Добрых не бывает. А злых — не должно

Дворы тянулись бесконечно, темные, унылые, с редкими фонарями, которые то горели, то гасли, будто у них тоже была депрессия. Компания двигалась медленно, разбившись на группки, как стая, которая постепенно теряет интерес к совместной охоте. Горилла и Костя шли впереди, активно жестикулируя и споря о чём-то своём. Данила размахивал руками так, будто пытался сбить невидимого врага, а Костян периодически вставлял такие комментарии, что даже идущий сзади Лёха ухмылялся в воротник. Фрама с Ильёй шли в центре, обсуждая какой-то новый клип, который выкатили ночью. Яцкевич что-то увлечённо рассказывал про режиссуру, а Саня делал вид, что слушает. Было видно, он уже давно в своих мыслях, о чем то говорит сам с собой, но точно не с Ильей. иногда поддакивал в нужных местах, хотя в душе наверняка хотел забиться в угол и просто смотреть в потолок. Кореш плёлся сзади всех. Руки в карманах, где болталась пустая пачка из под сигарет. Внутри ещё теплилось то самое чувство, лёгкое, почти забытое, которое он испытал в сквере, когда они сидели на лавке, пили чай у Нины Николаевны и смеялись над глупостями. Тогда, на качелях, воздух казался чище, а вечер бесконечным. Лёша даже почти забыл про усталость. Почти забыл, что его ждёт дом. Почти забыл про Парадеева. Но Парадеев был здесь. Шёл где-то между Фрамой и Гориллой, не прибиваясь ни к кому конкретно. Просто был. Как бельмо на глазу. Компания постепенно таяла, и с каждым уходящим Лёха чувствовал, как то лёгкое, почти тёплое чувство, что было в сквере и у стадиона, начинает уходить. Выветриваться, оставляя только осеннюю сырость и глухую усталость. Горилла, Костя, Илья, все расходились постепенно, по одному. Сначала Данила свернул к гаражам, махнул на прощание рукой, сказал что-то про завтрашнюю тренировку. Потом Костя с Ильёй пошли прямо к остановке, перекидываясь шутками, и их голоса ещё долго звучали в темноте, пока не стихли за поворотом. Фрама задержался дольше всех. Постоял, глянул на телефон, поморщился от маминых сообщений. Потом хлопнул Лёху по плечу, что тот пошатнулся, и сказал: "Ну, бывай". И ушёл через дворы, быстро, размашисто, оставив Лёху одного. Почти одного. Потому что Парадеев стоял в двух шагах и не уходил. Деревяшкин не оборачивался. Стоял, смотрел куда-то в землю, в сухие листья у бордюра. Тишина повисла странная, не тяжёлая, но какая-то слишком плотная. Он чувствовал Парадеева спиной, и это чувство раздражало. Бесило своим спокойствием, своей неподвижностью. Ну чего он ждёт? Чего уставился? — Ну чё, — сказал Лёша, не поворачивая головы. Голос ленивый, с лёгкой хрипотцой. — Стоим, да? — Я жду, — ответил Парадеев. Спокойно. Без эмоций. Будто разговор с Лёхой для него обычное дело, а не пытка. — Чего? Бомжа, который попросит закурить? — смеется Лёша. — Тебя. Кореш замер. Внутри что-то дёрнулось, неприятно и остро, как будто он проглотил кусок стекла. — Меня? — наконец повернулся к Саше тот. И в голосе прорезалась та самая колючая, едкая насмешка, которая была его второй кожей. — ждёшь, что я тебя до подъезда провожу? Мне, знаешь, неловко. Я не из этих. Парадеев не повелся. Не улыбнулся даже. Просто переступил с ноги на ногу, посмотрел куда-то вниз, на асфальт. — Нет, — сказал он. — Просто я в ту же сторону. И решил, что не хочу идти один. Парадеев сделал паузу, поднимая взгляд на Лёху. — Если тебе не принципиально. Кореш усмехнулся. криво, одними уголками губ. — Мне принципиально. Но я не буду ради тебя маршрут менять. Я тоже туда. Он шагнул вперёд, не оглядываясь. Парадеев двинулся следом, на полшага позади, не обгоняя. Они шли молча. Тишина была странной. Не той, когда люди просто молчат, а той, когда молчание начинает давить, заполнять собой всё пространство. Лёша чувствовал её кожей, она липла к нему, как мокрая одежда, как жвачка на зубах. Он слышал шаги Саши за спиной, ровные, спокойные. Без суеты. Без попытки догнать или обогнать. Просто шаги человека, который идёт в ту же сторону. И эти шаги почему-то действовали на нервы больше, чем если бы Парадеев начал говорить. Потому что, блять, когда молчат, непонятно, чего ждать. Они прошли мимо старого гастронома, закрытого на ночь. Мимо детской площадки, где качели скрипели от ветра, ржаво и протяжно, будто жаловались на свою старость. Мимо тех самых гаражий, где он обычно сидел с сигаретой, смотрел на небо и думал о том, как же всё заебало. За забором мелькнул чей-то силуэт, может, собака, может, человек. Лёха не стал вглядываться. Ему было всё равно. Он чувствовал, как напряжение внутри начинает перерастать в тупую, глухую усталость. День был слишком длинным. Слишком. Они вышли на более широкую улицу. Здесь было светлее, фонари горели ровно, без миганий, и редкие машины проезжали мимо, шурша шинами по сухому асфальту. Деревяшкин украдкой покосился на Парадеева. Тот шёл, чуть опустив голову, смотрел под ноги. Лицо спокойное, без напряжения, без улыбки. Просто лицо человека, который идёт домой. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Где-то урна заскрипела. И тишина снова накрыла их, как покрывало. Лёша шёл и считал шаги. Один, два, три. Мимо дома с выбитой дверью. Мимо лавочки, на которой кто-то оставил пустую бутылку из под Балтики. Мимо дерева, где кто-то написал на коре "Здесь был..." и дальше неразборчиво. Похуй. Но он чувствовал, как внутри что-то меняется. Эта тишина, это присутствие рядом, они делали своё дело. Давили, выкручивали, заставляли думать о том, о чём думать не хотелось. Что-то внутри не давало ему покоя. Какое-то предчувствие. Они дошли до знакомого дома. Десятиэтажка, облезлая, с разбитым стеклом на первом этаже. Кореш остановился, не глядя на Парадеева, и полез в карман за ключами. Саня тоже остановился. — Ты здесь живёшь? — спросил он, разглядывая чужую спину. — Не видно? — огрызнулся Лёха, шурша по карманам. Ключи, как назло, провалились куда-то в самый низ. — Вижу, — Саша усмехнулся и кивнул куда-то в сторону соседних домов. — Я, получается, тоже недалеко. Он поднял руку, показывая на девятиэтажку через детскую площадку. — Вон там. Лёха проследил взглядом. Да ебаный рот. Вот тебе сюрприз. Он наконец выудил ключи, покрутил их между пальцами и криво усмехнулся. — Вот везение, да? Теперь тебе мою рожу еще и во дворе видеть. Парадеев только тихо хмыкнул. Стоял, смотрел на него, и в этом взгляде было что-то странное, не навязчивое, но внимательное. — Переживу. И почему-то не уходил. Лёша отвернулся к двери и недовольно сморщился. Только Парадеева ему для полного счастья не хватало. В этой райской обители, мать её. Он уже поднёс ключ к домофону, когда за спиной раздалось — Подожди. Он закатил глаза, шумно выдохнул и обернулся через плечо. — Чего ещё? — Как тебя зовут? Лёха замер, прищурился. — В смысле? — спросил он. — Ты чё, серьёзно щас? — Ты не представился, — Серьезно говорил Александр. Будто не сидел с ним в одном классе. Будто не слышал его имя по сто раз от учителей. — По-нормальному. Лёня хмыкнул. «По-нормальному» — Тебе это вряд ли пригодится. Мы же не друзья, Парадеев. — Может, и нет, — Саша усмехнулся куда-то себе под ноги. — Всё равно так правильнее. «Правильнее». — Лёха, — выпалил он, уже открывая дверь. — Зови Лёхой, раз уж так приспичило. Он шагнул в подъезд. Дверь уже закрывалась, противно скрипя и отрезая улицу вместе со всеми звуками. И всё же, уже почти перед самым хлопком, до него долетел спокойный, чуть хриплый голос. — Спокойной ночи, Лёша. Хлоп. Лёха застыл перед лифтом. Сука. Он медленно поднял глаза на облупленный потолок. Просто сука. Лифт приехал не сразу. Как всегда. Где-то наверху скрипнуло, зажужжало, потом старые двери с лязгом разъехались в стороны. Деревяшкин зашёл внутрь, нажал кнопку десятого этажа и прислонился затылком к холодной стенке. Лифт дёрнулся. Спокойной ночи. Блять. Ну вот зачем? Он раздражённо потёр лицо ладонью. Серьёзно. Зачем? Они не друзья. Не кореша. Даже не приятели. Полгода сидят в одном классе, а разговаривать начали только сегодня. И то не по своей воле. А этот стоит, спрашивает имя, желает спокойной ночи, будто так и надо. Будто они лет с пяти вместе в песочнице куличи лепили. «Всё равно так правильнее». Лёша усмехнулся. Правильнее. Конечно. У Парадеева всё правильное. Имена запомнить — правильно. Спокойной ночи пожелать — правильно. Только почему ему не похуй? Почему вообще не похуй? Лифт снова дёрнулся. Лёха посмотрел на своё отражение в металлической двери. Уставшее, помятое, с синяками под глазами. Да потому что ты долбоёб. Лифт наконец дополз до последнего этажа, двери открылись с таким же металлическим стоном, как и закрылись. Он вышел в коридор подъезда. Пахло здесь краской и чьей-то жареной картошкой, соседи ужинают. Снова тихо. Он подошёл к двери, посмотрел на ключи, вставил в замок. Повернул. Замок щёлкнул, и Лёха толкнул дверь. Оказался внутри. И сразу понял. тишина закончилась. Свет в глубине квартиры горел. Значит, дома. Запах спирта ударил сразу, значит, пьяные. Лёша застыл на пороге, не снимая кроссовок. Внутри всё сжалось. Спокойствие, которое ещё держалось от этого дня и вечера, просто оборвалось. Он это место знал. Этот запах знал. И что сейчас будет — тоже. — Явился, — голос отца раздался из кухни. Глухой, пьяный, с той интонацией, от которой Лёхе хотелось развернуться и уйти обратно в лифт. На улицу. К Парадееву. Куда угодно, лишь бы не слышать этот голос. — Он пришёл, — мамин голос, тихий, нервный, будто она пыталась его успокоить. Или себя. — Богдан, он пришёл, давай... — Завали, — рявкнул отец. И что-то упало. Стекло. Чашка. Тарелка. Лёша не знал, он не видел. Он стоял в коридоре, глядя на полуоткрытую дверь в кухню, и внутри всё кричало: "Уходи. Просто уходи. Отворачивайся и уходи". Но он не мог. Ноги приросли к полу. Шаги. Тяжёлые, нетвёрдые. Отец вышел из кухни, пошатываясь. В руке бутылка. В глазах то самое, что Кореш видел сотни раз. — Где шатался? — спросил отец, останавливаясь в двух шагах. От него разило перегаром так, что Лёня почти закашлялся. — С друзьями, — ответил он ровно. Тихим голосом. Слишком спокойным для того, что творилось внутри. — Друзьями, — передразнил отец, пьяно усмехаясь. — А уроки? Тебе в школу завтра, а ты по дворам шляешься. Как обычно, да? Двоечник ебаный. Весь в мать. — Бодя.. — голос матери донёсся из кухни, но он был слабым, почти неживым. — Бодь, перестань. — Завали, сказал, — отец даже не обернулся. Он смотрел на Лёшу. — Ты где был, я спрашиваю? — На стадионе. — На стадионе, — хмыкнул отец, качнулся. Бутылка в руке качнулась следом. — Посмотри на кого ты похож, как собака побитая. Он засмеялся. Громко, отрывисто, будто только что сказал что-то смешное. Лёха молчал. Смотрел в пол. На старый линолеум, пошарпанный, с царапинами. — Я с тобой разговариваю! — отец шагнул вперёд. Лёха вжал лопатки в дверь. Пальцы онемели. В висках застучало так сильно, что на секунду заглушило всё остальное. Он даже не смотрел на него. Смотрел куда-то мимо. В старый выключатель. В обои, пожелтевшие возле косяка. В собственные кроссовки, так и не снятые. Лишь бы не в глаза. Лишь бы не сейчас. Из кухни доносился мамин голос. Тихий, рваный. Что-то про пора спать. Про то, что хватит. Про то, что поздно уже. Будто это поможет. Отец снова что-то говорил. Громко. Про школу. Про то, что сын растёт дармоедом. Про деньги. Про мать. Обычный набор. Можно было даже не слушать. Всё это он слышал уже столько раз, что мог бы сам за него закончить. И почему-то именно сейчас, среди перегара, криков и звона посуды, в голове всплыл спокойный, чуть хриплый голос. «Спокойной ночи, Лёша». Он зажмурился на секунду. Да заткнись ты. Хоть ты заткнись. Какая тут блять спокойная ночь. Отец шагнул ближе. Лёха вжался спиной в дверь, чувствуя, как холод металла проникает сквозь куртку. Бутылка в руке отца качнулась, и он машинально сжался, готовый к тому, что сейчас она полетит в стену. Или в него. — Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? — отец навис над ним, перекрывая свет из коридора. От него разило дешёвым пойлом и злостью, которая копилась весь день. Или всю жизнь. — Ты, сука, хоть раз задумывался, сколько я на тебя трачу? А ты по дворам шляешься, с этими... — он махнул рукой в сторону двери, — с ублюдками своими. — Они не ублюдки, — тихо сказал Деревяшкин младший. Сказал, и тут же пожалел. Отец замер. Глаза сузились, и в них мелькнуло то самое — опасное, знакомое до дрожи. — Что ты сказал? Лёша промолчал. Зачем он вообще открыл рот? Глупо. Тупое, бесполезное упрямство. Отец шагнул ещё ближе. Теперь Лёня чувствовал его дыхание, мутное, тяжёлое. — Мать твоя, — голос стал тише, но от этого только страшнее, — всю жизнь на тебя кладёт, а ты? Ты как вырос? Как сорняк. Ни ума, ни благодарности. — Богдан, — мамин голос из кухни, дрожащий, она стояла в проходе, но будто боялась выйти. — Перестань. Лёша, иди в комнату, дай отцу... — Заткнись, — рявкнул отец, даже не обернувшись. — Я с сыном разговариваю. Он схватил Лёху за плечо. Пальцы впились в ключицу так, что Лёша стиснул зубы, но не застонал. Не даст он ему этой слабости. Не даст. — Смотри на меня, когда я с тобой говорю. Лёха поднял глаза. Смотреть было противно. В эти бухие, красные глаза, где плескалась злость и ничего больше. — Я тебя спрашиваю, — отец сжал сильнее. — Ты хоть понимаешь, какой ты никчёмный? Лёха молчал. Он дёрнул Лёшу за плечо, тот пошатнулся, ударился спиной о дверной косяк. Болезненно, но терпимо. Мать на кухне что-то сказала, искажённо, срываясь на плач. — Заткнись, сказал! — заорал тот в сторону матери. А потом он развернулся обратно к Корешу. И в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего у Лёхи внутри всё оборвалось. Он не успел сжаться. Не успел закрыться. Кулак врезался в скулу, и мир на секунду стал белым. Лёша ударился затылком о дверь, перед глазами вспыхнули звёзды, а в ушах зазвенело так громко, что голос отца доносился будто из-под воды. — Будешь знать, как перечить! — отец стоял над ним, тяжело дыша. — Я тебя научу уважать, сука! Ноги пошатнулись, но держали. Лёха прижал руку к лицу. Челюсть ныла, во рту появился металлический привкус. Он не плакал. Он просто стоял, прижавшись спиной к двери, и ждал, когда это закончится. Отец поднял руку, готовясь ударить снова. — Богдан! — мамин голос, резкий, почти истеричный. Она выбежала из кухни, встала между ними. — Хватит! Ты что делаешь?! — Уйди, — процедил он сквозь зубы, но руку опустил. — Уйди, я сказал. — Нет! — мать не отступила. Её руки дрожали, но она стояла. — Не трогай его. Отец смотрел на неё несколько секунд. В глазах всё ещё кипела злость, но он шагнул назад. Покачнулся. Схватился за стену. — Уберешь его с глаз моих, — сказал он, пьяно, но с каким-то странным спокойствием. — Чтобы я его до утра не видел. А ты, — он повернулся к матери, — ты ещё у меня получишь. Он развернулся и пошёл на кухню. Грохнул бутылкой по столу. Потом что-то звякнуло, и стало тихо. Мать стояла перед Лёшей. Дышала неровно. — Лёшенька, — тихо сказала она, протягивая руку к его лицу. — Дай посмотреть... — Нормально, — сказал он, отворачиваясь. — Всё нормально. Я в комнату. Он шагнул в сторону, но мать не отпускала его взгляда. — Я сейчас, я воды принесу, — сказала она. — Ты посиди, я... — Мам, — Лёха остановился в дверях комнаты. Не обернулся. — Всё хорошо. Я просто спать. Завтра школа. Он закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Спустился на пол. Прижал колени к груди. В висках пульсировало. Скула горела. Во рту был вкус крови. Он сидел на полу ещё какое-то время. Не двигался. Только дышал. Медленно. Сбивчиво. Лёня облизал губы. Нижняя была разбита, но не сильно. Он не смотрел в зеркало, не хотел знать, как это выглядит. Всё равно завтра будет синяк. Всё равно придётся что-то врать. Или ничего не говорить. Просто надеть худак поглубже и надеяться, что никто не заметит. Или сделает вид, что не заметил. Он сжал пальцы в кулак, разжал. Потом снова сжал. В груди было пусто. Не больно, нет. Просто пусто. Как будто оттуда всё выкачали. Все те тёплые, почти забытые чувства, что были сегодня вечером, на качелях, у ларька, на стадионе, они растворились, оставив только эту дыру внутри. Он закрыл глаза. И почему-то стало так жалко себя, что аж тошно. По-детски. Глупо. Не за синяк. Не за сигареты. Даже не за то, что отец мудак. А за тот час на качелях. За чай. За смех. За то, что он, придурок, опять поверил. Поверил, что можно просто посидеть с друзьями, поржать, а потом прийти домой и ничего не случится Дурак. Он сидел на полу, прислонившись затылком к двери, и слушал. Отец опять орал. Мать что-то отвечала. Тихо. Срывалась. Потом снова его голос. Глухой, пьяный. Будто из соседней квартиры. Будто это вообще не с ним происходит. Хотя с ним. Конечно, с ним. Деревяшкин сидел, смотрел в темноту и думал только об одном. Курить. Так сильно, что аж челюсть сводило. Он сунул руку в карман куртки. Нащупал пачку. Вытащил. Пустая. Точно. Последнюю он добил ещё утром. Он тупо смотрел на смятый картон в руке. Потом раскрыл. Заглянул внутрь. Будто сигарета могла там появиться от жалости. Хуй. Смял пачку ещё сильнее и бросил её в угол. Она ударилась о стену и упала на пол, смятая, бесполезная. И стало тихо. Мать за стеной не плакала. Или плакала, но он не слышал. Отец на кухне не орал. Не бил посуду. Просто ходил, тяжело, нетвёрдо, что-то бормотал себе под нос. Потом хлопнула дверь спальни, и всё стихло. Лёха сидел на полу и смотрел перед собой. На старый шкаф, дверца которого не закрывалась до конца. На стул, где висела куртка. На окно, за которым мигал жёлтый фонарь. Мигал. Опять мигает. Он поднялся. Медленно, с трудом, опираясь рукой о стену. Колени затекли, спина ныла. Встал, пошёл к кровати, упал на неё лицом в подушку. Не раздеваясь. Даже куртку не стянул. Подушка пахла старым порошком и пылью. Лёха сжал её руками, прижал к лицу, замер. Хотелось заорать. Или зарыдать. Или разбить что-нибудь. Но сил не было. Только пустота. И тоска. И это чувство, не «хорошо», не «плохо», а что-то среднее, вязкое, от которого хотелось просто перестать существовать. Он перевернулся на спину, уставился в потолок. В трещину, что шла от угла к лампе. Считал. Раз, два, три. Десять, двадцать, пятьдесят. Не помогало. Где-то там, далеко, в той жизни, которая была два часа назад, он смеялся. Сидел на качелях, пил чай, смотрел на уходящих друзей. Чувствовал, что мир не такой уж дерьмовый. Что можно дышать, не сжимаясь в комок от страха. А теперь он здесь. В этой комнате, с этой болью, с этой пустотой. Лёха закрыл глаза. Спать не хотелось. Но организм требовал. Требовал отдыха, забытья, провала в темноту, где нет отца, нет криков, нет этой боли. Он натянул одеяло до подбородка, сжался в комок на боку. Как в детстве, когда он думал, что если свернуться калачиком, то никто не тронет. Тогда это не помогало. И сейчас не помогает. За стеной снова всхлипнула мать. Тихо, надрывно, привычно. Лёха зажмурился, вжался лицом в подушку. Не слышать. Пожалуйста, не слышать. Хороший вечер. Тёплый, почти забытый. А теперь обычный. Как всегда. Лёха сжал подушку, стиснул зубы, зажмурился. И провалился в сон. Тяжёлый, рваный, как всегда. Без снов. Без надежды. Только тьма. И тишина. И где-то глубоко внутри память о том, как пахнет чай с бергамотом. И как ветер качает качели. И как можно смеяться, не думая о том, что ждёт за дверью. Спокойной ночи, Лёша. Он заснул. А за окном всё мигал жёлтый фонарь. 7:24 Утренний свет залил комнату лучами. Лёха поморщился. Открыл глаза и сразу понял, что спал в одежде. Джинсы впились в поясницу, худак сбился где то под боком, куртка валялась на полу, сброшенная во сне. Тело ломило, как после долгой дороги в маршрутке, а голова была тяжёлой, будто налитой бетоном. Он сел на кровать, проморгался. Скула отозвалась резкой, пульсирующей болью, за ночь синяк расцвёл во всю красу. Лёша потрогал его пальцами, вздрогнул. Горячо. Распухло. Встал, пошёл в ванную. Не глядя в зеркало. сначала вода. Включил кран, набрал в ладони ледяную, приложил к лицу. Скула заныла сильнее. Он стиснул зубы, попытался умыться, но вода только раздражала, и он быстро плюнул на это дело, просто сунув голову под кран. Постоял так минуту, чувствуя, как холод стекает по лицу, по шее, под ворот толстовки. Потом всё-таки поднял голову и посмотрел в зеркало. Синяк расползся по скуле, полез под глаз, синий, с фиолетовым отливом, как гнилое яблоко. Губа была разбита, но за ночь затянулась, только корочка осталась. Лёха усмехнулся своему отражению. Хуёво выглядит. Под стать тому, что внутри. Стянул грязный худак вместе с футболкой под ним, швырнул в стиралку. Натянул чистую футболку, ту, что висела на сушилке. Мятая, как из жопы. В целом, похуй. Вышел из ванной, прошёл в комнату. Телефон на тумбочке молчал. Кореш взял его, посмотрел на экран. Ничего. Сел на кровать, уставился на телефон в руке. Внутри всё ещё было пусто, но где-то на дне, под этой пустотой, закипало. Хотелось кому-то сказать. Или не сказать, а просто знать, что есть кто-то, кто... Лёха сам не знал что. Просто чувствовать, что он не один. Он разблокировал телефон. Нашёл Фраму в контактах. Задумался на секунду. Потом набрал:

Вы:

ты как?

Отправил. И тут же усмехнулся. Тупое сообщение. Но порой заменяло тысячи слов. Через минуту пришёл ответ: Саня фермер: Живой. Ты? Лёня смотрел на экран. Пальцы застыли над клавиатурой.

Черновик:

плохо

Потом подумал, стёр. Написал снова:

Вы:

хуёво. встретимся у гаражей?

Саня фермер: Через полчаса. Спизжу маме, что в школу пошёл Лёха выдохнул. Не облегчение, но близко. Он не один. Он убрал телефон в карман, натянул куртку и вышел из комнаты. На кухне было пусто, мать уже ушла на работу, отец спал пьяным сном в спальне, за дверью слышалось тяжёлое, прерывистое дыхание. Лёха даже не заглянул туда. Просто обулся, взял ключи и вышел из дома. Дверь захлопнулась за ним, отрезая запах перегара и вчерашнюю боль. Двор встретил его холодным воздухом. Листья шуршали под ногами, ветер гнал их по асфальту, собирал в кучи у бордюров. Где-то вдалеке хлопнула дверь подъезда, кто-то выгуливал собаку, но Деревяшкин не смотрел. Он шёл, засунув руки в карманы, и чувствовал, как внутри разрастается это тупое, глухое желание закурить. Забить лёгкие дымом и просто выдохнуть. И не думать ни о чём. По пути свернул в Пятёрочку. Внутри пахло хлебом и дешёвой бытовой химией. У кассы стоял Ванька — знакомый парень с района, с которым они лазили по стройкам ещё в седьмом классе. Правда сам Ванек тогда был в девятом или десятом, но в компанию вписывался на ура. Увидел Лёху, усмехнулся, оторвался от телефона. — О, Лёха. Тебя в школу не пускают? — Тебя пускают, — лениво огрызнулся Кореш, подходя. Ванька покосился на напарницу за соседней кассой, та была занята с покупательницей, которая пересчитывала мелочь. Быстро сунул руку под прилавок, вытащил пачку «Кэмел», швырнул на пластик. — Держи. Только не спали. — Да понял, — Лёха кинул мятые купюры, сунул пачку в карман. — Спасибо. — Бывай. Он вышел из магазина и сразу достал сигарету. Зажигалку выудил из другого кармана, прикурил. Первая затяжка как глоток воздуха, которого не хватало всё утро. Вкус табака и горечи, тепло в лёгких. Лёгкое головокружение от голода и никотина. Руки чуть дрожали. Лёша сжал их в кулаки, потом разжал. Пошёл дальше, куря, глядя на дым, который таял в воздухе. Мимо тех же дворов, тех же подъездов, тех же голых деревьев. Он думал о вчерашнем вечере. Как они сидели на качелях. Как пили чай у Нины Николаевны. Как смеялись над глупостями. Тогда всё казалось правильным. Тёплым. Как в детстве. А потом он пришёл домой. Он выдохнул дым и отогнал мысли. Не сейчас. Сейчас он идёт к гаражам. Там легче, всегда легче. И он не понимал почему. У гаражей было пусто. Ржавые ворота, облупленные стены, запах бензина и сырости. Деревяшкин сел на бетонную плиту, затянулся ещё раз. Смотрел на свои кроссовки, на старые следы на бетоне, на окурки, которые валялись в щелях между плитами. Он ждал. Не думал ни о чём конкретном, просто ждал. В голове было пусто, и это было хорошо. Ни отца, ни криков, ни скулы, которая пульсировала в такт дыханию. Только дым и тишина. Фрама пришёл через пятнадцать минут. Лёха услышал его шаги, шаркающие, размашистые, свои. Не обернулся. Просто подвинулся, освобождая место. Санек сел рядом. Ни слова. Достал свою пачку, закурил. Молчал. Они сидели так минут пять, глядя на небо. Дым уходил в воздух. Тишина была плотной, но не давящей. — Ну, — наконец сказал Фрама, стряхивая пепел. — Рассказывай. Лёха молчал. Смотрел на дым, на свои пальцы, сжимающие сигарету. Не знал, с чего начать. С того, как было хорошо? Или с того, как всё стало плохо? Он затянулся глубоко, задержал дым в лёгких, выдохнул. — Вчера все было хорошо, — сказал он. Медленно, с ленцой, как будто пробовал слова на вкус. — По-настоящему хорошо. Как в детстве, когда ещё не знаешь, что вокруг всё говно. Саня молчал. Сидел рядом, курил, смотрел вперёд. Не перебивал. — Мы сидели на качелях, — продолжил Кореш. — Шутили, смеялись, тупо, по-ребячески. Но.. мне так тепло было, как давно не было. Потом стадион, Горилла, Костян.. все как всегда вроде.. но вот тепло мне было. Он усмехнулся, криво, одними уголками губ. — А потом я пришёл домой. Фрама напрягся, но не подал вида. Только рука с сигаретой замерла на мгновение. — И всё началось, — сказал Лёша глухо. — Отец снова был пьяный. Мать плакала. Он орал на меня, что я никчёмный, что я дармоед, что весь в мать. Потом схватил, ударил. Он усмехнулся, горько и зло. — Я даже не упал. Просто стоял и ждал, когда кончится. Как всегда. Как все остальные разы. Он замолчал. Смотрел на окурок в руке. Тот вывалился, сам, пальцы не слушались. — Я уже привык. Я столько раз это видел, что мог бы сценарий написать. А вчера... вчера я поверил, опять, что есть выход. Что может быть по-другому. А его нет. Ничего нет. Саша докурил, затушил бычок о бетон. Посидел ещё. Прошел взглядом по его лицу, по пестрой отметке на щеке. — Больно? Лёха дёрнул плечом. — Ну... не приятно, — усмехнулся он. Фрама кивнул. Помолчал. — А мать? — Мать плакала. Как всегда. Встала между нами, — Лёня говорил тихо, будто боялся, что его кто-то услышит, даже Ермолаев. — Она каждый раз встаёт. Пауза. Нога застреслась в нервной пляска, голос стал резже. — Да была бы, блять, разница. В следующий раз все равно отхвачу с добавкой. Да и она тоже. Он замолчал. Закусил губу, и без того натерпевшуюся. — Я так устал, — сказал Лёша тихо, почти без голоса. — Пиздец как устал. Фрама закурил новую сигарету. Протянул пачку Лёхе. Тот покачал головой, у него своя была. Фрама кивнул. Затянулся. Посидел. Потом выдохнул. — Я знаю. Он не смотрел на Кореша. Смотрел вперёд, на гаражи, на улицу, на пространство. — Я не скажу тебе, что всё будет хорошо, — сказал он спокойно. — Потому что я не знаю. И ты не знаешь. И никто не знает. — Саня сделал паузу, посмотрел на Леху. Глаза голубые, глубокие, родные до боли. — Но я знаю, что ты не он. И что ты это ты. И ты справишься, потому что у тебя нет выбора. Но у тебя есть я. Илюха. Пацаны. Мы. И если что мы рядом. Всегда. Даже если ты сам этого не хочешь. Лёха смотрел на него. Долго. Внутри что-то дрогнуло. Не надежда, он бы за такое слово сам себе врезал. Что-то теплое, живое ..Благодарность. Хоть что-то эта ебучая Вселенная ему отсыпала. Кентов. Самых лучших, о каких он только мог мечтать. И он, наверное, и правда готов мириться со всем дерьмом ради этого. Ради них. — Спасибо, — сказал Лёша тихо. — За то, что пришёл. За то, что слушал. — Завали, — усмехнулся Фрама, отворачиваясь. — Ты же кореш. Лёха усмехнулся в ответ. Криво, но почти тепло. Они посидели ещё немного, глядя на небо. Дым поднимался вверх, таял, смешиваясь с осенней прохладой. Потом Фрама докурил, зевнул. Посмотрел на телефон. — Я, может, еще на уроки успею. А то наш Илюша мне уже проклятья пишет. Он встал, отряхнул джинсы. Посмотрел на Лёху сверху вниз. — Ты как? — Я в порядке, — сказал Лёха. Он не врал. Ему не было хорошо, но он был в порядке. — На школу сил нет, отдувайтесь там за меня. Фрама кивнул. Развернулся, пошёл, засунув руки в карманы. — Не раскисай, — сказал он, не оборачиваясь. — Если чё пиши. Я отвечу. — Ага, — Кореш улыбался. Он знал, что Фрама ответит. Его фигура быстро растворилась за гаражами. Остался только шорох листьев, и снова стало тихо. Лёха остался один. Скурил сигарету, еще одну, напоследок. Посмотрел на пачку, которую купил утром, почти полная. Хорошо. Он встал, пошёл к дому. В квартире было тихо. Отец ещё спал, мать была на работе. Лёня прошёл в свою комнату, скинул куртку, упал на кровать. Не раздеваясь. Просто лёг на спину, уставился в потолок. В трещину, что шла от угла к лампе. Такая же как и вчера, как и всю его жизнь. Стабильность. Внутри не было пустоты. Была усталость, была боль, была злость. Но не пустота. Он выговорил это. Саня услышал. И этого было пиздец как достаточно. Сопли ему не нужны. Лёша закрыл глаза. Завтра суббота. Не надо никуда идти. Можно просто лежать. Он снова уснул, чувствуя, как в груди пульсирует что-то тёплое. Просто жизнь.