Добрых не бывает. А злых — не должно

— Да завяжи ты шнурок, споткнёшься ещё. Фрама. он же Санёк, просто Санёк. тычет в сторону модных кроссовок. Чёрные длинные волосы лезут в глаза, но он даже не смахивает. Лениво так, с ленцой говорит, будто сам не уверен, что ему не всё равно. Лёха отмахивается, но шнурок и правда болтается. Они идут по коридору, Саня, Илья и он. Коридор залит жёлтым светом, будто лампы греют не лампочками, а солнцем. За окнами лето, хотя на календаре октябрь. Во дворе кто-то жарит шашлыки, и запах дыма тянется через форточку. — На сандали деньги нашёл, лишь бы тиктокеры оценили, а шнурки до сих пор мама завязывает? — тут же вклинился Илья. Приевшиеся подъебы. Старые, как мир. Он бы соврал, если бы сказал, что они его совсем не бесят. Иногда даже очень. Но стоило представить день без этой херни, без вечных шуток, без ржача, без этих придурков рядом, и становилось как-то не по себе. Впрочем, всё закономерно. Не зря же его кличут Корешом. Он кореш каждому, и каждый кореш ему. — Да всё, завали ебало. В голосе Лёхи нет злобы. Нет обиды. Только шуточная усмешка на лице и разведённые в стороны руки. Фрама ржёт. Коридор заканчивается, и они выходят на улицу, а там не школа. Там пляж. Песок, море, чайки орут. И посреди всего этого стоит парта. та самая, с последнего ряда, с выцарапанной фразой «Глаза не врут». Фраза пережила не один учебный год и давно стала местной достопримечательностью. Каждый видел её десятки раз, но мало кто знал, откуда она вообще взялась. Хотя нет. Все прекрасно знали. Просто официально никто так и не покаялся в содеянном. И никто, разумеется, не мог доказать, что эта строчка перекочевала сюда из того самого рэпа, который Лёха написал в восьмом классе после своей первой школьной драмы. Да и сам Лёха предпочитал делать вид, что никакого рэпа никогда не существовало. Особенно когда рядом оказывался Данила. Потому что Данила в такие моменты начинал подозрительно пялиться на Деревяшкина, и больно странно лыбиться. Да по любому не он. — А чё, урок на море? — удивляется Лёха. — Всегда так было, — пожимает плечами Фрама и садится за парту. — Ты чё, забыл? Кореш хочет сказать, что ничего не забывал, потому что никогда такого не было. Но голос не слушается. Вместо этого он садится рядом. Песок скрипит на зубах. Волны лижут его кроссовки. Те самые. Модные. Всё кажется правильным. Странно-правильным, но Лёхе впадлу думать почему. Он просто сидит, слушает море, чувствует тёплый ветер на лице и впервые за долгое время не хочет умереть. Удивительно. Потом прилетает чайка. Садится ему на голову. — Слезь. Чайка не слезает. Открывает клюв и говорит голосом Натальи Петровны: — …Алексей! Лёша дёргает головой. Чайка исчезает. Пляж исчезает. Песок, море, шашлыки, всё схлопывается, как мыльный пузырь. Вместо солнца белый потолок с трещиной. Вместо волн скрип стульев и чей-то кашель. А его кенты, что "нежились" с ним на море, теперь перед ним. За партой спереди. Как всегда заняты своими привычными делами, Илья — учебой, Фрама — нихуянеделанием. В этом они были пиздец как похожи. Наталья Петровна стоит над ним. Не чайка. Учительница литературы. С указкой в руке и с лицом человека, который видел всё дерьмо этого мира, но Кореш на последней парте это последняя капля. Видимо, не всё дерьмо ей по зубам. — Деревяшкин. — Она не орёт. Только смотрит с той особенной учительской брезгливостью, которая въедается хуже любой двойки. — Мы тебя не разбудили? С первых парт кто-то хмыкает. Лёха даже глазом не ведёт. Он вообще старается не делать лишних движений, когда только проснулся. как старый диван, который скрипит пружинами, если его потревожить. Медленно, очень медленно выпрямляет спину. Промаргивается. — Нет, Наталья Петровна, — говорит сипло. — Я слушаю. — Прослушивание обычно предполагает открытые глаза. Она не ждёт ответа. Разворачивается, идёт к доске, бросает на ходу: — Через пять минут сдаём тетради. Кто спал, а не конспектировал всё то, что я тут вдалбливала в ваши пустые головы, сам себе злобный буратино. В классе зашевелились. Зашуршали тетради, заскрипели стулья. Кто-то зашептал с соседнего ряда, значит, клювом клевал не только он. Просто почему-то именно его лежащая башка привлекала внимание чайки. ой, то есть Натальи Петровны. В целом обычный день в обычной школе. Серый, как бетонный забор за окном. Он опускает голову на сложенные руки, не спать, просто притворяться. Веки всё равно тяжёлые, будто к ним привязали гири. Ночью он заснул только под утро, потому что на кухне разворачивалась очередная сценка, еще одна пьеса. И как жаль, что ему достался билет в первый ряд. «Браво! Браво! Овация, сеньор!» — было бы уместно кричать, пока отец таскает мать за волосы по кухне? Сомнительно. Проверять не хочется. В целом пьеса неплохая, но идти бы он на неё больше не стал. Жаль только, что выбора у него нет. Он уже давно перестал выходить из комнаты. Бесполезно. Бесполезно вставать между ними, бесполезно куда-то звонить, бесполезно даже плакать. Бесполезно всё, кроме одного. ждать, когда этот ад закончится хотя бы до вечера. Но ад не кончается. Он просто меняет форму. Сейчас, например, ад это школьная парта. Тупые имена поэтов на доске. Ад это запах дешёвых чернил и чужого пота. Училка, которая смотрит так, будто он специально не выспался, чтобы обидеть лично её. Будто он виноват, что его родители два конченых комедианта, которые не могут даже переубивать друг дружку в конце концов. И то легче было бы. Но нет, только мучают друг друга и его заодно. Будто он виноват, что пришёл в школу не с выглаженной формой и решённой домашкой, а с синяком под глазом. Сегодня его почти не видно, если присмотреться. Но он есть. Как будто его наличие как-то поменяет два недовольных орбита демонессы за её деревянным столом. Лёха медленно, очень медленно открывает глаза. Взгляд скользит по классу без интереса. грязные стены, таблица Менделеева, которая висит в кабинете литературы. Самое забавное, что никто ни разу не задался вопросом — зачем? Или даже — нахуя? Она просто висит. Вот хоть убейся, просто висит. Чьи-то капюшоны, чьи-то спины. Всё серое, привычное, тошнотворное. Уши закладывает от голоса Наташки, которая снова щебечет про свои ебливые эпитеты. «Ебливый эпитет» это тоже эпитет? Или ебаться уж больно не по-литературному? Хмыкает себе под нос. В таких бесполезных ассоциациях Лёха был чемпионом. Всё бессмысленное, нелепое и случайно вброшенное в воздух, это по его части. Можно смело обращаться. Хотя зачем? Впрочем, как уже показала практика, и таблица Менделеева среди портретов поэтов, этот вопрос не имеет никакого смысла. Как и большинство вещей вокруг. По крайней мере, таково было негласное кредо Деревяшкина. Смысла нет. Сути нет. Ничего нет. Мир — абстракция. Может, ему вообще стоит завести блог в инсте? Будет вешать на уши о тщетности бытия, разбавляя философские откровения фотками новых кедов. Глядишь, и до уровня Блиновской дорастёт. Хули нет то? На шмотки деньги сами себя не заработают. Родители хер че дают. А у них и нет ничего. Иногда Лёха сам себя заёбывал собственными мыслями. Если бы можно было на время отсечь к хуям голову, чтобы та хоть ненадолго заткнулась, он бы без раздумий остался без неё. Но голова была на месте. На шее. А внутри мутно и тяжело, как в кастрюле с недоваренным супом. Мысли вязкие, злые. Крутятся вокруг одного и того же. Почему он должен здесь сидеть? Почему должен слушать эту женщину, которая через пять лет не вспомнит ни его имени, ни лица? Почему вообще должен что-то делать, если всё равно всё идёт в пизду? Почему он не может просто выйти, купить пачку сигарет и сесть на лавочку у гаражей, глядя, как темнеет небо? Потому что он «должен учиться». Потому что иначе «будешь работать дворником». А он и так дворником будет. И все это знают. И училка знает. И он знает. Тогда какой смысл? Ну нет… давайте не будем в третий раз вспоминать про таблицу Менделеева. Мы и так поняли: нет адекватного толкования этой ебучей жизни. Переводит взгляд дальше. Столбики рядов, чужие головы, чужие судьбы, которые его совершенно не волнуют. И тут глаза натыкаются на то, от чего всё внутри противно сжимается. Светлая, кудрявая макушка. Носителем её был Саша Парадеев. Сидел через две парты, чуть левее, на втором ряду. Что-то писал в тетрадь, сосредоточенно, ровно, красиво. Пальцы чистые, с аккуратными ногтями сжимали ручку. На парте учебник в обложке. Ну блять, конечно. Кто бы сомневался. Казалось, Лёша уже забыл, как выглядит учебник в обложке. Или даже не знал. Так же и забыл сколько пиздюлей давала ему библиотекарша за нечто, которое он сдавал в конце учебного года и уверенно называл этим словом «учебник». Возвращаясь к Парадееву. Белая рубашка сидела на нём идеально. Впрочем, сложно, чтобы она сидела плохо, когда у человека такие плечи. Подкачанные, широкие. Спина прямая, будто он с рождения ходит с учебником на голове. Волосы крашеный блонд. Кудрявые, длиннее, чем положено нормальному пацану. И ведь ему шло. Это бесило отдельно. Даже найденные секущиеся кончики не спасали ситуацию. Лёха честно попытался за них зацепиться, но выглядело это настолько жалко, что собственный мозг поднял его на смех. И хуже всего было то, что взгляд всё равно цеплялся за Парадеева снова и снова. За подлизу. За пиздолиза. Саня не спит на уроках. Саня всегда готов. Саня даже когда болеет, наверное, сидит с градусником и пишет конспект потому что «нельзя отставать от программы». Он улыбается учителям. Он помогает девочкам. Он подтягивается на турнике двенадцать раз, не краснея и не пыхая, попутно выкашливая лёгкие. И все вокруг тащатся от него. Деревяшкин ненавидел его ещё до того, как они оказались в одном классе. И только сейчас понял, как зря не ценил те моменты, когда эта чертова белая черепушка вертелась где-то в параллели и лишь иногда маячила на школьной территории, в его поле зрения. Потому что сейчас, когда после девятого их классы соединили, деваться некуда. Половина народа после девятого класса свалила в свободное плавание. Везунчики ебучие. Кореш многое бы отдал, лишь бы больше не видеть эти парты, эти скрипучие стулья, эти кабинеты и лица, которые успели набить оскомину за последние годы. Да и хуй с ними, с лицами. Со всем этим хуй с ним. Он бы лучше дворы мёл. За те же копейки. Зато свои. Не батины. Не мамины. Не те, которые швыряют тебе в морду, вместе со взглядом, будто тебе не деньги дали, а милостыню. Пусть суммы там были смешные. Всё равно свои. На эти деньги он бы снял какую-нибудь убитую однушку. С тараканами. С крысами. С ебнутой бабкой через стенку, которая орёт на телик по ночам. И был бы счастлив. Потому что это было бы его. Без школы. Без вечного «надо». Без ощущения, что каждый день проживается по чужому расписанию. Лишь бы выбраться. Хоть куда-нибудь. И обидно, что только он понимает каково это, мечтать о свободе. Просто жить полной грудью. А у этой светлой макушки другие мечты. Парадеев не понимает, каково это трястись в углу своей комнаты, когда вдребезги летит очередная тарелка, и гадать, чисто теоретически, кто кого быстрее зарубит осколком? В щи бухой отец или на голову ебнутая мать? Мортал Комбат, ей-богу. Ни черта этот белобрысый не понимает. И Лёха бесится. Пиздец как бесится. Потому что Саня это насмешка. Саня это то, о чём говорят психологи из телепередач «у ребёнка должна быть любящая семья, стабильность и поддержка, чтобы он вырос полноценной личностью». Саня это двуногий аргумент, что жизнь несправедлива. У одного всё есть с рождения, а другой должен выгрызать каждый день из пасти отца, который не гнушается ремнём. Но хуже всего то, что Саня даже не задумывается об этом. Он живёт в своём идеальном мире, где мама даёт завтрак, папа хвалит за пятёрки, а все проблемы решаются спокойным разговором. Он искренне считает, что все люди хорошие. И носит эту свою доброту как вывеску, смотрите, я добрый, я приличный, я не такой, как эти быдланы. Лёха знал, это маска. Не может человек быть таким постоянно. Саня просто не показывает своё настоящее лицо, выжидает, притворяется, играет роль. И от этого лицемерия Лёшу тошнило физически. Потому что если Саня настоящий, если такие люди бывают, тогда Лёха не просто неудачник. Тогда Лёха бракованный экземпляр. Тот, кого не нужно было запускать в производство. Избавиться сразу после зачатия. Старая добрая вешалка в помощь. Не все же батиному пиджаку со свадьбы на ней висеть, его и так моль прогрызла. А он не хотел так думать. Проще ненавидеть. Проще считать, что Саня лживый мажор, который сорвётся рано или поздно. Лёха ждал этого. Искал трещину каждый раз, когда смотрел на него. Искал и не находил. И от этого ненавидел ещё сильнее. И этот блять Парадеев — Александр Шепс на минималках. Стоило Лёхе уставиться на него, как тот почти сразу поднял голову. Будто почувствовал. Будто у него встроенный датчик на чужую неприязнь. Их взгляды столкнулись. Тёмно-карие, уставшие глаза против зелёных, светлых до раздражения. Почти прозрачных. Щенячьих каких-то. Саня чуть наклонил голову — «Мол, чего?». И улыбнулся. Нормально. Без злобы. По-человечески что-ли. Что, конечно, только сильнее бесило. Лёха медленно отвернулся к окну. Нарочито медленно. Так, чтобы Парадеев точно заметил. Будто это не он последние несколько минут сверлил его взглядом. Будто ему вообще было какое-то дело. Хотя если этот придурок и правда экстрасенс, то какая уже разница? Мысли-то он наверняка успел прочитать. Ой, какая жалость. Пусть читает. Лёша ведь ничего не говорит вслух. Пока что. За стеклом было серое утро. Тяжёлое небо висело над панельными девятиэтажками, как мокрая тряпка. Где-то там, за домами, были гаражи. Лёха хотел быть там. С сигаретой. И без всего этого. Но он был здесь. Сидел за партой. Потому что если не придёт — позвонят родителям. А если позвонят — отец снова орёт. А если отец орёт — мать потом не выходит из ванной три часа. И так каждый день. Тупая школа. Тупая жизнь. И этот тупой Парадеев с его зелёными глазами и обложкой на учебнике литературы, который даже не понимает, какого хрена Лёха его ненавидит. И ебучая таблица Менделеева. Ну правда, какого хера она там висит? 14:10 Господи, невозможно описать словами то облегчение, которое разлилось по телу после самого долгожданного звонка с седьмого урока. Если бы кто-то спросил Лёху, как он оказался в раздевалке, он бы не ответил. Честно. Он даже не помнил, как вышел из кабинета. Только один обрывок. Он лежит на парте, практически без признаков жизни. Где-то впереди раздаётся голос. — Лёха уже как второй час холодный. Конечно же, это Фрама. Когда его уже возьмут в школьный КВН? Или хотя бы выдадут грамоту за стабильно сомнительный юмор? А потом божий свет. Словно сами ангелы спустились с небес, чтобы исполнить эту симфонию. Словно тёплый мёд растёкся по ушам этот благословенный звонок. Дальше туман. Кажется, тело просто включило режим эвакуации и самостоятельно вынесло себя из кабинета. И вот он уже стоит в раздевалке. Забирает с вешалки пакет с большими белыми буквами «OZON», внтури которого болтается сменная обувь. По правде, Лёха носил её только ради приличия. Вы же не думаете, что он правда приходит в школу, садится на скамейку и типа… переобувается? Что уж говорить после уроков.. ему бы до дома доползти, какая речь о переобувании? Переобуваться он любил в другом смысле. Ну, потом об этом. Пакет уже мотается на пальцах, а ноги устало тащат Лёху к выходу. Позади снова раздаются голоса друзей. Илья с привычным энтузиазмом рассказывает про какое-то аниме, которое посмотрел пару дней назад. Боже, кому не похуй? Поверьте, даже Фраме, который сейчас изображает внимательного слушателя, на это аниме ссал с высокой колокольни. Но он всё равно слушает. Только он на такое и способен. Никто никогда не понимал, как у него хватает терпения. И главное, зачем. Хотя нет. Все давно усвоили: искать смысл в поступках Фрамы занятие бесполезное. А он всё слушает. Ни черта не понимает, кивает в нужных местах, иногда даже смеётся над именами персонажей. Лёха обычно отваливается уже после пересказа первой серии. Может, Фрама просто не хочет обижать Илью. Хотя, если уж на то пошло, Лёха тоже никогда не хотел его обижать. За своих он всегда стоял горой. Был готов почти на всё. Почти. Потому что смотреть аниме ради друга это уже слишком. Сорян. Пакет с озоном бьёт по коленке, пока Лёха шнурует кроссовки. Шнурок, который Фрама завязывать учил, снова развязался, но сейчас уже плевать. Уроки кончились. А значит, этот день выжил. Он выжил. В раздевалке пахнет потом, сыростью и чужим облегчением, кто-то рядом ржёт в голос, обсуждая планы на вечер. У кого-то есть планы. У Лёхи план один: дойти до гаражей, сесть на бетонную плиту и выкурить столько, сколько влезет в лёгкие. Потом, может быть, ещё. — Лёх, ты с нами? — Илья уже натянул свой вечный рюкзак с брелоком в виде анимешной тян. Брелок болтается, блестит на свету. Илья его получил за какие-то сборы на голосовании, и с тех пор тян сопровождает его повсюду, как безмолвная подружка, которая не жалуется на пересмотры «Наруто». — Куда? — Ну, не знаю. Погода норм. Может, в парк? — В парк, — Фрама выныривает из-за шкафчика, поправляя чёлку. Телефон уже в руке, нацелен куда-то в пространство. — Снова сидеть на лавке и смотреть, как голуби ссут на памятник Ленину? Там воняет. — А где не воняет? — лениво отзывается Лёха, затягивая шнурок в узел, который держится на честном слове и надежде. — Везде воняет. Ты воняешь. Я воняю. Жизнь воняет. — Философ, — хмыкает Фрама, но не спорит. Он вообще редко спорит, когда Лёха в таком настроении. Научился. Пять лет дружбы не прошли даром. Илья мнётся. Он всегда мнётся, когда надо выбрать между «пойти с кентами» и «пойти домой, где ждут родители и горячий ужин». И то и другое для него норма. И то и другое — выбор, а не выживание. Лёха иногда завидует этой детской растерянности. выбрать, где тебе будет лучше. Сам он выбирает только между плохим и очень плохим. И то потому что деваться некуда. — Ладно, — Илья наконец принимает решение. — Я, наверное, все таки домой. Мама просила к шести. И вы все равно к гаражам пойдете, там тоже воняет, как и в парке. — Мама просила, — передразнивает Фрама, но без злобы. — Иди, пупуня. Гаражей испугался. Лёх, ты со мной? Лёха кивает. Пакет с озоном зажат под мышкой, вторая рука уже тянется к карману, проверить, на месте ли сигареты. На месте. Три штуки. Одной хватит, чтобы успокоиться, второй, чтобы сделать вид, что всё нормально, третья для красоты. Или для страховки. Он ещё не решил. Они выходят из школы, и холодный воздух бьёт в лицо. Октябрь. Небо мрачное, низкое, будто кто-то накрыл город потолком из ваты. Деревья стоят голые, ветки тянутся вверх, как пальцы утопающего. Где-то на детской площадке орут пацаны, то ли играют, то ли дерутся. Лёха не всматривается. Ему всё равно. — Слышал, Парадеева в футбольную команду взяли, — Фрама говорит это будто между делом. Тыкает в телефон, снимает что-то на ходу, может облака, может свои ноги. — Представляешь? Он же вообще не играл никогда. И его взяли. А горилыч, который три года в секцию ходил, на лавке сидит. Несправедливость мира, ёбана рот. Лёша молчит. Имя Парадеева в его голове как спусковой крючок. Внутри сразу начинает тихо, мерзко звенеть. Как комар над ухом, которого не видно, но он есть. И ты знаешь, что он тебя укусит, просто ещё не выбрал место. — Кому не похуй, — выдавливает Лёха. — Ну, тебе, судя по лицу, не совсем похуй, — Саша ухмыляется, не поднимая головы. — Ты каждый раз лицом меняешься, когда о нём речь. — Забей. — Я забил. Я просто говорю. Ермолаев убирает телефон в карман. Они заворачивают за угол, и впереди показываются гаражи. Ржавые, облупленные, с воротами, на которых кто-то баллончиком нарисовал член. Классика. Местная Третьяковка. Кореш садится на бетонную плиту. Пакет с чем? Прально, с озоном летит в сторону, шуршит и замирает в куче листвы. Сигарета оказывается в губах быстрее, чем он успевает подумать. Зажигалка с третьего раза, потому что ветер и руки трясутся. Но он не трясётся. Он просто… замёрз. Да. Замёрз. Первый вдох и лёгкие наполняются теплом. Голова чуть кружится. Хорошо. Фрама садится рядом. Достаёт свою пачку — «Винстон», синий — и закуривает молча. Они сидят так, наверное, минуту. Молчат. Но не потому, что не о чем говорить, просто иногда молчать с кентом лучше, чем говорить с кем попало. — А чё ты его так ненавидишь? — Все же спрашивает Фрама, без любопытства. Скорее констатирует факт. — Ну, Парадеева. Алексей молчит. Выдыхает дым в сторону гаражей, где дым смешивается с выхлопами и запахом бензина. — Не знаю, — врёт он. — Просто бесит. — Он тебе ничего не сделал. — Ты за него, что ли? — Я ни за кого. Я просто вижу. Саня затягивается, щурится. Дым из его ноздрей выходит двумя ровными струями будто он дракон, который устал пугать деревню. — Илья вон тоже правильный. Медалист. Анимешник. Но ты его нормально переносишь. — Илья другой. — Чем? Лёха не отвечает. Потому что если начать объяснять, придётся копать глубоко. А там отец, мать, синяки под глазом, ночные концерты на кухне, и это чувство, когда ты смотришь на человека, у которого всё есть, и понимаешь: ты никогда так не сможешь. Никогда не будешь улыбаться просто так. Никогда не будешь помогать девочкам. Никогда не будешь чистым. Не рубашкой. Внутри. Потому что внутри у Лёхи выжженное поле. И на этом поле не растёт ничего, кроме злости и сигаретного пепла. — Он лицемер, — наконец говорит Деревяшкин. — Добрый такой, культурный. Все его любят. А ты посмотри в глаза пустота. Маска. — Может, не маска? — Фрама поворачивает голову, смотрит на Лёху в упор. У него глаза тёмные, спокойные. Он не спорит, он спрашивает. Просто потому что ему правда интересно. — А кто тогда? — Не знаю. Но может, он просто… добрый. Без прикола. Лёша усмехается. Горько, с лёгким кашлем, дым попал не в то горло. — Добрых не бывает. — Бывает, — Ермолаев кивает в сторону школы, откуда они пришли. — Илья, например. — Илья. Илья это другое. — А Парадеев? — Парадеев маска. — отрезает леха. — Тебе то-что? — Мне ничего. Просто интересно. Саша замолкает. Они сидят, курят, смотрят на тучное небо, которое не собирается светлеть. Где-то за гаражами лает собака. Кто-то на мотоцикле проезжает, трещит, как отбойный молоток. — Да и похуй, — Лёха стряхивает пепел. — Я сегодня вялый какой-то. Спать хочу. — Так шёл бы домой. — Домой.. — горько усмехается леша. — это самое страшное место во вселенной, Сань. После школы. И до школы. Фрама не отвечает. Он знает. Все знает. Но молчит. И леха благодарен, пиздец как благодарен. Он докуривает сигарету, тушит о бетон. Зажигает вторую. Потому что первая не помогла. Потому что вторая обычно помогает лучше. А если нет, есть третья, которая на всякий случай. — Ладно, — Саня встаёт, отряхивает джинсы. — Мне пора. Мать обед ждёт. Кореш поднимает взгляд на того, улыбается, сам не знает от чего. Наверное от мысли, что Ермолаев у них в семье за кухарку. — Иди. — Ты сам-то как? — Говорит Саша, спокойно. Но он переживал, всегда переживал. — Нормально. Посижу ещё. Фрама смотрит на него секунду внимательно, но без жалости. Потому что жалость это не то, что нужно Лёхе. Нужно, чтобы кто-то просто был рядом. Или не был. Он и сам не знает. — Звони, если чё, — бросает Фрама и уходит. Его фигура уменьшается, тает в сером воздухе. Кореш остаётся один. Сигарета во рту, небо над головой, гаражи вокруг. И мысли, которые лезут, как тараканы, от них не избавиться, только привыкнуть. Парадеев. Белая рубашка. Улыбка, от которой хочется плюнуть. Лёха выдыхает дым, смотрит, как он растворяется в воздухе. Не сегодня. Сегодня нет сил даже на ненависть. Он тушит вторую сигарету. Достаёт третью, просто подержать в пальцах. Не зажигает. Смотрит на часы. Половина третьего. Можно идти домой. Можно не идти. Второе безопаснее. Но холодно. Лёха вздыхает, встаёт с плиты, забирает пакет с озоном. Суёт сигарету обратно в пачку, пригодится. Домой так домой. Будет что рассказать маме. Если она, конечно, будет в состоянии слушать.