Расширяя границы дозволенного

Данил прекрасно помнит день, когда всё это началось. Он стал своеобразной точкой отсчета, моментом, с которого жизнь начала медленно, но верно переворачиваться с ног на голову. Возможно, такое бывало с ним и до этого злополучного утра, но именно этот день Самарский про себя отмечает теперь, как «последний день, когда я был нормальным.»  Люди любят вешать ярлыки. Удивительно, как узко и жалко человеческое сознание, создающее для самого же себя рамки, ищущее мнимые ограничения для собственной мысли. Если они сочтут тебя хоть сколько-нибудь отличающимся от себя, то, сами того не осознавая, захотят спрятаться от инакомыслия. Но если от чужих ярлыков у тебя ещё получится сбежать, то вот собственные ты победить будешь не в состоянии. «О нет, я отличаюсь от них, надо этот спрятать и подальше!» — подумаешь ты и, как трусливый заяц, забьешься в самый дальний угол леса, лишь бы тебя не заметили.  Люди предпочитают скрывать настоящих себя от внешнего мира. Каждый из них чудовище, просто кому-то в итоге удается это прятать лучше остальных. Они осудят тебя, чтобы не быть осужденными сами, осмеют, чтобы не быть осмеянными — и ты поступишь так же, не стоит мне лгать.  Данил никогда не пользовался будильником. Его всегда будила бабушка и в нём не было никакой необходимости, пусть они и стояли на тумбочке рядом с кроватью. В то утро эта привычка сыграла с ним злую шутку.  Всё было слишком настоящим, слишком реальным, чтобы оказаться выдумкой. Больше похожий на галлюцинацию, чем на кошмар или на сладкий сон, который привносит что-то приятное в реальность, он в голове отпечатывался смазанными картинками, быстрыми действиями. Казалось, будто чьи-то грубые руки шарят по его телу, трогают, но чужого лица он не видит. Самарский чувствует тяжесть в животе, но проснуться не может, как будто эти самые руки его и не отпускают. Всё слишком неправильно, тут что-то не так, но в моменте мысли об этом даже в голову не приходит.  Дыхание учащенное, Данилу даже кажется на секунду, что воздуха не хватает, словно он не может вдохнуть нужное количество кислорода. Парень чувствует чужие пальцы на собственной шее, на груди — они мягко трогают очерченные ребра, задевают соски, заставляя тело покрываться мурашками, Данил понимает, что еще немного, и они окажутся в самом паху. Залезут в пижамные штаны, будут трогать дальше, сильнее, грубее, заставят стонать. Образы в голову приходят сами собой, ещё до того, как парень успеет здраво подумать.  «Данил…» — ему кажется, что его зовут. Пелена сна слишком сильно стягивает, не отпускает.  — Данил, просыпа-а-айся, в школу опаздываешь! Слишком громко, слишком резко. Его из сна буквально выдергивает, он даже не сразу понимает, что всё произошедшее было простой фантазией. Воспоминания о только-только прошедшем сне настигают волной стыда — сильного подросткового стыда, такого, какой испытываешь при первом поцелуе или при признании в любви. Самарский подскакивает, пытаясь постыдные мысли отогнать подальше, садится на кровать и, наконец, замечает последствие ночных фантазий — высокий такой холмик, поднимающийся под одеялом. У него встал член.  Увиденное будит Данила лучше любого будильника, сердце колотится бешено. «Нет-нет, так быть не должно, это надо убрать, спрятать, лишь бы бабушка не увидела!». Он собирает комок из одеяла в паховой области, лишь бы стояк не был заметен. Судорожно решает, что ему делать — глаза бегают, пытаясь найти выход, мысли сменяются одна другой, он думает, как это можно скрыть. Ему слишком стыдно, слишком неловко, всё это неправильно, всё это не должно происходить!  Данил чувствует, как ткань штанов больно давит на горячую плоть, создавая чувство дискомфорта. Нет, прикоснуться, значило бы предать самого себя, значило бы признать отсутствие силы воли. Словно он действительно животное, которое только и может, что… Фу, нет, даже думать об этом не хочется. Самарский слишком сейчас в себе, не обращает внимания на внешние факторы совсем, ему слишком неловко, чтобы он мог услышать скрип двери. Данил глаза испуганно поднимает к дверному проему — «Лишь бы не заметила, лишь бы не увидела!». Все происходит слишком быстро, слишком резко — бабушка заглядывает в комнату и обращается к внуку:  — Ты, Дань, проснулся?  — Д-да, бабуль, всё хорошо, ты иди.  Нет, она поняла. Точно заметила, увидела, в каком он состоянии, поняла по тону. Мысли с бешенной скоростью сменяют одна другую, он чувствует, как быстро бьется сердце, даже в ушах Данил слышит быстрый, учащенный стук. Нет, он уверен, она знает теперь, все видела — и не поймёт, не примет, ей будет стыдно, мерзко от тебя. Всё внутри переворачивается, словно органы разом холодеют и перестают работать, чтобы в следующую секунду включиться с новой силой. Возбуждение не уходит, кажется, что член становится еще тверже.  Какая мерзость. Данил этого даже не осознал сначала, только после, рефлексируя, он наконец заметит, что тогда, из-за этого вторжения в его комнату, из-за этого чувства, будто его поймали за чем-то запретным, утренняя эрекция переросла в настоящее возбуждение. Оно комком ярких эмоций отпечаталось в голове, на сердце, только укрепляя прилив гормонов — не важно, тестостерон это или адреналин. В то утро он связи не заметил, было как-то не до этого, но уже постфактум это многое объяснило. А сейчас Данилу страшно, тревожно, он не хочет даже думать об этом, хочется наплевать, забыть, лишь бы спрятать и не вспоминать. Парень торопится в ванную комнату, быстро, рывками — хоть бы не увидела, хоть бы не выглянула из кухни — и закрывается на щеколду. Дыхание сбивчивое, сердце как не в себя качает кровь, будто он марафон бежит. Ему даже кажется, что он видит перед собой звездочки, а голова неоправданно сильно кружится. Надо просто… просто сделать то, что делают в таких случаях нормальные парни, да?  Данил стягивает штаны и майку, оставляя их валяться прямо так, на полу. Аккуратно в ванную забирается, и только тогда замечает, что на шортах расплылось мокрое пятно, словно напоминая о его позоре. Ему от самого себя противно, но сделать Самарский с этим ничего не может. Наравне с чувством тошноты, чувством, будто ты вот-вот и выблюешь собственный желудок от омерзения, в животе тяжелым грузом висит чувство возбуждения.  Безоговорочно. Он как блядское животное, боится смотреть вниз, боится смотреть на собственное грехопадение, но всё-таки кладет руку на член. Не устоял, не справился со звериными инстинктами, давая слабостям взять верх.  Но сделать с собой все равно ничего не может. Рука тянется к разгоряченной плоти, Данилу становится стыдно до ужаса, когда он вспоминает ночную фантазию — представляет, что это на-самом деле не его руки лежат на члене, что это пальцы того человека из сна сейчас быстрыми движениями надрачивают ему, представляет, как чужие пальцы продолжают трогать его тело. Вода каплями сверху вниз стекает по телу, покрытому мурашками. Он кончает быстро, закусывая губы, чтобы не издавать громких звуков, даже если их скроет журчание.  И накатывает отвращение. Данил смотрит на собственную сперму, смотрит на руки, вымазанные в полупрозрачных выделениях. Все это противно. Противно то, что ему такое может сниться, противно то, что он сдержать себя не смог, противно то, что, кончая, он представлял себя с кем-то другим. Сперма становилась следом страшного преступления. Преступления против воли, против разума, против морали и нравственности. Что ты за внук такой, какое ты право вообще имеешь заниматься этим?  Даже несмотря на то, что он только-только вылез из ванны, несмотря на то, что он только что всё смыл, на его сердце, на руках его селится неведомая грязь, которую отмыть не получится никогда.  Данил глядит на себя в зеркало лишь мельком, чтобы не смотреть в собственные глаза — даже перед самим собой ему неимоверно стыдно. Какой же это позор, боже, даже если об этом никто, кроме него, не узнает, даже если он будет держать это в секрете, это будет клеймом. Они почувствуют, заметят — и не поймут. Они его не понимают и так, никогда не понимали, а узнай о произошедшем, то совсем сумасшедшим его сочли бы.  Данил сам бы сочел. Ему от самого себя было противно, он сам себя не узнавал. Ведь раньше же он как-то с этим справлялся, ведь это можно было побороть, перетерпеть, заставить уйти, а он… Он только хуже сделал. Он продолжил, он не задавил эту мерзость на корню, разрешил ей продолжаться. Наслаждался. — Данюш, ну ты там всё?  Парень вздрагивает от услышанного. Нет, точно, она поняла, догадалась, намекает, ей за него стыдно, точ- Нет. Стоп. Она не должна понять, что что-то случилось. Она не должна догадаться, всё надо спрятать так хорошо, словно ничего и не было. Он набирает воздуха столько, сколько легкие вообще вмещают, диафрагма непроизвольно дергается, но Данил старается успокоиться. Даже если он теперь грязный, то никому об этом знать нельзя. Никто не должен узнать. Слишком опасно доверять это кому-то, это только его тайна. «Давай, Данил, ты способен их всех обмануть.» — твердит внутренний голос. Словно это и не он сам себе говорит, а кто-то гораздо более сильный. — «Хватит сходить с ума, Данил, успокойся, ты здесь один.» Он выдыхает. Осадок остается, узлом тошноты в животе и комом в горле давя, но теперь Самарский их прячет. Улыбается бабушке, пока ест завтрак. Надевает форму и идёт в школу. Пытается забыть. Может, у него даже получилось бы, может, у него вышло бы перестать считать себя грязным, мерзким.  Но была проблемка, одна всего. От повешанных самостоятельно ярлыков с трудом, но получается избавиться во взрослом возрасте. Но Данил не взрослый. Он подросток, и этот случай запустил целую цепочку ещё более грязных и мерзких событий.  Данил не скоро сможет признать, что руки из того сна не принадлежали женщине. Он не сможет признать, что всего на пару мгновений в момент оргазма видел знакомое лицо.  Но процесс уже был запущен. Границам дозволенного было суждено расширяться.