Tainted Love

Тишина лопнула со звоном, с резким движением.  Тело Димы дернулось, поддалось выше. Он подскочил, жадно вдыхая воздух ртом, пытаясь вдохнуть глубже, чем позволяли жгущие легкие. Шея ныла, напоминая о том, что случилось. Спазм. Вместо выдоха Дима закашлялся, согнувшись пополам, схватившись руками за горло. Перевернувшись, попытался выпрямиться, но тело предательски потянуло вниз. Сережа мгновенно появился рядом, придержал, помогая Диме сесть удобнее. Угасающий кашель отдавался болью во всем теле.  Дима притих, позволяя младшему держать себя за талию. Совсем немного расслабившись, он ощутил ноющую боль, будто с него сорвали кожу и оставили открытую рану. Видя, как его руки дрожат, в глазах снова появились слезы, тепло стекающие по щекам.  Внутри тоже болело, саднило, пекло. Дима ощущал, как бедра, испачканные вытекающией спермой и собственной кровью, липли от влажности. Ресницы слипались от слез, не давая сфокусироваться, дышать было тяжело.  Приподняв голову, он увидел перед собой испуганное и встревоженное лицо Сережи. После такого даже не верилось. Дима привалился к нему, плечом к груди, ближе, ощущая, как быстро бьется чужое сердце. Попытался просто расслабиться, прийти в себя, голова кружилась и отдавала такой же тупой ноющей болью в висках, как и все тело.  Губы Сережи дрожали. Он кусал их, сдерживая собственные панические всхлипы, слова, стараясь будто сжаться, исчезнуть, чтобы даже дышать тише и не тревожить Диму. Зажмурившись, он позволил проступившим снова слезам скатиться с щеки, с татуировок, застряв в уголке губ и скатившись ниже, попав на чужое плечо. Старший снова поднял глаза.  Дрожащая рука Сережи очень аккуратно, мягко приподняла едва двигающуюся руку Димы, прижав теплой ладонью к своим губам. Шумный выдох прошелся между чужих пальцев. Его рука сейчас будто была самая дорогая реликвия, сокровище, как последнее доказательство того, что Дима жив. И которое Сережа посмел осквернить своим поведением. И теперь ему было стыдно даже посмотреть на Диму. Губы шептали что-то еле слышно, щекоча мягкую ладонь, подрагивая. Ни звука, потому что голос сорвался еще раньше. Извинения, которые не получалось произнести громче, чем дыхание.  Дима моргнул. Боль пульсировала в такт сердцу. Во рту было непривычно сухо, но он все равно попытался сглотнуть. Не вышло, стало только больнее. Вместо этого он снова смотрел на Сережу. На его тихие слезы, на виновато опущенные и подергивающиеся плечи, на руки, которые прижимали ладонь к губам, на собственные онемевшие пальцы, которые уже отходили, прижимаясь к влажной щеке. Словно только это прикосновение, это тепло не давало Сереже развалиться на глазах Димы окончательно.  Комната все еще хранила тишину. Было темнее, но теперь здесь было не просто насилие, не голод, не страсть. Только страх за чужую жизнь, паника, глубокие болезненные вздохи и слезы.  Мысли наконец смогли пробиться в голову Ицкова. С одной стороны: он был на грани. Еще пара секунд, и музыка Мэнсона стала бы саундтреком его смерти. Он помнил, как сознание гасло, как тело ломило, выгибало от боли, противясь этому. Это было ужасно.  С другой стороны: он кончил. Кончил именно в тот момент, когда провод затянулся на шее окончательно. Когда воздуха не осталось, перед глазами плыла тьма вперемешку с чужим размытым лицом и тяжелыми вздохами. Мир в одну секунду сузился до точки — до собственного оргазма, накрывшего с головой так, что ноги все еще дрожали. И на секунду это испугало больше, чем факт самого удушения.  Молчание затягивалось. Тишина давила. Сережа шептал, шептал и шептал извинения, прижимая ладонь Димы к губам, к щеке, целуя то запястье, то костяшки пальцев, мягко обхватив ладонь. И Дима, превозмогая боль, разлепил сухие губы. Голос был чужим — хрипым, осипшим, сорваным до шепота. Только не от криков, а от попыток цепляться за жизнь.  — Ты.. чуть не убил меня.  Сережа замер, резко подняв глаза на чужое лицо. Плечи напряглись, стеклянный взгляд застыл, словно от удара. Он не ответил. Да и что тут нужно было ответить, кроме обычного «извини»?  Дима смотрел на его поникшую голову, на опущенные плечи. И чувствовал, как внутри закипает чувство. Не злость, не паника, не страх. А потребность выложить то, что он понял в себе только что.  — Я.. кончил.. — Прохрипел чужой голос. — Когда ты душил.. Я… Он осекся. Слова царапали горло, не давая ни полноценно вдохнуть, ни выдавить из себя больше слов. Сережа опустил глаза. Глаза, до того казавшиеся до черна темными, проявили голубизну радужки. Дрожащие поджатые губы, слезы делали его каким-то.. по-детски беззащитным. Он не осуждал. Принял, понимая, что в их близости всегда было что-то.. такое. Что-то, что наконец перешло грань дозволенного.  Дима отвел глаза. Сил хватило, чтобы подняться самостоятельно. Простынь липла к бедрам, внутри все саднило, след на шее горел. Холодный пол мягко холодил ступни. Отрезвляет.  Сережа потянулся к нему — не схватил, не пытался удержать, просто мягко придержал за ладонь, за кончики пальцы. Вопрос, озвученный без слов.  «Ты уходишь?» Дима ничего не ответил. Он приподнял с постели свой телефон, останавливая музыку, аккуратно вынимая и сворачивая наушники, медленно, проводок к проводку. Будто небольшая рутина могла вернуть ему хотя бы каплю контроля, вернуть к жизни. Смотрел на наушники, на собственные руки с татуировками, которые плыли перед глазами. Молчал.  Сделал шаг. Шатаясь, удержался за стену. Холодная краска под ладонью. Шаг. Еще шаг. Сережа остался сидеть на кровати, не смея пойти следом, не смея даже звук издать. На губах все еще висели извинения, которые он все еще боялся произнести вслух.  Дверь в ванную закрылась. Но не захлопнулась. Просто прикрылась, оставляя узкую полосу желтого света. За ней послышался шум воды — сначала громкий, потом потише, словно Дима просто задумчиво сидел в ванной, подставив руки под струю воды.  Сережа остался в полумраке. Подождал минут пять, десять. Он смотрел на дверь в ванной, на краешек света, и в голове крутились одни и те же слова. «Чуть не убил.. Кончил, когда ты душил…» Плечи подрагивали. Он закрыл лицо руками, прижал их сильнее, будто пытаясь стереть самого себя. Наркотик еще не отпустил, отдаваясь в быстром ритме сердца и дрожащих пальцев. Голова шла кругом от всего от мыслей, которые скакали будто по разбитому зеркалу, двоились, так и не собираясь во что то целое.  Сколько прошло времени? Пятнадцать минут? Двадцать? Полчаса?  Вода стихла. Дверь медленно приоткрылась.  Младший мгновенно поднял глаза. Дима вышел, с влажных волос скатывались капли воды, на плечи, на футболку. Потемнели, прилипли к лицу, вискам, шее. На горле, чуть ниже кадыка, ярко алым виднелся синяк. Чуть позже он станет фиолетовым, пожелтеет.. Останется только в памяти.  Он двигался медленно, иногда делая шаги совсем маленькими. Было все еще больно. Но глаза выглядели яснее, хоть и слегка припухшие. Просто уставшие.  Он не присел, не лег обратно на скомканную постель. Подошел к окну, отдернул шторы, уперевшись ладонями в холодный подоконник. Затем прижался лбом к стеклу. Выдохнул. На стекле осталось белое пятнышко. За окном уже медленно светало, небо наливалось светло серым.  Постояв несколько секунд, Дима с тяжелым вдохом повернулся лицом к сидящему Сереже.  — Принеси что-нибудь холодное. — Прошептал старший.  Дмитриев дернулся, будто его ужалило током. Вскочил с кровати, запутался ногами в упавшем одеяле, чуть не полетев на пол. С тихим «блять» отпихнул его, скрывшись на кухне. Зеленые глаза проводили чужую фигуру, смотря на яркие кровавые царапины на спине, поверх тату.  Через минуту Сережа вернулся с влажным холодным полотенцем. Холодным настолько, будто оно несколько секунд лежало в морозилке. Протянул его, не смея поднять глаз.  Дима принял, аккуратно прижав полотенце к шее. Холод обжег, куснул, но стало немного легче. Он прижался поясницей к подоконнику. Сережа стоял в двух шагах, мялся, не зная, что делать.  — Сядь, — прошептал Дима, — Не маячь перед глазами.  И младший послушно сел на пол, не решившись сесть на кровать, где все произошло. Он посмотрел на Диму снизу вверх, и в этом взгляде было столько вины, столько преданной верности, что Ицков не выдержал, отвел глаза.  — Ты вообще помнишь, что было? — тихо спросил он.  Пауза. Сережа облизнул потрескавшиеся губы, задевая пирсинг.  — Не знаю.. урывками. Помню как трогал тебя.. Помню провод. Как тебя трясло, а я не мог.. остановиться. А потом тишина, и ты…  Он осекся, опустил голову.  — Я отключился. — Закончил за него Дима.  Сережа зажмурился, прижался щекой к его колену. Не целовал, не терся — просто прижался. Плечи снова задрожали.  — Я больше никогда не буду.. — Глухо, в кожу колена, — Вообще никогда не буду. Я не.. я не хочу быть без тебя. Я сделаю все, что хочешь…  Дима молчал. Он смотрел на темную макушку Дмитриева, на татуировки на шее, на его сжавшуюся у своих ног фигуру. На следы собственных ногтей на его спине, на лопатках. Потом вздохнул, и положил ладонь на его волосы. Пальцы медленно, призрачно скользнули по прядкам, заправили выбившиеся за ухо, коснулись металла сережек.  — Просто.. брось это. Таблетки, порошки.. ничего такого. Слышишь? Я не хочу снова оказаться в такой.. ситуации.  Младший поднял голову. В глазах теплилась осторожная, неверящая надежда.  — Ты.. останешься?  Дима опустился на пол, аккуратно, прижимая полотенце уже к другой стороне шеи. Оказавшись на одном уровне с Сережей, посмотрел в его глаза. Долго. Внимательно. Будто правда пытался поверить в то, что он исправится. А потом поддался вперед, прижавшись едва влажными губами с коркой запекшейся крови от укусов ко лбу. Нежно, почти невесомо, пообещав прощение.  И Сережа сломался окончательно только сейчас. Не в сексе, не в агрессии, не под наркотиками — в чужой нежности. Он немного отклонился назад, стягивая с тумбы рядом плед, снова потянулся к Диме, и бережно, благоговейно укрыл его плечи, поднял чуть выше, закутав по самую макушку. Мягкая, знакомая ткань. И у обоих что-то дрогнуло внутри от этого.. простого жеста.  Он, не желая еще тревожить старшего, сам подсел ближе, позволяя устроиться Диме полубоком, между его ног. Руки обхватили со спины, легли чуть ниже сердца. Крепко, но уже без той грубости, без желания сломать и подчинить. Наоборот — стать якорем, спасательным кругом, который хотел помочь Диме хоть немного расслабиться.  — Прости меня, Димочка.. Пожалуйста, прости..  Слова сыпались тихим полушепотом, сопровождаясь мягкими поцелуями. Он целовал в висок, мягко убирая пальцами пряди. Еще раз, другой, перемещаясь в сторону, ко лбу, к мокрой челке, целуя даже сквозь нее. Брови, скулы, щеки, даже век, касаясь дрожащих влажных ресниц. Скользнул губами ниже, по переносице, останавливаясь чмоком на кончике носа. И к уголку рта, аккуратно задержавшись там, где ощущалась корочка крови.  — Прости.. я не могу без тебя, прости за это… Ладони гладили спину. Медленно, успокаивая. Пальцы проходились по едва выступающим позвонкам, зная, на какой татуировке сейчас лежит его рука. Ткань пледа сбилась, и Сережа поправил его, укутывая поплотнее, будто пряча от всего мира. И даже от себя, от того, что случилось.  Дима молчал. Не потому что нечего было сказать — не мог, не хотелось снова бороться с болью. Горло еще першило, горело огнем, и вздохи жгли легкие. Он и не сопротивлялся. Его тело, напряженное до предела еще несколько минут назад, постепенно обмякло в чужих руках. Дрожь уходила, мышцы медленно расслаблялись. Он позволил себе положить тяжелую голову на плечо Сережи.  Странное чувство. Только что эти руки душили его, брали, сжимали, ломая до изнеможения, выжав все тело до конца. И теперь эти же руки гладили его, убирали влажные волосы с лица, прижимались тепло и нежно к лицу, чувствовали под пальцами быстрое сердцебиение. Те же руки, которые чуть не убили его, стали сейчас самой бережной опорой в мире.  Слабо подняв ладонь, Дима накрыл ею ладонь Сережи на своей груди. Просто накрыл, едва переплетя пальцы вместе. Это успокаивало.  Сережа замер за секунду. А затем наклонился ближе, спрятавшись лицом в чужом изгибе шеи, туда, где был шрам-синяк от наушников. И заплакал уже не тихо, в голос, всхлипывая, мгновенно сделав чужую кожу влажной слезами. Плечи тряслись, дыхание сбивалось, и сквозь рыдания он повторял и повторял:  — Я так люблю тебя.. так люблю.. Димочка, я очень люблю тебя… Комнату все светлее заливало утро. На полу, в сбитом пледе сидели двое. В синяках и ссадинах, в царапинах, в укусах, с засохшей кровью на коже. В этом моменте было что-то самое честное, хрупкое, почти невозможное. Больше, чем просто слова.  Дима немного наклонился вперед. Ладонь с чужой руки переместилась выше, легла на влажную щеку Сережи, слегка поворачивая его лицо к себе. Теплые губы прижались к шее, чуть ниже мочки уха. Выдох.  — Я тоже очень люблю тебя…