрас. Ноги сводило. Мышцы бедер дрожали, бесконтрольно сокращались, не зная, раздвинуться шире или сжаться вокруг. Он поддавался — не потому что хотел подчиниться, а потому что сил сопротивляться этому наркотическому голоду не было. Оставалось только быть беспомощной жертвой: живой, трепещущей, задыхающейся. Но жертвой.  Сережа наклонился к горлу, целуя кадык. И это опять был не поцелуй, как считал туманный мозг Сережи, а больной укус, сильный, до искр в глазах. Казалось, он сейчас вот-вот вырвет кадык вместо «чмока». Дима сжал челюсть так, что тихо завыл. Сергей поймал этот звук своим ртом, накрыл, вжимал губы в металл чужого кольца на губе, грязно и глубоко целуя. Влажно. Слюна стекала по подбородку, с привкусом химии и табака.  Секс стал жестче. Ритм сбился окончательно, превратившись в хаотичную, голодную смену глубоких и мелких толчков — Сережа плавился, отдавая остатки контроля наркотикам. Кетамин в крови пылал, расширял сознание и одновременно сужал пространство и реальность до одной точки — горячее тело под ним, мокрое от пота, дрожащее, выгибающееся навстречу каждому движению.  Ицков был почти на пике. Мышцы живота сводило судорогой, в паху пульсировало тяжестью, перед глазами плыли розоватые пятна даже под закрытыми веками. Он уже не слышал голос Мэнсона, он превратился в фоновый шум. Осталось немножко. Совсем чуть-чуть. Самая малость. Ладонь потянулась к своему члену, чтобы помочь кончить, ускориться, сорваться на оргазм.  И тогда Сережа перехватил пальцами его запястье, грубо откинув выше на подушку, не давая притронуться. Второй рукой он нащупал тонкий белый резиновый провод, змеей уползший куда-то под плечи, под одеяло, к телефону. Провод намотался на кулак — быстро, ловко, словно сознание в трипе подсказывало что делать. Наушники дернулись в ушах Димы, один снова выскочил, выпав где-то в стороне, и в левое ухо тут же ворвался громкий реальный мир: мокрые, шлепающие звуки бедер о бедра, собственное дыхание, сорванное до хрипа всего за пару криков. И низкое рычание Сергея. Второй наушник, словно напоминая, что он еще тут, тихо пел голосом металлиста.  «I love you though you hurt me so…» Провод, скрученный на пальцы, лег на горло Димы. Оставался ровный, аккуратный тонкий след на бледноватой коже. Сережа сжал кулак. Острее. Провод натянулся, врезался, передавливая трахею ровно под кадыком.  Дима захрипел. По-настоящему. Звук вышел сдавленным, сухим. Страшным. Воздух оборвался почти в одно мгновение, как если бы на горло наступили. В глазах плыли черные круги, затапливая зрение. Лицо Сережи над ним — стало единственным, что он видел последние секунды. Оно тоже уплывало в темноту.  Легкие жгло. Мышцы горла конвульсивно сжимались, пытаясь протолкнуть хоть глоток кислорода. Но рука и провод держали намертво. Может, и в прямом смысле.  Сережа душил не играясь — сильно, до дрожи в натянутом кулаке. Он смотрел, как лицо Димы теряет краски, как губы постепенно синеют, будто пухнут, как резко открывается и закрывается рот. Как блестит пирсинг. И трахал, трахал, вбивался, не сбавляя темпа, разрывая тело под ним изнутри.  И в этом ужасе — паническом, всепоглощающе страшном, когда сознание уже медленно распадалось на мутные обрывки чувств — Дима кончил. Оргазм выстрелил, прошелся насквозь, как электрический разряд. Не плавно, как приятное тягучее нарастание, не сладкая вершина, а грубый, болезненный взрыв изнутри, выходящий волнами наружу. Молчаливый конечный вскрик. Сперма ударила на плоский живот, на грудь, а мышцы сжались так сильно, так судорожно, что тело выгнулось ломаной дугой. И Ицков сам не понял, как его онемевшие ноги обхватили чужую талию.  Дима захрипел еще тише. Хрип вышел тонкий, свистящий. Нечеловеческий. Предсмертный. Тело под Сережей забилось в новой силе — не страсть, а чистая физиология. Агония. Ад. Ноги потрясывало, руки, до того царапавшие плечи, теперь отдавали все силы на то, чтобы буквально достучаться до Дмитриева. Они молотили. Били. Куда доставали — по спине, плечам, рукам, шее. По торсу. Ногти оставляли болезненные рваные кровоточащие полосы поверх горячей бледной кожи и татуировок. Дима брыкался из всех сил, вены и мышцы на шее вздулись в попытке пустить воздух, лицо исказила гримаса боли — только животный ужас. Не было ни наслаждения, ни возбуждения. Пальцы Димы в последней попытке рванулись к пальцам Сережи, к проводу. Еле шевелящиеся пальцы, немеющие, царапающие ногтями, пытались поддеть тонкий резиновый провод, сорвать наушники. В широко распахнутых зеленых глазах плескалась паника. Зрачки метались, ища уже в полной темноте лицо Сережи, моля о пощаде неслышным шепотом.  А потом движения ослабли. Сопротивление угасло так же быстро, как чужая волна оргазма. Ладони соскользнули с руки и плеча на простынь, ладонями вверх. Тишина. Безвольное молчание. Ноги перестали биться. Тело обмякло, будто ушло в ямку в матрасе. И только мышцы внутри еще сжимались, в угасающем ритме. Глаза Димы закатились, закрылись. Губы, искусанные до крови, опухшие, были приоткрыты. Но не для воздуха. Тишина.  Абсолютная тишина. Секунда. Две. Три. Кетаминовая пелена перед глазами дрогнула. И начала рассеиваться, будто кто-то сорвал штору с промозглого утреннего окна. Он увидел свое тело впервые: намотанный на кулак провод от наушников, безвольное тело под ним, голова, запрокинутая назад. Тишина. Она давила на уши сильнее, чем эпатажный голос их тихих наушников.  «Touch me baby, tainted love.» Ни храпа. Ни дыхания. Ни одного движения. Только капля слезы, скользящая по мягкой щеке, вниз, к уху и музыке в нем.  Сережа размотал наушники судорожными, неловкими движениями. Провод упал на простынь и будто свернулся безобидной белой змейкой. Пальцы, все еще дрожащие, но уже не от наркотиков, а от страха — прижались к шее, туда, где на коже багровела полоса. Ровная, воспаленная, с лопнувшими капиллярами. Пульс. Пульс. Искал. Не находил. Еще раз. Кончики пальцев скользили по горячей, липкой коже, скользили по алой полосе на шее. Стыд. Оставленный им след.  Пальцы коснулись дальше и вернулись обратно, нащупывая тонкую бьющуюся ниточку. Слабый. Но есть.  Жив.  Сережа выдохнул – рвано, со всхлипом. Глаза мгновенно наполнились слезами, размывая все вокруг, в особенности лицо Димы. Он очень аккуратно, мягко прижался к чужой щеке, тепло выдохнув, будто если он отдаст весь свой воздух, его возлюбленный точно очнется.  Губы целовали мягко, нежно, контрастируя на фоне того, что было до. Оставляли едва ощутимые виноватые поцелуи, между чмоками шепча не то молитвы, не то извинения:  — Дима.. Димочка, любимый.. Пожалуйста, Димочка.. Пожалуйста, прости меня, Дима, прости. Очнись, пожалуйста.. Прошу тебя, открой глаза.. Паника и тишина давили, напряженным гулом отдаваясь в голове. Сергей очень аккуратно и слабо тряхнул чужие плечи. Чуть сильнее. Голова Димы безвольно мотнулась в сторону, словно у тряпичной куклы. Слезы полились сильнее, градом, капая вниз на чужие щеки и соскальзывая на подушку. Сережа уже не пытался сдерживать всхлипы. Губы мягко прижались к колечку пирсинга, целуя в уголок, прижимаясь чуть сильнее. Он ощутил едва слышное, теплое дыхание. Или ему просто показалось? — Блять, Дима, пожалуйста.. Прошу тебя, открой глаза. — Голос сорвался на шепот, на хрип, граничащий с истерикой. — Димочка, ты мне нужен, пожалуйста…