Когда Луна выйдет из тени

Дождь начался ещё до заката и к ночи превратился в плотную серую стену, скрывшую горы по ту сторону реки. Вода стекала с покатых крыш, тяжело падала с еловых ветвей и собиралась в тёмные лужи между деревянными домами. Над Вольсаном лежал густой неподвижный туман, но даже он не мог полностью спрятать бледный свет Луны, недавно освободившей Солнце из своей тени. В доме вожака было тепло. В камине потрескивали сосновые поленья, и огонь отбрасывал на стены подвижные золотистые тени. Пахло смолой, сухой древесиной и шерстяным пледом, в который пятилетний Чонсон завернулся почти с головой. Он сидел на ковре, поджав под себя ноги, и внимательно наблюдал за пламенем. Когда оно вспыхивало ярче, его тень вытягивалась до дальней стены и становилась похожей на большого ушастого зверя. Пак Джунхо устроился в кресле рядом. Раскрытая книга лежала у него на коленях, хотя за весь вечер он не прочитал ни одной страницы. Чонсон с самого утра был непривычно тихим. Во время солнечного затмения волчата во всём поселении беспокоились, скулили и жались к родителям, но сын вожака не испугался. Он просто всё время смотрел в небо, словно пытался понять, почему день вдруг решил стать ночью. — Отец, — позвал он наконец. — Луна хотела съесть Солнце? Джунхо с трудом удержался от улыбки. — Нет. Луна не ест Солнце. — Тогда зачем она его закрыла? — Возможно, хотела напомнить, что даже самый яркий свет иногда должен уступать место тени. Чонсон нахмурился. Тёмные брови сошлись у переносицы, а маленький волк внутри недовольно шевельнулся, не получив понятного ответа. — Это ничего не объясняет. — Тебе пять лет, а ты уже разговариваешь как старейшина О. — Он говорит намного дольше и всё равно ничего не объясняет. Джунхо рассмеялся. Чонсон повернулся к нему, явно не понимая, что именно показалось отцу смешным. После купания чёрные волосы торчали в разные стороны, а в тёмных глазах отражалось пламя. Внутренний волк Чонсона ещё не обрёл настоящего голоса. Он проявлялся вспышками любопытства, раздражением, когда кто-то трогал его вещи, и сильным желанием убежать в лес всякий раз, когда патруль возвращался с границы. Но сегодня волчонок был беспокойнее обычного. То замирал, прислушиваясь к чему-то за пределами дома, то начинал метаться внутри, заставляя сердце биться быстрее. — Хочешь, я расскажу тебе одну старую легенду? — спросил Джунхо. — Про затмение? — Про ребёнка, который родился, когда Луна отпустила Солнце. Чонсон сразу выпрямился. — Она страшная? — Для такого смелого волка? — Я не боюсь, — быстро возразил он. — Просто хочу знать заранее. — Разумеется. Джунхо закрыл книгу и отложил её на стол. Эту легенду ему самому рассказывали в детстве — в долгие зимние вечера, когда метель заметала тропы, а волчий вой доносился от самой границы. Взрослые давно перестали вспоминать её всерьёз. Старейшины спорили о значении отдельных строк, но большинство жителей считало историю красивой сказкой, придуманной ещё до того, как в Вольсане появились первые дома. Джунхо посмотрел на огонь. — Давным-давно, когда волки ещё не строили поселений, одна стая жила в этих горах и следовала за Луной. Она знала каждую тропу, каждый источник и каждый корень, спрятанный под землёй. Лес кормил волков, река давала им воду, а горы защищали от врагов. — Как Вольсан? — Почти. Только тогда здесь не было ни домов, ни моста, ни лечебницы. Волки спали под деревьями и собирались на одной поляне. — На нашей? — Возможно, именно на ней. Чонсон подтянул плед повыше и придвинулся ближе. — Но однажды стая перестала слышать землю, — продолжил Джунхо. — Река стала холодной, лекарственные травы начали погибать, а границы больше не скрывали лес от чужаков. Волки решили, что Луна отвернулась от них. — Почему? — Потому что они слишком долго спорили о власти и забыли, что стая сильна не одним вожаком. Чонсон несколько секунд молчал, осмысливая услышанное. — Ты тоже споришь о власти? — Иногда. — Значит, земля может перестать слышать тебя? Вопрос прозвучал серьёзно. Джунхо провёл ладонью по волосам сына. — Если я стану плохим вожаком — может. — Тогда не становись. — Постараюсь. Чонсон удовлетворённо кивнул, словно проблема была окончательно решена. — И что произошло потом? — Наступил день, когда Луна полностью закрыла Солнце. Стало темно, птицы замолчали, а звери спрятались в норах. Стая решила, что началась последняя ночь. Но когда тень стала отступать, среди волков родился омега. — Почему омега? — Легенда не объясняет. — Старейшина О точно придумал бы объяснение. — И говорил бы о нём до самого утра. На губах Чонсона мелькнула улыбка. — Омега родился слабым, — продолжил Джунхо. — У него не было запаха. Его внутренний волк молчал, а тело не обладало силой, которая появляется у других волчат с первых лет жизни. Стая решила, что Луна ошиблась и прислала им ребёнка, который не сможет пережить даже первую зиму. Пламя в камине дрогнуло от сквозняка. Дождь сильнее ударил по ставням. — Он умер? — тихо спросил Чонсон. — Нет. Его волк просто спал. — Почему? — Потому что его сила была спрятана слишком глубоко. Никто не мог её почувствовать. Даже он сам. Маленький волк внутри Чонсона внезапно замер. Не испугался, не насторожился — просто прислушался. Где-то далеко, за дождём, рекой и лесом, будто шевельнулось что-то незнакомое. Чонсон повернул голову к окну. — Что там? — спросил Джунхо. — Не знаю. Он вслушался ещё раз, но услышал только дождь и треск поленьев. — А потом его волк проснулся? — Когда пришло время. — Как омега понял? Джунхо ненадолго задумался. Разные версии легенды расходились именно в этом месте. Одни говорили о запахе, другие — о священной метке, третьи — о волке будущего вожака, который должен был первым услышать спящего. — Говорят, его мог пробудить тот, кому предстояло принять стаю в час великого испытания, — ответил он. — Когда их волки находили друг друга, свет соединялся с тенью, а земля снова начинала слышать своих детей. — Они были истинными? — Так утверждает легенда. — А как они поняли? — В старых преданиях говорится, что истинные узнают друг друга. Но как это происходит на самом деле, уже почти никто не помнит. Чонсон недовольно нахмурился. — Это опять ничего не объясняет. — Иногда волк понимает раньше человека. Запах становится родным, прикосновения успокаивают, а рядом с другим человеком впервые возникает чувство, будто ты вернулся домой. — Даже если раньше там не был? — Даже тогда. Чонсон посмотрел в огонь. Внутренний волчонок снова заволновался — на этот раз не тревожно, а с каким-то странным нетерпением. — А потом у них появился особенный волчонок? Джунхо удивлённо приподнял бровь. — Откуда ты это знаешь? — Мира-ним рассказывала омегам возле лечебницы. — Ты подслушивал разговор взрослых? — Я просто проходил рядом. — Очень медленно проходил? Чонсон промолчал, но его уши заметно покраснели. Джунхо покачал головой. — В известной нам версии говорится, что лунорождённый омега станет парой будущего вожака и подарит стае наследника, чья сила навсегда защитит эти земли. Но никто не знает, сколько в этой части правды. Легенды меняются, Чонсон-а. Каждый рассказчик добавляет то, во что хочет верить. — Ты не веришь? — Я верю, что нельзя ждать одного особенного волка и надеяться, что он всё исправит за остальных. — Но если он правда родится? Джунхо посмотрел на сына. За окнами грохнул гром, и огонь на мгновение опал, оставив комнату почти в полной темноте. Потом пламя снова поднялось, выхватив из полумрака серьёзное детское лицо. — Тогда прежде всего он будет ребёнком, — сказал Джунхо. — А уже потом тем, кем его решат назвать другие. В дверь постучали. Звук был резким и настойчивым. Чонсон вздрогнул, а его волчонок внутри вскинул голову. Джунхо поднялся и подошёл к двери. На пороге стоял один из молодых патрульных — промокший насквозь, тяжело дышащий после быстрого бега. Вода стекала с его волос на ворот рубашки. — Вожак, — выговорил он. — Простите, что поздно. — Что случилось? Патрульный перевёл дыхание. — В доме лекаря родился ребёнок. У Ян Тэхо и его пары. Джунхо замер. Из глубины комнаты донёсся шорох. Чонсон, сбросив плед, подошёл ближе и остановился за спиной отца. — Мальчик? — спросил Джунхо. — Омега. Повитуха Мира-ним говорит, что он слишком слаб. У него нет запаха, и она почти не чувствует в нём волка. В комнате стало непривычно тихо. Даже дождь будто отступил, оставив после себя только глухой шум реки. Джунхо медленно посмотрел в сторону окна. За тучами на несколько секунд показался тонкий край Луны. — Когда он родился? — Несколько минут назад. Сразу после окончания затмения. Чонсон не понял, почему отец вдруг перестал дышать. Не понял и того, почему его собственное сердце болезненно сжалось, хотя он никогда не видел новорождённого ребёнка из дома лекаря. Его волчонок метнулся вперёд, словно хотел сорваться с места и выбежать под дождь. — Как его назвали? — спросил Джунхо. — Ян Чонвон. Имя прозвучало в комнате тихо, но Чонсон отчётливо его услышал. Чонвон. Он повторил его про себя, и внутренний волчонок внезапно перестал метаться. В груди разлилось странное спокойствие, словно где-то далеко нашлось то, чего Чонсон никогда прежде не искал. Ощущение исчезло так же быстро, как появилось. Чонсон нахмурился и прижал ладонь к груди. — Отец, — позвал он, — это тот ребёнок из легенды? Джунхо обернулся. В его взгляде было что-то непривычное — тревога, которую он пытался скрыть. — Легенды не оживают только потому, что совпали несколько обстоятельств. — Но он родился после затмения. И у него нет запаха. — Чонсон. — Ты сам только что рассказал. Джунхо подошёл и опустился перед сыном на корточки. — Послушай меня. Что бы ни говорили завтра жители поселения, этот ребёнок не обязан быть ничьим спасителем. Он просто родился. Этого достаточно. Чонсон долго смотрел на отца, а затем серьёзно кивнул. В ту ночь он заснул возле камина, так и не вернувшись в свою комнату. Отец укрыл его пледом и ушёл в дом лекаря, а дождь продолжал стучать по крыше до самого рассвета. Чонсону приснился лес. Он бежал между мокрыми соснами, хотя ещё ни разу не обращался и не знал, каково это — чувствовать землю четырьмя лапами. Впереди мелькнуло маленькое белое тело. Волчонок был почти незаметен в тумане, только на ушах и хвосте темнели чёрные отметины. Чонсон пытался догнать его, но расстояние не сокращалось. Белый волчонок остановился у реки и оглянулся. Чонсон не видел его глаз, но точно знал, что тот смотрит прямо на него. Потом лес исчез. Утром Джунхо нашёл сына перед зеркалом. Чонсон держал в пальцах тонкую прядь у правого виска и с недоверием разглядывал её. Она была совершенно белой.

***

Восемнадцать лет спустя Ян Чонвон проснулся от собственного крика. Он резко сел на кровати, цепляясь пальцами за одеяло. Сердце билось так сильно, что болезненно отдавалось в висках. В комнате было темно, только полоска холодного света проникала между шторами и ложилась на пол. Несколько секунд Чонвон не понимал, где находится. Ему всё ещё казалось, что под ладонями мокрая земля. В носу стоял запах хвои, речной воды и дыма, хотя окна были закрыты, а ближайший настоящий лес находился далеко за городской чертой. Во сне он снова бежал. Не человеком — зверем. Чувствовал, как лапы касаются земли, как ветви задевают шерсть, как холодный воздух наполняет лёгкие. Впереди между деревьями двигался крупный чёрный волк с белыми отметинами. Чонвон не видел его морды, но знал, что должен догнать. Каждый раз сон заканчивался одинаково: волк останавливался на другом берегу реки, поворачивал голову, а Чонвон просыпался прежде, чем успевал разглядеть его глаза. Он провёл ладонью по лицу и попытался успокоить дыхание. — Это просто сон, — произнёс вслух. Голос прозвучал неестественно громко. Слишком громко. Чонвон замер. За стеной соседской квартиры кто-то открыл кран. В трубах зашумела вода. Двумя этажами ниже заплакал ребёнок, а на улице проехала машина, колёса которой попали в лужу. Он слышал всё настолько отчётливо, будто стен и расстояния не существовало. Из кухни донёсся стук чашки о стол. — Чонвон? — позвала мать. — Ты уже проснулся? Он посмотрел на часы. Было шесть утра. — Да. — Всё хорошо? — Да, мама. Ложь вырвалась автоматически. Неделю назад Чонвону исполнилось восемнадцать, и почти сразу после этого привычная жизнь начала рассыпаться. Сначала появились сны. Затем запахи — тысячи запахов, прежде существовавших лишь слабым фоном, внезапно стали невыносимо яркими. Духи прохожих, бензин, еда из кафе, мокрый асфальт, стиральный порошок на одежде соседей. В метро Чонвону приходилось закрывать нос рукавом, чтобы не стало плохо. Позавчера он услышал разговор людей на другом конце аудитории. Вчера почувствовал приближение грозы задолго до первых облаков. А ночью ему показалось, что внутри груди кто-то двигается. Не сердце. Что-то другое. Чужое и одновременно слишком знакомое. Чонвон встал с кровати и направился в ванную. Тело ощущалось непривычно тяжёлым, будто за ночь он пробежал несколько километров. Мышцы ныли, кожа горела, а под рёбрами временами возникало странное давление. Он включил свет, посмотрел в зеркало и застыл. У лица появилась новая светлая прядь. Ещё вчера она была чёрной. Чонвон медленно поднёс руку к волосам. За последнюю неделю они начали менять цвет слишком быстро. Сначала посветлели несколько волосков у виска, потом целая прядь надо лбом. Теперь серебристо-белый оттенок распространялся дальше, оставляя чёрными только отдельные участки. Он пытался объяснить это стрессом, редкой генетической особенностью, чем угодно, что не звучало бы как безумие. Но никакой стресс не мог за несколько дней почти обесцветить волосы восемнадцатилетнего человека. Внутри снова что-то шевельнулось. Чонвон вцепился пальцами в край раковины. На этот раз ощущение сопровождалось короткой вспышкой чужого нетерпения. Оно было похоже на желание распахнуть окно, вдохнуть холодный воздух и бежать — не по улицам, а туда, где под ногами будет земля. Домой. Слово возникло не голосом, а чувством. Чонвон отшатнулся от зеркала. — Хватит, — прошептал он. — Какой ещё дом? За дверью стало тихо. Слишком тихо. Чонвон повернул голову. Даже сквозь дерево он чувствовал запах матери — лёгкий аромат чая, крема для рук и чего-то едва заметного, терпкого, похожего на сухую траву. Раньше он никогда не замечал последнюю ноту. Но сейчас вместе с ней почувствовал страх. Мать стояла в коридоре и слушала. Чонвон резко открыл дверь. Хан Соён находилась всего в нескольких шагах. На ней был домашний кардиган, волосы собраны в небрежный пучок. В руках она держала кружку, но пальцы сжимали её слишком крепко. — Ты подслушиваешь? — Я услышала, что ты разговариваешь. — Я говорил сам с собой. — Я поняла. — Тогда почему смотришь так, будто я сейчас превращусь в чудовище? Кружка в её руках едва заметно дрогнула. Чонвон сразу это заметил. — Мама? Она отвернулась первой. — Иди завтракать. Тебе нужно поесть. — Не меняй тему. — Я не меняю. — Меняешь. Уже несколько дней. Каждый раз, когда я спрашиваю, что со мной происходит, ты говоришь о враче, витаминах или стрессе. Но ты не удивляешься. Соён медленно поставила кружку на комод. — Я удивляюсь. — Нет. Он слышал её сердце. Слишком быстрое, сбивчивое. И снова чувствовал страх. — Ты знаешь, почему меняются мои волосы. — Чонвон… — Ты знаешь, почему я слышу соседей через стены. Почему меня тошнит от чужих духов. Почему мне снится место, в котором я никогда не был. Лицо матери стало бледнее. — Что именно тебе снится? Теперь настала его очередь замереть. — Ты даже не спросила, снятся ли мне кошмары. Ты спросила, что именно я вижу. — Это ничего не значит. — Тогда ответь. Соён закрыла глаза. На мгновение Чонвону показалось, что воздух вокруг неё изменился: терпкий запах сухих трав стал сильнее, а где-то под привычным человеческим обликом шевельнулось нечто давно уснувшее. Но оно тут же исчезло. Мать подавила его так быстро и привычно, будто делала это всю жизнь. — После завтрака, — тихо сказала она. — Я всё объясню. — Сейчас. — Чонвон, пожалуйста. Он хотел продолжить спор, но внезапная боль прошла по позвоночнику. Чонвон согнулся, прижав ладонь к пояснице. Кости будто на мгновение стали слишком тесными для собственного тела, а под кожей разлился жар. Из груди вырвался сдавленный звук — не стон и не крик, а низкое рычание. Чонвон услышал его и замер. Соён побледнела ещё сильнее. — Нет, — прошептала она. — Ещё рано. Боль исчезла так же резко, как появилась. Чонвон медленно выпрямился. — Что рано? Мать молчала. — Что со мной происходит? — Твоё тело меняется. — Это я заметил. — Я думала, что этого никогда не случится. — Чего? Соён посмотрела на сына. В её глазах стояли страх, вина и что-то ещё — давно принятое решение. Чонвон понял это прежде, чем она заговорила. — Ты уже кому-то рассказала. Она не ответила. — Мама. — Я не могла справиться с этим одна. — С чем именно? В прихожей раздался звонок. Они оба повернули головы к двери. Звонок повторился — короткий, спокойный и уверенный. Люди снаружи явно не сомневались, что им откроют. Чонвон почувствовал их ещё до того, как мать сделала первый шаг. Два незнакомых запаха проникали даже сквозь закрытую дверь. Первый напоминал сосновую смолу, холодный дым и влажную землю. Он был тяжёлым, властным и заставил всё внутри Чонвона болезненно сжаться. Второй пах дубовой корой, сушёными травами и чем-то тёплым, почти медовым. Ни один обычный человек не должен был пахнуть настолько отчётливо. Внутри снова что-то шевельнулось, вскинув голову навстречу чужакам. Чонвон отступил на шаг. — Кто там? Мать не посмотрела на него. — Люди, которые смогут тебе помочь. — Ты вызвала их, не сказав мне? — У меня не было выбора. — Был. Ты могла сначала поговорить со мной. Соён взялась за ручку двери. — Ты бы не согласился. Чонвон коротко усмехнулся, не чувствуя ничего, кроме нарастающей злости. — Поэтому решила согласиться вместо меня? Мать закрыла глаза, но всё равно открыла дверь. На пороге стояли двое мужчин. Первый был старше — высокий, крепкий, с чёрными волосами, тронутыми сединой у висков. Его взгляд был спокойным, тяжёлым и слишком внимательным. Рядом находился мужчина моложе, с тёмно-каштановыми волосами и выражением лица, по которому невозможно было понять, что он думает. Оба пахли лесом. Не городским парком после дождя и не древесным парфюмом. Настоящей хвоей, мокрой корой, холодной рекой и землёй из снов Чонвона. Он стиснул зубы. Запахи ничего не доказывали. Странные сны тоже. Как и волосы, которые почему-то решили изменить цвет именно сейчас. Старший мужчина внимательно посмотрел на его почти побелевшие пряди. На мгновение в его лице появилось потрясение, однако он быстро взял себя в руки. — Ян Чонвон, — произнёс он. Это прозвучало не как вопрос. — Мы знакомы? — Ты меня не помнишь. Меня зовут Пак Джунхо. Мужчина немного помедлил. — Я вожак Вольсана. Чонвон перевёл взгляд на мать, затем снова посмотрел на незнакомца. — Вожак чего? Соён отвернулась. Второй мужчина заговорил мягче: — Меня зовут Ли Хисын. Мы приехали из поселения, в котором ты родился. Несколько секунд Чонвон молчал, ожидая продолжения. Потом нервно рассмеялся. — Это какая-то шутка? Никто не улыбнулся. — Хорошо, — продолжил он, чувствуя, как смех застревает в горле. — Пусть будет поселение. Закрытая община в лесу? Секта? Вы поэтому заявились сюда вдвоём, чтобы забрать меня после того, как мать рассказала вам, что у меня начались проблемы со здоровьем? — Чонвон, — предупреждающе произнесла Соён. — Что? Вы именно так это сейчас и преподносите. Ты всё время молчала, потом позвонила каким-то людям, а теперь они стоят у нас дома и называют себя вожаком и его правой рукой. Он посмотрел на Джунхо. — И что дальше? Вы скажете, что мой отец тоже жил в вашей общине? При упоминании отца лицо мужчины едва заметно изменилось. Чонвон сразу это увидел. — Твой отец был одним из лучших воинов нашей стаи, — сказал Джунхо. — Разумеется. Именно стаи. Слово прозвучало особенно нелепо. Чонвон повернулся к матери. — Может, хватит? Я не знаю, что именно ты им рассказала, но мне нужен врач, а не поездка в лес с незнакомцами. — Врач тебе уже не поможет, — тихо ответила Соён. — И откуда ты знаешь? Она побледнела. Чонвон услышал её участившееся сердцебиение и почувствовал тот же терпкий запах страха, который исходил от неё последние дни. — Потому что это уже происходило с другими, — сказала она. — С кем? Соён сжала пальцы. — С оборотнями. Тишина после её слов показалась почти осязаемой. Чонвон долго смотрел на неё, ожидая, что мать хотя бы моргнёт, улыбнётся или признается, что выбрала худший возможный способ сообщить о семейной болезни. Она не сделала ничего. — С кем? — переспросил он. — Ты услышал. — Нет, я хочу, чтобы ты повторила. Медленно. Может быть, тогда сама поймёшь, как это звучит. — Оборотни существуют, Чонвон. Он отступил, всматриваясь в её лицо. — Ты серьёзно. — Да. — И эти двое тоже оборотни? — Да. Чонвон снова посмотрел на мужчин у двери. Джунхо сохранял спокойствие. Хисын казался настороженным, словно ожидал, что в любую секунду Чонвон попытается захлопнуть дверь или убежать. Наверное, именно этого они и добивались. Напугать его, запутать, заставить поверить, что происходящее с телом имеет отношение к старым семейным тайнам. — Это уже не смешно, — сказал Чонвон. — Уходите. — Мы не можем, — ответил Джунхо. — Тогда я вызову полицию. Он потянулся к телефону, лежавшему на комоде, но резкая боль прошила позвоночник. Чонвон согнулся, ударившись ладонью о стену. Кости будто сдвинулись под кожей, суставы обожгло, а пальцы на мгновение свело так сильно, что ногти впились в ладони. Из груди вырвалось низкое рычание. Чонвон замер. Он точно знал, что этот звук принадлежал ему. И всё же человеческое горло не должно было уметь производить ничего подобного. Хисын сделал шаг вперёд, но Джунхо остановил его движением руки. — Не приближайтесь, — выдохнул Чонвон. — Мы не тронем тебя без разрешения, — спокойно сказал Джунхо. — Хватит разговаривать со мной так, будто я раненое животное. — Сейчас твой волк чувствует именно это. — У меня нет никакого волка! Последние слова сорвались на новый рык. Зрачки Джунхо вытянулись, а тёмная радужка за несколько мгновений стала насыщенно-янтарной. Чонвон перестал дышать. Изменение было слишком быстрым и слишком настоящим. Не линзы — он видел, как цвет распространился из глубины глаз. На руке мужчины проступили тёмные вены, пальцы чуть изменили форму, а ногти стали длиннее и острее. Почти сразу всё вернулось обратно. Чонвон смотрел на него, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Фокус, — сказал он, хотя собственный голос прозвучал неуверенно. — Контактные линзы. Накладки или… я не знаю. — Тебе не обязательно верить мне сейчас, — ответил Джунхо. — Но твоё первое обращение уже началось. Оно происходит слишком поздно, тело не было к нему подготовлено, а внутренний волк восемнадцать лет не пробуждался. В городе ты можешь не пережить превращение. — Очень удобная история. — Чонвон… Он резко посмотрел на мать. — А ты тоже умеешь это делать? Соён молчала слишком долго. — Раньше могла. — Раньше? — Когда мы переехали, я заблокировала волка. Я больше не обращаюсь. Чонвон почувствовал, как злость на мгновение вытесняет страх. — Значит, ты всё-таки знала. — Я думала, ты родился человеком. — Но не была уверена. Она опустила глаза. Этого оказалось достаточно. — Сколько ещё? — спросил Чонвон. — Сколько всего ты решила не рассказывать, потому что думала, будто мне так будет лучше? — Я пыталась дать тебе обычную жизнь. — И как, получилось? Соён вздрогнула. Джунхо не вмешивался. Хисын тоже молчал, но его взгляд время от времени опускался к рукам Чонвона, будто он следил за любым новым изменением. — Вы собираетесь уехать? — спросил Чонвон, не глядя на них. — Завтра на рассвете, — ответил Джунхо. — Без меня. Мать закрыла глаза. — Ты поедешь. Чонвон медленно повернулся к ней. — Что? — Я уже согласилась. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять смысл этих слов. — Ты согласилась за меня? — Я не могу помочь тебе здесь. — Поэтому просто отдашь меня незнакомым людям? — Это не незнакомые люди. Пак Джунхо был другом твоего отца. В Вольсане твой дом, лечебница дедушки и те, кто знает, как провести тебя через первое обращение. — Мой дом здесь. — Больше нет. Соён произнесла это тихо, почти шёпотом, но Чонвон услышал каждую букву. Что-то внутри него болезненно сжалось. Не волк. Не странная сила и не начинающееся превращение. Он сам. — Понятно, — сказал Чонвон. — Я не это имела в виду. — Нет, именно это. Он отступил в коридор. — Я никуда с ними не поеду. И не потому, что не хочу быть оборотнем. Я вообще не верю, что оборотни существуют. Его взгляд остановился на глазах Джунхо, снова ставших обычными. — Но даже если всё это правда, никто из вас не будет решать за меня. Боль снова прошла по позвоночнику, заставив его вцепиться в дверной косяк. На этот раз вместе с ней пришёл короткий образ: тёмный лес, залитая лунным светом река и чёрный волк с белой полосой на загривке. Чонвон моргнул, и видение исчезло. — Сегодня ты можешь не верить ни одному нашему слову, — сказал Джунхо. — Можешь считать нас лжецами, сумасшедшими или участниками нелепого спектакля. Но к рассвету боль станет сильнее. Если останешься здесь, ты подвергнешь опасности себя и людей вокруг. — Это угроза? — Предупреждение. Чонвон ненавидел его спокойный голос. Ненавидел мать, стоявшую между ними и не способную посмотреть ему в глаза. Ненавидел собственное тело, которое словно решило подтвердить каждое безумное слово этих людей. Он не верил в оборотней. Не верил в стаи, вожаков, внутренних зверей и поселение, спрятанное в горах. Но сон всё ещё пах хвоей. Его слух всё ещё улавливал биение четырёх сердец. А под кожей продолжало ворочаться нечто, чему становилось тесно в человеческом теле. Чонвон не согласился ехать. Но впервые понял, что к рассвету ему могут не оставить выбора.