Расширяя границы дозволенного

Всё только-только начало налаживаться. Ну, вы знаете, как это обычно бывает: кажется, что в твоей черной жизни наступает белая полоса, у тебя появляются друзья, приключения, ты наконец-то перестаешь быть изгоем класса — тебя принимают и самая крутая девочка с ее компашкой, и местный мажор, и все остальные. Они теперь, даже если и считают тебя странным, то с этими странностями смиряются и готовы их… принять? Просто общаются, больше не избегая и не отворачиваясь при попытке заговорить — это все, чего мог желать парень, до которого десять лет никому, кроме бабушки, не было дела.  Но счастье, как нам, дорогие читатели, прекрасно известно, имеет свойство заканчиваться, причем заканчиваться в самый неподходящий момент. Даже обрываться, потому что происходит это так же резко и больно, как обрывается чья-то жизнь, не важно, счастливая или вообще. Иногда то, что удается скрывать вечность, вылазит в самый неподходящий момент. Хотя, наверно, для таких вещей не существует «удачного момента». Нельзя же, право, осознать на собственой свадьбе, что ты футфетишист, и обрадоваться этому? Особенно, если тебя привлекают ножки отнюдь не твоей невесты, а, допустим, ее подружки.  Неподходящим моментом стал обычный школьный день. Вся эта беготня сменялась тишиной урока, снова и наоборот в течении одиннадцати лет. Скучно было б все это описывать в сотый раз, каждый из вас, дорогой читатель, проживал уроки химии — и прекрасно помните, наверно, с каким занудством и фанатизмом приходится заучивать алканы, чтобы хоть немного в органике разобраться. И даже если заучишь их, то понимать от этого карбоновые кислоты и спирты лучше не станешь.  Данил просто забил на химию так же, как химичка забила на него — ну сидит там тихо, на задней парте, никому не мешает, да и ладно. Он листал страницу за страницей книги «Сыны рептилий», пока у доски химичка чертила гайки и рассказывала про какого-то Кекуле. Не то, чтобы Самарский на эту чушь обращал внимание: химия-то изучена вдоль и поперек, а вот рептилойдов он, может, сможет первым изучить, наладить межвидовые отношения и стать главным земным диплома- — Дань, ручка есть? — Самарский нехотя книгу откладывает и смотрит на школьника, сидящего перед собой. Кирилл.  — Ага, сейчас. — он роется в пенале одной рукой, второй все еще держа книгу. — Блин, была же…  Он шепчет тихо, шипит почти. Кирилл, кажется, улыбается на это, хотя на собственное периферийной зрение Данил бы предпочел не опираться. Вон, в прошлый раз вообще увидел в лесу какое-то чудище, а в итоге это оказался обычный алкаш Валера, который потом ещё и гонялся за ними.  — Вот, держи. — и протягивает синюю ручку с подгрызанным колпачком. Кирилл тянется, пальцы аккуратные, длинные, глаз под очками не видно. Он берет одолженную канцелярию и слегка задевает руку Данила.  Касание нежное, почти невесомое, больше похожее на щекотку. Время. Школа. Все становится далеко. Раз-два, кожа чужих пальцев гладкая, холодная. Блондин смотрит на доску, кажется, уже пишет что-то этой самой ручкой — за широкой спиной не видно.  Данил делает вздох через рот. Воздуха не хватает. Он горячий, ротовая полость высыхает. На самых кончиках пальцев Самарский чувствует онемение. Чужое касание словно расходится дальше — волоски на пальцах поднимаются, после на предплечье, он ощущает мурашки даже на спине. Книга все еще в руке, но от её тяжести пальцы немеют. Он оглядывается, смотрит вправо и влево, ищет свидетеля собственного необъяснимо странного поведения. Всем плевать. Или так только кажется?  Что это было? Он утыкается в книгу, читает предложение, второе, целый абзац — в голове роятся мысли, слова приходится перечитывать заново, чтобы понять их общий смысл. Самарскому кажется, что даже дышит он слишком громко и тем самым себя выдает.  Звонок. Химия заканчивается. Случайное событие почти забыто, списанное на просто напряжение. Он собирается и выскакивает почти из кабинета, даже не успевая домашку записать — учительница вслед что-то кричит, но парень торопится вниз. Под лестницей темно, хватает буквально нескольких минут, чтобы отдышаться, оставшись наедине с самим собой. Люди топают сверху, зато рядом никого нет. Дыхание наконец в норму приходит, ноздрями он вдыхает кислород раз за разом, восстанавливая концентрацию оного в крови.  Физкультуру Самарский терпеть не мог. Он, конечно, после аварии на неё и не ходил, ссылаясь на проблемы с черепом и что-то такое, а все в школе ему верили и сожалели. Ну, как минимум, учителя. Одноклассникам-то плевать было на это, они просто его игнорировало. А он смотрел на то, как они шутят, общаются, и хотел так же. Прогонял сценарии в голове, где они вместе тусят, где с ним общаются, где его любят… Медленно, но верно, эти сценарии начинали сбываться. А вот привычка приходить позже всех в раздевалку осталась — одноклассники раньше просто стремались при нём переодеваться.  Женская закрыта, слышны громкие разговоры. Это место определенно было главным логовом всех сплетен и змей, а где змеи, там и рептилойды. Впрочем, после стычки с Сережей, который Дане доступно объяснил, почему подглядывать нехорошо, желание заглядывать туда совершенно отпало. А мужская была приоткрыта. Видимо, пусто уже, пацаны убежали и не закрыли за собой. Данил ближе к двери подходит — и в шаге от неё останавливается.  Он запомнил этот момент — тот жуткий интерес, с которым заглядывал тогда  в щель. Может, если бы только Кирилл дверь получше закрыл, или если б он сразу зашел… Нет-нет, ничего не получится уже изменить. Данил словно зачарованный смотрел на тело в комнате, которое видел через щель. Зайти не было сил, не было желания. Кирилл снимал мастерку, снимал футболку, под ней скрывающуюся — выставлял голое тело на обозрение. Дыхание перехватило, Данил не то, что через рот, он вообще дышать не мог. Оглядывал соски, очерчивал глазами ключицы и плечи раздетого Кирилла, и оторваться не мог. Или не хотел. Не было времени анализировать — только смотреть, смотреть, смотреть.  Он сглотнул. Само ощущение, само понимание того, что Кирилл не знает о Даниле, стоявшем за дверью, закручивало узел в животе. Блондин снимает очки аккуратно, нежно кладя их на скамейку. Этот момент интимен донельзя, насколько вообще может быть. За черным стеклом скрываются зеленые до самого зеленого цвета глаза. Яркие, такие, каких у людей не бывает. Не должно быть. Табуном мурашек по телу пробегает осознание — их никто не видел. Даже на физре, даже зимой Кирилл их не снимает. Как будто случилось что-то настолько атипичное, чего не бывает совсем. Это то, что Самарский не увидел бы никогда, то, что от него был спрятано, а теперь так близко, стоит только руку протянуть. Блондин глазами пробегает по раздевалке, крутит корпусом тела. У Данила три секунды, чтобы осознать — это ненормально. То, что он делает — ненормально, и Кирилл всем расскажет. Все узнают и снова его возненавидят. Он бежит по лестнице на второй этаж, в туалет, в свою кабинку. Опирается на стены, пока пересекает коридор, голова не выдерживает напряжения.  Пространство в кабинке кажется ещё более узким, чем оно есть на самом деле. Оно то расширяется, то сужается, как пластилин. Пальцы пульсируют, он вжимает ладони в закрытые веки, вызывая в закрытых глазах рой цветных искорок. Сердце бешено колотится, не давая собраться с мыслями. Он только что смотрел на полуголого Кирилла. Зачем? ЗАЧЕМ, МАТЬ ЕГО? Он не понимал самого себя, не хотел понимать, слишком страшно, неправильно, голова трещит. Узел в животе сильнее всего давит, колени больно ударяются о пол, когда искры перед глазами появляются и вживую. Давление слишком высокое, сил на ногах держатся больше нет.  Данил глотает слюну, а в горле она стоит комом. Кажется, сейчас завтрак выйдет наружу. Тошнит. Он просто дышит, не понимая, как с этим справиться. С чем? Он понятия не имел даже, с чем ему бороться — были б это инопланетяне, рептилоиды, грэи, он согласен на что угодно, лишь бы не возбуждение из-за голого парня. Из-за голого Кирилла. За которым он подглядывал. С каждым блядским предложением эта фраза становится все хуже и хуже.  В туалет кто-то входит. Данил опирается на крашенные стены — в закрытой кабинке воняет дерьмом и растворителем. Может, Кирилл уже всем рассказал? Только бы не заметили, что он здесь.  — Данил, ты тут? — стучится в нужную кабинку. Конечно, какому ещё идиоту придёт в голову сидеть в закрытой по техническим причинам, особенно если рядом две свободных, кабинку. Сережа знает, где его искать.  — Д-да, Сереж, я это… ну, съел что-то не то, понимаешь? — первое, что в голову приходит. Лишь бы человек по ту сторону двери заткнулся. — Ты иди, я сейчас приду.  — Эм, окей?.. — и, уже почти выходя, спрашивает. — Точно всё хорошо?  — Конечно, иди, Серег.  Нихуя хорошо не было — он соврал. Узел в животе становился главной проблемой, Данил чувствовал, как член медленно наливался кровью, как в трусах становилось тесно. Страх. Данил понимает, что его так от страха колотит. Это не должен никто увидеть — об этом никто не должен узнать. Все только стало хорошо, почему именно сейчас?! Почему он просто не мог зайти в эту дверь, ну почему?  Темп сердца приходит в норму, мысль в голове сводится к одной простой — это надо скрыть. Спрятать. Ни Сережа, ни Кристина, ни даже Леша не должны узнать об этом. Может, Кирилл ничего не видел? Может, все это было простой надумкой, может, блондин ничего не видел? А даже если и увидел, то зачем рассказывать? Или с ним получится договориться? Отшутиться, найти, что сказать?  Но не сейчас. Он сейчас не сможет в глаза блондину смотреть, думать, искать оправдание. Вариантов не было, легче сбежать, притворится больным, только бы не видеть сегодня больше никого из одноклассников. Он лжет учителю о том, что у него болит живот, что его тошнит.  Жизнь идет своим чередом — физкультура проходит, наступает алгебра, после информатика. Ничего внешне совершенно не меняется, все осталось таким, каким было.  Кроме Данила. В нем что-то поменялось.