Добрых не бывает. А злых — не должно

Ключ в замке поворачивается с привычным хрустом. Лёша входит в прихожую, скидывает кроссовки, даже не расшнуровывая, просто выдирает ноги. Тишина. Абсолютная, плотная, как вата. Сначала он думает, что ошибся дверью. Но нет. Его квартира. Его коридор с ободранными обоями. Его запах, старый табак, сырость, что-то ещё неуловимое, что впиталось в стены за годы. Но нет главного. Нет звука телевизора, который отец всегда включает на полную, даже когда смотрит в одну точку. Нет маминых шагов по кухне вечно куда-то спешащих, нервных. Ничего. Замирает на секунду. Прислушивается. Ничего. В комнатах темно, только из кухни пробивается тусклый свет, наверное, забыли выключить. — Есть кто? Голос звучит глухо, будто он говорит в подушку. Никто не отвечает. Не звонит. Не ищет. Он просто стоит, переваривает эту тишину, и внутри него медленно распускается странное чувство. Не радость. Не облегчение. Так, что-то среднее. С одной стороны, тихо. Спокойно. Наконец-то никто не орёт, не роняет посуду, не ходит по коридору с пьяными проклятиями. С другой это спокойствие какое-то чужое. Будто он зашёл не домой, а в музей, где всё застыло под стеклом. Дышать легче, но воздух всё равно спёртый. И непонятно, радоваться этому или бояться. Выдыхает. Идёт на кухню. Желудок напоминает о себе глухим урчанием. Он даже не помнит, когда ел в последний раз. Вчера? Сегодня утром? Он смотрел на бутерброд в столовой, но кусок не лез. Рука не поднималась. Просто смотрел и чувствовал, как внутри поднимается тупая, ничем не объяснимая тошнота. На плите стоит кастрюля. Под крышкой макароны по-флотски. открывает, запах бьёт в нос, привычный, домашний, такой, каким он был в детстве, когда мать ещё готовила. Когда всё было… нет, не хорошо. Просто иначе. Он накладывает себе полную тарелку, садится за стол. Вилка в руке, первый кусок во рту. И сразу, волна. Тёплая еда касается языка, желудок сжимается, будто его ударили кулаком. проглатывает, но следующая ложка застревает в горле. Жевать как глотать стекло. Вкус есть. Вкус нормальный. Но организм говорит нет. Не сейчас. Не надо. Мы не будем это есть. Он откладывает вилку. Смотрит на тарелку, полную еды, которую кто-то другой съел бы с удовольствием. — Твою мать, — шепчет он. Тихо. Не ругается, констатирует. Сгребает макароны обратно в кастрюлю. Промывает тарелку под краном. Вода ледяная, пальцы немеют. Он смотрит на свою руку, на белые пятна от холода, и чувствует только пустоту. Внутри — пусто. В доме — пусто. И это странное, почти паршивое спокойствие разливается по венам вместо крови. Идёт в комнату. Не раздеваясь, падает на кровать. Но не как утром тяжело, будто мешок с углём скинули. А по-другому. Садится на край, стягивает худак через голову, футболка остаётся. Он забирается под одеяло, натягивает до подбородка. В комнате темно. За окном фонарь мигает то горит, то гаснет. Какого хера он ваще светит по среди дня? Кому? Стены не давят. Воздух уже не спёртый. Нет отца, который ходит по коридору и бормочет себе под нос. Нет матери, которая плачет на кухне, закрыв лицо руками. Никого. Мысли текут медленно, как патока. Ничего важного. Фрама. Сигареты на гаражах. Илья с его аниме, от которого Лёша отключается после первой минуты. Парадеев. Его лицо. Его улыбка. Но сегодня даже это не задевает. Всё притуплено, как старая бритва. Он засыпает под тишину. Не под крики. Не под звон посуды. Под тишину. И это как лечь в чистую постель после того, как спал на голых досках. Просыпается он от света. Фонарь снова замигал, за окном темно, черт ногу сломит. Все таки зима приближается. щурится, тянется за телефоном. Двадцать минут одиннадцатого. Он проспал несколько часов. Но чувствует себя так, будто спал вечность. В квартире всё так же тихо. Никто не пришёл. Родители так и не появились. Он садится на край кровати, слушает. Ни шагов, ни голосов, ни хлопка входной двери. Только холодильник гудит где-то на кухне да за стеной сосед молотком стучит— тук-тук-тук. Хотя какого хера, время видел? Странное ощущение. Вроде бы хорошо, что никого. Но почему-то не по себе. Будто он оказался в чужой квартире, где всё по-прежнему, но жизни нет. Встаёт, идёт на кухню. Ставит чайник. Смотрит на кастрюлю с макаронами, остыли, слиплись в один комок. не пробует больше. Наливает кипяток в кружку, заваривает какой-то старый пакетированный чай, который мать покупает на рынке у теть Люды. Хорошая женщина, правда колбаса у нее не вкусная. Пьёт. Горько. Тепло. Желудок не бунтует, чай не еда, чай можно. Смотрит в окно. На черное небо, без единой звезды. На пустой двор, где даже собаки спят. На дома напротив, заглядывает в окна, там другая жизнь, другая судьба. И Лёше казалось, что она всегда была лучше его. Неужели эта ночь будет той самой? Той, о которой он мечтал всю жизнь. Тихой. Спокойной. Без криков. Без драки. Без очередной резни. От облегчения хотелось то ли смеяться, то ли плакать. И всё же где-то внутри продолжало тревожно сжиматься. Будто это обман. Будто ещё пара минут и входная дверь распахнётся. Родители зайдут в квартиру, начнут орать друг на друга, а потом, как обычно, достанется и ему. И он ждал. Стоял. Смотрел на дверь. Сверлил её взглядом. Но дверь оставалась закрытой. И никто не приходил. Ничего не происходило. Совсем ничего. Допивает чай, моет кружку. Ставит её на сушилку, там одна тарелка и две ложки. Будто здесь и не живёт никто, кроме него. Возвращается в комнату, садится на подоконник. В кармане джинсов одна сигарета. Та самая. Недокуренная у гаражей. Он достаёт её, крутит в пальцах. Фильтр помятый, бумага слегка пожелтела. подносит сигарету к носу, пахнет табаком и вчерашним днём. Не закуривает. Просто держит в руке, как какую-то странную реликвию. Потом кладёт сигарету на подоконник, рядом с пепельницей. Завтра докурит. Или нет. Он смотрит на телефон. Фрама написал: «Ты как?» ещё днём. Лёха так и не ответил. Пальцы застывают над экраном. Написать «норм»? Написать «живой»? Написать правду «не знаю»? Он убирает телефон в карман. Завтра школа. Завтра все тоже самое, что сегодня, что вчера, и все остальные дни, заебало. А сейчас — тишина. Ложится обратно. Натягивает одеяло. Закрывает глаза. Утро Будильник орёт дурным голосом в семь тридцать. Он тычет в экран, промахивается, сбивает телефон на пол. Мат. Короткий, без души. Спускает ноги с кровати, сидит несколько секунд, тупо глядя в пол. На линолеуме пятно от того, что он однажды пролил кофе и не вытер. Пятно уже старое, почти чёрное. Символ его жизни, блять. Одевается механически. Не глядя. Джинсы те же, худак тот же. Волосы не чешет, кепка спасёт, хоть он в итоге и забудет её в прихожей. Зубы чистит по привычке, но без фанатизма. В ванной пахнет сыростью, зеркало запотело отчего-то, то ли трубы текут, то ли кто-то принимал душ ночью. Но родителей не было. Или всё-таки были? Он не знает. И знать не хочет. На кухне пусто. Кастрюля с макаронами стоит там же, где он её оставил. открывает холодильник: хлеб, кетчуп, три яйца, старая морковка. Есть не хочется. Не то чтобы не хочется, желудок молчит, внутри всё сжалось в комок, и любая мысль о еде вызывает глухое, тоскливое неприятие. Он выпивает стакан воды, залпом, и идёт к выходу. На тумбе в прихожей пакет от озона так и лежит. Лёша смотрит на него и думает, есть ли смысл его вообще брать. Смысла нет. Неважно. Натягивает куртку, недостаточно теплая для зимы, и не слишком холодная для осени. В кармане одна сигарета. Та самая, с подоконника. Он забирает её по пути, машинально суёт в пачку, где лежит зажигалка. Выходит из подъезда. Утро однотонное, холодное, октябрьское. Дышать легко, но не потому что воздух чистый, а потому что всё равно. Он достаёт сигарету, закуривает прямо на крыльце. Первая затяжка обжигает горло, но он не кашляет. Вкус горечь и вчерашний день. докуривает почти до фильтра, тушит о перила, бросает окурок в лужу. Школа встречает его запахом хлорки и чьей-то нервотрёпки. В раздевалке уже слышится привычный гул. — О, живой. А мы думали, ты уже в академ ушёл. — смеется фрама, вешая свою ветровку на крючок раздевалки. Сам недавно пришел. — Не дождётесь, — Лёха ухмыляется, но улыбка выходит вялой. Илья рядом поправляет волосы, смотрит внимательно. — Ты спал хоть? — Как убитый. — Кореш говорит спокойно. Без улыбки. — По тебе не скажешь. Лёха коротко смотрит на него. — По тебе тоже. Илья обижаться не умел. Просто пожимает плечами. Фрама ржёт, хлопает Лёху по плечу. Слишком сильно, как обычно. — Ладно, погнали. Первый урок история. Там эта… как её… с сиськами до колен. Она не любит, когда опаздывают. В классе уже шумно. Кто-то списывает, кто-то жуёт пиццу, кто-то прячется в телефоне под партой. Лёха идёт к своему месту. последний ряд, последняя парта. Садится. Нога на ногу. Окно. Гаражи. Там лучше. Но он всё равно здесь. На душе как-то спокойно. Впервые. Может, потому что выспался. Или потому что впервые за долгое время была тишина, без криков, без напряжения. Он просто лежал на своей кровати и ничего не ждал. Не боялся. Не трясся. Не злился. Просто лежал в тишине. И сейчас всё даже казалось нормальным. Родителей не видел со вчерашнего утра. Друзья рядом. История — норм, не напряжная. Историчка четкая, почти единственная из всех училок в их составе, хоть и сиськи у неё до колен. 10:20 Закончился третий урок. Алгебра. Сейчас большая перемена, потом английский. Получается, ебать какая большая перемена. Деревяшкин со своей не большой, но и не дурной компанией уже толпятся около мужского туалета на втором. Тут всегда кипишь, всегда громко. Протискиваются внутрь, видят знакомые лица. Сначала ещё один их главный кент, отбившийся от стаи. Горилла. Он, к сожалению, был в параллели, класс спортивный какой-то, Лёха не вникал, специальный, наверное. Он всегда смеялся, что для даунов. Но сам Данила мощный, накачанный, во всюда ходит. Бокс? Хорошо. Волейбол? Без проблем. Стулья потаскать в класс молоденькой англичанке? С радостью. Рядом с грозной, но одновременно доброй рожей Данилы стоял Костян. Плохой парень среди своих. Носит шапку, тупую шапку с заячьими ушами, но все привыкли. Он был мелкий, шумный, хохотливый, но при этом старше всех, в этом году школу оканчивает. Рядом ещё какие-то типы, ну ноунеймы по большей части. Они Лёхино внимание не привлекают, хоть он и общается в целом со всеми. Просто с кем-то больше, с кем-то меньше. — Деревяшкин, — Горилла кивает, оттеснив локтем какого-то мелкого. — Спишь на ходу? — Отдыхаю, — Лёха отвечает автоматом, но уголок губ всё же ползёт вверх. Фрама уже достал сигареты, протягивает пачку. Туалет набит под завязку, кто-то сидит на подоконнике, кто-то привалился к стене, кто-то просто топчется на месте, потому что больше некуда. Дым идёт в форточку, но запах всё равно разносится по коридору. Дежурные на этаже уже махнули рукой, бегать за каждым не набегаешься. Лёха берёт сигарету, две, одну между губ, другую в карман. прикуривает от зажигалки Сани. Первая затяжка как глоток кислорода. Не то чтобы воздух вокруг кончился, просто без никотина всё кажется слишком громким и слишком ярким. А с ним терпимо. — Слышали про Парадеева? — Горилла переводит взгляд с одного на другого, опираясь плечом о подоконник. — Его в основной состав взяли. Вместо меня. — Да ладно? — Костян поправляет свои дурацкие уши, усмехается. — Тебя, Гориллу, выперли? Из твоей же секции? — Не выперли. Заменили. — Данила не злится, говорит спокойно, даже с каким-то странным уважением. — Бегает он быстро, чё уж. Пластичный. И голова варит, не как у меня. — У тебя голова всегда варила, только в другую сторону, — вставляет Костян, и все вокруг негромко ржут, включая самого Гориллу. Лёха затягивается молча. Смотрит в окно. Дым уходит в форточку, смешивается с холодным воздухом. — А чё он вообще? — Фрама подаёт голос из угла, где пристроился на корточках. — Нормальный или пыжится? — Нормальный, — Даня пожимает плечами. — Я с ним поболтал на тренировке. Не выёбывается. Спросил, как ему технику улучшить. Представляешь? Он, который меня с состава выпер, спрашивает у меня совета. — Это он так, чтобы ты не расплакался, — хмыкает Костян, затягиваясь. — Может быть. — Данила не спорит, но в голосе нет и капли обиды. — Но говорил он вроде искренне. Не почувствовал подъёба. — Ну, Парадеев вообще такой, — говорит Илья, всё ещё стоя у стены с рюкзаком. — Он у нас на физре подошёл, спросил, как мяч правильно бить. Яцкевич сделал паузу, и снова продолжил. — Не потому что он типа крутой. А потому что ему реально интересно. Фрама хмыкает, стряхивает пепел. — А ты прям защищаешь его. — Не защищаю, — Илья чуть краснеет, но голос не сбавляет. — Просто говорю, какой он есть. Я с ним не общаюсь особо, но он всегда вежливый и всех слушает. Даже когда не согласен. Лёха слушает и молчит. Он выдыхает дым и чувствует, как внутри разгорается не то злость, не то острое, колючее неприятие. Илья говорит про Парадеева с уважением. Горилла с лёгкой завистью. Фрама просто пожимает плечами, но даже в его голосе нет того, что должно быть. Нет «он выскочка», нет «он лицемер». Только у Лёхи на языке вертится это слово. Маска. Маска. Маска. Но он молчит. Потому что если начать спорить — придётся объяснять. А объяснять — значит признавать. А признаваться в этом перед своими — последнее дело. Признаваться, что дело вообще не в маске. И не в лицемерии. А в том, что у Парадеева есть то, чего у него нет. Семья. Уважение. Какая-то нормальная, спокойная доброта, пусть даже и раздражающая. И тело. Рубашка на нём сидит так, будто её шили под него. Плечи. Спина. Руки, где мышцы спокойно перекатываются под кожей, когда он пишет или передаёт тетрадь. Всё собранное, уверенное, правильное. От этого чуть ли не тошнит. И девчонки на физре это тоже замечают, слишком громко, слишком открыто. И, если честно…не только девчонки. Лёха не смотрит. Конечно нет. Он просто отмечает. Как отмечают очевидные вещи. Чуть внимательнее, чем стоило бы. И смотрит на себя. На свои острые ключицы, которые выпирают из-под ворота кофты. На запястья, которые можно обхватить пальцами одной руки. На рёбра, которые прощупываются даже через футболку. Еда в горло не лезет уже который день, а если лезет просится обратно. Он привык. Он даже рад. Не надо быть толстым, как отец. Не надо занимать много места. Но когда он смотрит на Парадеева, на его широкую спину, на то, как спокойно и уверенно этот парень занимает пространство, внутри что-то скребёт. Не зависть. Нет. Он не завидует. Он просто... хочет быть таким. И ненавидит себя за это желание. И ненавидит Парадеева за то, что тот это желание вызывает. Но он молчит. Сжимает сигарету и молчит. — Ладно, вам виднее, — наконец выдавливает он нейтральное. Короткое. Безликое. Костян смотрит на него, прищуривается, но ничего не говорит. Фрама переводит взгляд с одного на другого и хмыкает, но лезть не лезет. — Ну а чё, — Данила разводит руками, будто подводя черту. — Мне он не враг. Посмотрим, как на поле покажет себя. Если сольёт игру, тогда и поговорим. Все смеются. Лёха тоже улыбается, криво, одними уголками губ. Докуривает сигарету, тушит о подоконник. Пепел летит вниз, на бетонный пол. Он смотрит в окно. Там опять эти гаражи. Мысленно он уже там. С сигаретой, без этих разговоров, без Парадеева, которого все почему-то считают нормальным пацаном. Но он здесь. И пока что никуда не денется. 10:40 После большой перемены английский. Кабинет на третьем этаже, у окна, которое не закрывается до конца. В классе пахнет мелом и постоянно холодно. До дрожи. Особенно Лёше. Особенно ему. Он заходит вместе со всеми. И это, вообще-то, событие. Лёха искренне не понимает, почему никто не аплодирует. Где овации? Где хоть какое-то признание? Он на английском не появлялся с начала года. Вообще. Учительница, наверное, уже забыла, как он выглядит. Хотя, если честно, многое она не потеряла — так он сам считал. Английский он смутно понимал, а говорить на нём ненавидел до зубного скрежета. Каждый раз, когда надо было открыть рот и выдавить из себя эти чужие, скользкие звуки, его накрывало глухое, тягучее унижение. Лучше молчать. Лучше делать вид, что тебя здесь нет. Но сегодня он почему-то решил явиться. Собственной персоной, какая честь! Может, потому что на душе спокойно. Может, потому что историчка его разморила. Может, просто не хотелось торчать в кабинке туалета одному. Или просто настроение хорошее. Но надолго ли. Фрама плюхается на своё место у стены, сразу утыкается в телефон, учительница ещё не вошла, можно. Илья садится рядом, достаёт тетрадь, ручку, пенал. Всё по фэншую, как всегда. Лёха занимает своё: последняя парта, третий ряд. Кидает рюкзак под ноги, откидывается на спинку. Входит Светлана Олеговна. Молодая ещё. С вечной усталостью в глазах и привычкой говорить так тихо, что людям волей-неволей приходилось замолкать и прислушиваться. Та самая, на которую Данила то ли глаз положил, то ли в очередной раз завозил. С Гориллой никогда не поймёшь. Сегодня он признаётся в любви, завтра оказывается, что это была шутка, а послезавтра выясняется, что шуткой была шутка. Но Светлана Олеговна и правда была симпатичной. Всегда аккуратная. Выглаженные брюки, короткий пиджак, бордовая рубашка. Ни складки, ни выбившейся пряди. И взгляд. Добрый, но при этом такой, что лишний раз пиздеть на уроке всё равно не хотелось. Будто прицел. Только не тот, который убивает. У неё вообще была своя методика. Никаких бесконечных лекций под диктовку. Главное, чтобы класс говорил сам. Поэтому уже на первой минуте урока: — Работаем в парах. Я рассаживаю. Класс оживает. Она проходит по рядам, тасует людей как карты. — Яцкевич с Ермолаевым. Королёва с Звягинцевым. Деревяшкин… Он поднимает голову. — …с Парадеевым. Кто-то тихо охнул. Лёша молчит. Учительница что-то говорит про командный дух и настрой, про то, чтобы сесть за ту парту у окна и работать по заданию на доске. Парадеев собирает вещи, переселяется. Садится на соседний стул. Голову не поворачивает. Лёша медленно поднимается, идёт к окну. Садится, отодвинувшись на полкорпуса. Сразу, будто говорит: «Мне противно. Ты воняешь». И зачем-то он начинает улавливать его запах. Какой-то одеколон, дорогой, сразу слышится. Пахнет резко, но не настойчиво. Свежо. Что-то вроде мяты и какой-то ягоды. Лёша не понимает, какой. Так. Стоп. Он что, сейчас серьёзно нюхает Парадеева? Горло дёрнулось от осознания. Лёша тут же решил, что это худший запах в его жизни. Хуже говна на новых кроссовках после мартовской прогулки. Как там говорят? Весна покажет, где кто срал. Хуже дохлой кошки в подъезде. Та, кстати, уже третий день валялась возле батареи. В общем, орган обоняния было решено временно отключить. Потому что ещё один вдох и его точно вывернет, прямо здесь. Запах был сладкий. Даже слишком. Слащавый. Точно такой же, как сам Парадеев. Фу.Лёша мысленно скривился. Педик. А потом сам же усмехнулся. Это ж надо. Сидит, определяет характер человека по одеколону. Еблан. Выдыхает. Руки на парту не кладёт. Смотрит в окно. Светлана Олеговна объясняет задание, диалог на тему «Free time», пять реплик на каждого. Потом рассказать перед классом. — Начинайте. Класс наполняется гулом. За их партой тишина. Парадеев пишет. Ровно, аккуратно, выводит каждую букву. Его подчерк похож на чертёж будто он не пишет, а строит. Лёша смотрит в окно, но уголком глаза всё равно это видит. Как ручка скользит по бумаге. Как строки ложатся одна под одну с одинаковыми отступами, с одинаковым наклоном. Будто у человека внутри линейка встроена. — Ты писать собираешься или так и будешь в стекло дышать? — картавый голос Парадеева, ровный, без подкола. Просто вопрос. Лёха не поворачивает голову. Смотрит в окно. Пару секунд тишины. — Завались. Парадеев не реагирует сразу. Скрипит стул. Он спокойно придвигается ближе к парте, будто ничего не произошло. — Задание надо делать, — говорит он всё тем же ровным тоном. Лёха усмехается. Коротко, без веселья. — Ты делай. Я тебе не мешаю. Парадеев не отвечает. Пишет дальше. Лёха сидел, глядя в окно. На голые тополя. На мутное небо. На одинаковые окна соседней панельки. Внутри была пустота и какое-то вялое раздражение. Не на Парадеева даже. На то, что его вообще заставляют здесь сидеть. Хотя нет. На Парадеева тоже. И кажется, только сейчас Лёша понял, что голос у него тоже бесячий. До мурашек. Эта картавость. Этот спокойный тон. Будто он самый правильный человек в классе. Самый воспитанный. Самый хороший. Ага. Верю. — What do you usually do in your free time? — Парадеев поворачивается к нему. Светло-зелёные глаза — спокойные, даже безмятежные. Деревяшкин усмехается. Криво, одними уголками губ. — I smoke. И ничего не делаю. Пауза. Парадеев не реагирует сразу. Только чуть наклоняет голову. — That's not a hobby. — Он говорит ровно. Без нажима. — Hobbies are usually enjoyable. Кореш морщится. Сам не знает чего, от взгляда Парадеева, голоса, запаха, или всего вместе. — Мне только курение и приносит удовольствие, — бросает он. — Ой, прошу прощения. Smoking. Глаза закатывает. Смотрит в сторону, будто весь этот разговор какая-то дешёвая постановка. Парадеев молчит. Пару секунд просто смотрит на него. Спокойно. Слишком спокойно. — You're acting funny. — Фак ю, Александр. Лёха не ждёт реакции. Отворачивается. Подбородок чуть вверх, взгляд в сторону, как будто ставит точку в разговоре. Парадеев только усмехается. Тихо. Слаще, чем должно быть. И зачем-то он это замечает. Через десять минут Светлана Олеговна хлопает в ладоши. — Так, время вышло. Кто начинает? Парадеев поднимает руку. Не резко. Спокойно. Почти автоматически. Учительница кивает. Лёша раздражённо выдыхает носом. Слишком быстро. Слишком уверенно. — Деревяшкин и Парадеев, прошу. Парадеев протягивает тетрадь. — Давай. Твои реплики я написал. Лёха смотрит на лист. Ровные строчки. Аккуратные. Как напечатано. — Ты серьёзно? Парадеев не отвечает сразу. Смотрит на него секунду. Потом чуть переводит взгляд в сторону, как будто уже заранее всё решил. — Она хочет, чтобы оба участвовали, — Парадеев говорит тихо. Но Кореш почему-то слышал хорошо, слишком хорошо. — Я прочитаю свои слова, ты свои. —Он секунду смотрит в тетрадь. Потом на Деревяшкина. Пауза. — Не переживай. Я тебе придумал другое хобби. Он чуть двигает тетрадь ближе к Лёше. Не навязывает. Просто ставит между ними. Лёха резко поднимает взгляд. Секунду молчит. Пальцы сжимаются на парте. — Давай сюда. Он подвигает тетрадь к себе, берет в руки, сжимает пальцами края бумаги. Парадеев не спорит. Просто отдаёт тетрадь. Кореш смотрит на строчки. Его бесит каждая. Не текст, сама бумага. То, как ровно это написано. Как будто Парадеев сидел и старался, вымерял миллиметры, чтобы буквы стояли как солдаты. Чтобы всё было красиво. Чтобы учительница похвалила. — Ну? — Светлана Олеговна смотрит на них с улыбкой. Лёша сглатывает. Начинает читать. Глухо, сбивчиво, проглатывая окончания, коверкая звуки, которые он ненавидит всем своим существом. Слова чужие. Реплики чужие. Голос не свой. «Ин май фрэ тайм ай рид букс». Буквально так это и звучит. Позорно, нелепо. Смысл доходит уже потом. Боже, этот тупой Парадеев серьёзно написал хобби про чтение книг? Ему? Неужели на что-то более креативное мозгов не хватило? Хотя откуда им там взяться, ему лишь бы мышцы водой заливать. Парадеев читает свои строки, плавно, с нормальным произношением, с паузами в нужных местах. У него это звучит по другому. Красиво, аккуратно, будто мурлыканье. Когда они заканчивают, Светлана Олеговна кивает. — Хорошо. Молодцы. Лёха бросает тетрадь обратно на парту. Смотрит в окно. Ровные строчки. Аккуратные буквы. Вымеренные миллиметры перед каждой «а» и каждой «б». Внутри острое, колкое. Он не может объяснить, почему его так бесит чужой подчерк. Но бесит. Бесит. Бесит. Но всё кончилось. Слава богу. Кореш уже выдыхает, тянется к вещам, мысленно уже на своей последней парте. там, где можно просто исчезнуть из поля зрения. Без него. Не тут-то было. Он даже не успевает сдвинуться с места, как Светлана Олеговна бросает: — Пересаживаться не надо. Сидите до конца урока. Сказано спокойно. Обычным голосом. Деревяшкин замирает. Пальцы на рюкзаке чуть сжимаются сильнее. Вот же. Он откидывается обратно на стул, медленно, будто с усилием. Воздух в классе вдруг становится плотнее. Слишком. Рядом Парадеев просто сидит. Слишком близко. Лёха смотрит в сторону, в окно, в парты, куда угодно, лишь бы не туда. И всё равно цепляет его краем взгляда. И от этого только хуже. Он резко выдыхает носом. Телефон на парте тихо вибрирует, Лёша даже не смотрит, кто это. Просто фиксирует: раздражает всё. У Лёши только один враг. Один источник проблем. И он сейчас сидит рядом. Пишет что-то в свою тупорылую тетрадь. Своим тупорылым идеальным подчерком.