Добрых не бывает. А злых — не должно

Оставшиеся двадцать минут тянулись как резина. Лёша сидел, отодвинувшись на максимальное расстояние, и смотрел в окно. Не на гаражи. Не на дома. На небо. Злое, мутное, никакое. Подходящий фон для его настроения. В кабинете холодно. Окно, как всегда, не закрывается до конца. из щели тянет сыростью, октябрьской, липкой. Она забирается под одежду, проходит по спине. Лёха ёжится. Сжимается в худаке, прячет руки в карманы. Капюшон хочется натянуть, закрыться полностью, но нельзя. учительница не любит, когда прячут лица. Приходится оставаться так. Он смотрит в стол. Потом в окно. Холод всё равно не отпускает. Просто становится фоном. Он с ним уже почти не спорит. — Замёрз? — голос Парадеева прозвучал тихо, будто нехотя. Лёша не повернул головы. Только плечо дёрнулось — не то «да», не то «отвали». — Ты дышишь, как паровоз, — добавил тот. — Слышно за версту. — А ты слушаешь. — Трудно не слушать. Ты сопишь, как ёжик. Лёха на секунду замер. Сравнение было до глупого точным, он и правда иногда сопел, когда мёрз. Но признавать это перед Парадеевым? Нет. Ни за что. — Отстань. Парадеев замолчал. Кореш боковым зрением видел, как тот поправил воротник своей белой рубашки, будто ему тоже было холодно. Но он не ёжился. Сидел прямо, руки на парте, взгляд на доску. Слушал учительницу. Делал вид, что ему интересно. Он перевёл взгляд на преподавательницу. Светлана Олеговна что-то писала на доске, поясняя на ходу. Алексей не слушал. Лёха сжался сильнее. Холод пробирался под кофту, пальцы немели. Он старался не дышать слишком громко, чтобы Парадеев опять не влез с комментарием. Но внутри кипело. Не злость, глухое раздражение от того, что этот парень вообще заметил, как он дышит. Что он сидит рядом, что он есть, что его нельзя просто стереть. Звонок прозвенел неожиданно. Лёша дёрнулся, схватил рюкзак, сунул туда тетрадь, пустую, даже не открывал. и вышел из класса, не взглянув на Фраму с Ильёй. В коридоре было шумно. Все куда-то бежали, кто-то смеялся, кто-то ругался. Он прошёл к лестнице, спустился на первый этаж, ловко захватил куртенку с раздевалки, пока дежурные носом клевали. вышел на крыльцо. Холодный воздух ударил в лицо, и он выдохнул. Свобода. Достал сигарету, ту что прехватил у фрамы в туалете. Он всегда брал две, машинально, на всякий. Да и свои все равно закончились. Хоть от саниных и хотелось рыгать. Дальше достал зажигалку. Закурил, глядя на то же небо, что видел за стеклом кабинета. Дым уносило ветром, он даже не успевал им надышаться. — Ты чего такой? — Фрама вышел следом, сунул руки в карманы. На нём была тонкая ветровка, но он даже не дрожал. Ермолаев вообще не мёрз никогда. — Английский добил? — Не начинай. — Ладно. — Фрама встал рядом, достал свою сигарету. Прикурил от Лёхиной. — Слушай, Горилла предлагает сегодня встретиться. У него там футбол до шести, но он сказал, после подтянется. На лавках у стадиона. Ты как? Деревяшкин затянулся. Дым обжёг горло, но это было приятно. Хоть что-то привычное. — Кто идёт? — Ну мы. Илья, если мама отпустит. Костян обещал. Ещё пара человек. Данила своих приведёт, наверное. — Своих — это кого? — С футбола. Он там с кем-то кентится. — Саня пожал плечами. — Да какая разница? Посидим, потрещим. Лёха кивнул. Ему было всё равно, кто придёт. Главное пережить сегодняшний день. А там — сигареты, компания, можно будет расслабиться и не думать. Он докурил, кинул окурок в урну. Взглянул на часы. Осталось два урока. Потом можно будет выдохнуть. После английского настроение окончательно смешалось с дерьмом. Утро было нормальным. Спокойным даже. Но у Лёхи так всегда — хватает одной мелочи, одного лишнего слова, и день уже кривой. Перекошенный. Лёха не смог бы объяснить, что именно его добило. холод в кабинете, от которого сводило пальцы, или картавый голос, спросивший «замёрз?». Или тот факт, что он вообще обратил на это внимание. И хуже всего, продолжает думать об этом сейчас. Злился на учительницу, которая усадила их вместе, на окно, которое не закрывалось, на холод, и где-то фоном на себя самого. Оставшиеся два урока биология и физика протекли мимо, как вода сквозь пальцы. Он сидел на последней парте, пялился в доску и не видел ничего. Голова гудела, пустая и тяжёлая одновременно. Фрама пару раз поворачивал голову, о чем то тихо расспрашивая. Лёша отвечал односложно: «да», «ничего». Коротко. Не потому что Саня достал, просто не хотел объяснять. Да и вряд ли Ермолаев оценил бы причину его настроения. Сказать, что его выбесил тот, кого он сам называет «пидор лощёный», звучит слишком идиотски даже для него самого. Через пятнадцать минут, впрочем, Лёха уже ржал вместе со всеми. Шутка про биологические процессы, неприлично тупая, Фрама выдумал её на ходу — размотала всех. Даже учительница покосилась, но не придралась. Кореш подъёбывал Илью, спорил о чём-то с Борисычем — учителем физики, смеялся громче всех. В компании он умел быть таким. Весёлым. Лёгким. Тем, с кем не скучно. Ему самому эта версия нравилась больше. И другим тоже. Потому что другую они и не видели. Только единицы знали, что бывает иначе. Настоящий — тише. Жёстче. Он появлялся редко. Когда вокруг никого не было. Или когда мысли заходили слишком далеко, и уже не получалось держать лицо. В такие моменты нога под партой начинала трястись так, что стул ходуном ходил. Или пальцы сжимали ручку с таким усилием, что та хрустела. Ермолаев замечал. Он вообще считывал Деревяшкина пугающе хорошо. Лёха в шутку говорил, что Сане надо на психолога идти, тот всегда знал, когда подойти, а когда оставить в покое. Яцкевич, в отличие от Сани, не умел так. Он оборачивался каждые пять минут и смотрел тревожно, будто Лёха мог в любую секунду развалиться на части. Для Ильи у Лёши был другой рецепт: улыбка. Любая. кривая, натянутая, без разницы. Илья видел улыбку и отставал. Слишком Илья искренний для этого мира. Когда-нибудь его это погубит. Лёха знал и просто отсчитывал время до этого. Последний звонок прозвенел как освобождение. Лёха вылетел из класса первым, даже не дождавшись, пока физик закончит фразу. Фрама двинулся за ним, на ходу застёгивая молнию на рюкзаке. — Горилла освободится только в шесть. Чё делать будем? — зевая, спросил он. Физика и его подбила. — Не знаю, — ответил Деревяшкин, спускаясь на первый этаж и толкая тяжёлую дверь. — Потусуемся где-нибудь. Илья догнал их только на крыльце. Запыхавшийся, злой и уставший. Задержался из-за классной работы. Старик Борисыч у них был тот ещё заёба. Мог минут пять рассматривать тетрадь, проверяя, по центру ли написана буква и достаточно ли ровно проведена линия. Пока Илья, обречённо теребя браслет на руке, стоял у учительского стола, друзья уже собирали шмотки, ржали над чем-то своим и махали ему рукой из кабинета. А потом свалили, даже не думая ждать. Кенты. На улице было холодно и ветрено. Октябрь. Небо висело низко, воздух пах мокрыми листьями и прелой травой. Лёха поёжился, натянул капюшон, но ветер всё равно задувал за шиворот. — Пошли в сквер, — предложил Фрама. — Там хоть лавки есть. Они свернули за школу. Сквер был маленьким, зажатым между панельными пятиэтажками и гаражным кооперативом. Там стояли старые качели с облезлой краской и две деревянные лавки, которые обычно пустовали, потому что их заливало дождём. Сегодня было сухо, дождь не шёл уже дня три, и земля успела подсохнуть. Ермолаев сразу залез на качели, оттолкнулся ногами и начал раскачиваться. Цепь противно скрипела на каждом взмахе, но ему было всё равно. — Ты смотри не упади, — сказал Илья, садясь на лавку. — У тебя координация, как у пьяного фламинго. — Сам ты фламинго, — парировал Саша, не переставая качаться. — У меня координация отличная. Я как немецкий лётчик. — Ебать сравнил, — усмехнулся Кореш, садясь на вторую качель, но не раскачиваясь. Только рукой перила обхватил. — Мой дед бы оценил. Илья закатил глаза. А Фрама, улыбаясь, задрал руку к небу в двусмысленном жесте. Деревяшкин фыркнул, прикрывая рот. Саня заржал ещё громче, над собственным тупым движением, над лицом Яцкевича, над тем, как ветер путает волосы и никто вокруг не знает, что это просто смех, ни к чему не обязывающий, лёгкий, как воздух. И Лёша сдался, засмеялся открыто, сквозь ветер, сквозь холод, сквозь этот октябрь. Потому что иногда смех единственное, что не надо объяснять. — Ты конченый, — выдохнул он. — Я креативный, — поправил Саша. — Есть разница. Вторые качели тоже заскрипели, Лёха чуть оттолкнулся, и почувствовал свежий воздух на лице. Чувствовал, как напряжение, накопившееся за день, потихоньку отпускает. Рядом с Фрамой и Ильёй дышалось легче, даже когда молчали. Ветер постепенно стихал. Стало тихо, даже птицы замолкли. Только где-то за гаражами снова лаяла собака. Лёша закрыл глаза, чувствуя, как атмосфера вокруг становится прохладной и чистой. — Слышь, — нарушил тишину он, резко распахивая глаза, не переставая раскачиваться. — А давайте в ларёк сходим? Я чаю хочу. Того, с бергамотом. — Ел Грей, — поправил Ермолаев, четко, с ударением, с выученным тоном, специально для этого чая. — Ну да. Илья приоткрыл один глаз, глянул на Сашу. усмехнулся, сел прямо. — Нинка нас скоро швабрами гнать начнет. — Она нам всегда наливает, потому что мы её любимчики. — улыбается фрама. — Или потому что мы ей рассказываем сплетни про училок в школе, — сказал Деревяшкин, и уголки его губ дрогнули. — Это тоже возможно, — кивнул Санек. — Но сути не меняет. Пошли? Лёша посмотрел на небо, хмурое, но спокойное. Внутри всё ещё было тяжело, но какой-то маленький уголок внутри начал оттаивать. — Пошли, — согласился он. Они встали с качелей и двинулись к ларьку. Он стоял на углу, в старом киоске, который помнил ещё девяностые. Окна были заклеены, дверь скрипела, но внутри всегда было тепло. И пахло чаем. Может только для них. Нина Николаевна стояла за прилавком, перебирала какие-то бумаги. Увидев их, она улыбнулась, широко, по-родному, и сразу отложила всё в сторону. — О, мои хулиганы, — сказала она, опираясь на прилавок. — Давно вас не было. Где пропадали? — Нас в школе держат, Нина Николаевна, — ответил Саня, подходя к прилавку. — Мы почти законопослушные граждане. — Почти — это хорошо. А то я уже думала, вы переросли мой чай. — Никогда, — сказал Яцкевич, вставая рядом с Фрамой. Нина Николаевна уже ставила на прилавок три гранёных стакана, пакетики с чаем смирно лежали на дне. Достала из-под прилавка вскипяченный чайник, и через минуту воздух наполнился запахом бергамота. — Ел Грей, — сказала она, наливая кипяток в стаканы. — Ваш любимый. Фрама сделал глубокий вдох и закатил глаза. — Это лучший запах в мире. Яцкевич покосился на того, немного надув губы. — А вчера ты говорил, что лучший запах это батин шашлык, — Немного возмущенно говорил тот, скорее наиграно, так, для смеха, будто его это задело. — Это вчера. Сегодня я утончённый. Кореш взял свой стакан, прижал к ладоням. Тепло разливалось по пальцам, поднималось выше, и он почувствовал, как плечи начали расслабляться. Он не стал пить, просто держал стакан, смотрел на пар, который поднимался вверх. — Знаете, он всегда пахнет домом, этот чай. — улыбается все таки Лёха, глядя на своих приятелей. — У меня дома не пахнет травой, — сказал Фрама, — Но мне нравится. — И не должно, — ответила Нина Николаевна, вытирая руки о фартук. — Дом у всех разный. А трава одна. Фрама фыркнул в стакан. Илья тихо рассмеялся. А Деревяшкин, глядя на них, на пар, на стаканы, на улыбающуюся женщину за прилавком, почувствовал, что внутри становится тихо. Не навсегда, он знал. Но сейчас, в эту минуту, ему было хорошо. Они допили чай, не торопясь. Сначала говорили о погоде, коротко, без интереса, просто потому что так принято. Потом Нина Николаевна вспомнила соседей, те снова включали что-то громкое, ночью, как будто специально. Кто-то фыркнул, кто-то отмахнулся. Потом новости с телевизора. Про то, что “всё как всегда”. Про власть, которая “совсем уже”. Про митинги, которые то ли были, то ли нет, но давно уже не видно. Что-то о выборах в апреле и так, по мелочи. Обо всём, да ни о чём. Никто не уточнил, зачем это вообще обсуждать. Когда стаканы опустели, Илья поставил свой на прилавок. — Спасибо, Нина Николаевна. — Приходите ещё, — сказала она. — Всегда рада. Они вышли из ларька. На улице уже смеркалось, ветер стих окончательно. Лёша чувствовал, как внутри ещё бьётся то самое тёплое, ровное ощущение. Не от чая. от того, что был этот час. Ничего не значащий и всё решающий. Он сунул руки в карманы и пошёл вперёд, не оглядываясь. Фрама и Илья двинулись за ним, такие же молчаливые и такие же свои. После ларька к стадиону они не пошли. Было ещё слишком рано. Горилла освобождался только в шесть, а часы показывали лишь начало пятого. Поэтому они просто брели по улице, засунув руки в карманы и никуда не торопясь. Фрама дымил сигаретой, но ветер тут же сносил дым в сторону, заставляя его щуриться и материться сквозь зубы. Илья шёл чуть позади, время от времени перепрыгивая через трещины в асфальте — просто потому что мог. Разговор завязался сам собой. Фрама вспомнил, как прошлым летом они на спор решили нырнуть в озеро, а Илья, наступив на скользкий камень, съехал в воду почти по пояс. Деревяшкин тогда ржал так, что едва не сложился пополам прямо на берегу. Илья покраснел, но не обиделся, он всегда умел смеяться над собой, и это ему шло. Над историей они снова посмеялись, хотя пересказывали её уже, наверное, в сотый раз. Потом Фрама начал травить очередную байку про тот же водоем. Что-то про тайну карпового озера, и что нырять туда ни в коем случае нельзя. Деревяшкин невольно улыбнулся, наблюдая за ним. За тем, как он жестикулирует, сбивается, сам смеётся над собственными словами. В этом было что-то нелепое, но удивительно тёплое. Илья вдруг спросил, помнит ли Лёха их походы на стройку в классе пятом или шестом. Тогда они нашли старый матрас и решили, что наткнулись на настоящее сокровище. Тащили его через полрайона в своё укрытие, пока он не порвался по шву. В итоге бросили добычу в кустах. Деревяшкин только хмыкнул и кивнул. Он помнил. Тогда ему казалось, что с этим матрасом жизнь станет лучше. Глупость, конечно. Но тогда это почему-то казалось важным. Вскоре они снова оказались в сквере. Здесь по-прежнему было пусто. Ни души. Устроившись на лавке, они позволили времени течь своим чередом, медленно и лениво, как в детстве, когда никуда не нужно спешить и достаточно просто сидеть рядом. Фрама растянулся на скамейке, закинув ногу на ногу. Илья принялся рассказывать про какой-то новый фильм. Деревяшкин сидел молча, смотрел в затянутое облаками небо и чувствовал, как внутри становится спокойно. Без напряжения. Без злости. Просто хорошо. Пусть даже ненадолго. Пошли к стадиону, когда небо уже налилось персиковым светом, а солнце быстро скатывалось к горизонту. Фрама зевнул и потянулся. Илья поправил рюкзак на плече. Деревяшкин шагал чуть впереди, не оборачиваясь. Ему хотелось, чтобы этот вечер не заканчивался. Но он почему-то знал — всё только начинается. К стадиону они подошли без пяти шесть. День почти догорел. Лишь фонари по периметру разгоняли сгущающуюся темноту тёплыми жёлтыми пятнами. Воздух стал сырым и прохладным. Горилла уже ждал у раздевалки. Развалился на скамейке — широкий, довольный, в спортивном костюме, с ещё влажными после душа волосами. Рядом, на бетонном парапете, сидел Костя в своей неизменной шапке с заячьими ушами. В зубах тлела сигарета. Лицо оставалось серьёзным, но в глазах уже плясал чёрт. — О, явились, — бросил Данила, поднимаясь. — А мы уж думали, вы потерялись по дороге. — Не дождётесь, — фыркнул Фрама. — Мы чай пили, жизнью наслаждались. Не то что вы, каторжники. — Сам ты каторжник, — лениво отозвался Костя, выпуская дым в сторону. Вокруг толпилось ещё несколько человек. Кто-то из параллели, кого Деревяшкин знал только в лицо, кто-то из футбольной команды, кого он знал только по имени. Все выглядели расслабленными, словно уже успели выдохнуть после долгого дня. И Парадеев. Тот стоял чуть в стороне от остальных. Тёмные джинсы, серая кофта, руки в карманах. Волосы ещё влажные, но уже уложенные. Расслабленный, спокойный. Деревяшкин заметил его сразу. И сразу сделал вид, что нет. Если честно, Лёша даже не удивился. Разговор в туалете. Истории о том, как Парадеев теперь играет с Гориллой в футбол. Постоянное «нормальный пацан», «на него можно положиться». Потом предложение встретиться на стадионе после тренировки. Всё как-то само к этому шло. Не то чтобы он специально складывал факты в одну картину. Просто чувствовал. И до этого момента почти не задумывался. Они встали в общий круг. Горилла уже вовсю что-то рассказывал, размахивая руками так, будто выступал перед целым стадионом. История сводилась к тому, что он случайно встретил Светлану Олеговну вне школы и они якобы мило поболтали. По версии самого Горилы, это была судьба. По версии всех остальных — обычная встреча. Но рассказывать Данила умел. Через пару минут складывалось впечатление, будто они со Светланой Олеговной уже третий сезон переживают бурную романтическую драму. — А потом она такая: «До встречи на уроке, Фурцев», — расплылся в улыбке Данила. — И тут я понял. Всё. Она не ровно дышит. — Ага. Криво, — хмыкнул Костя. — Да серьёзно! Я чувствую это! Все заржали. Даже Илья, который ещё минуту назад рассказывал сказки, что Светлана Олеговна действительно смотрит на Данилу как-то особенно. Фрама хлопнул Гориллу по плечу. — Ты, блять, легенда. У Лёхи уже голос срывался от смеха. Хотелось поддержать Данилу. Чисто по-человечески. Сказать, что да, брат, всё серьёзно. Ещё пару таких встреч и Светлана Олеговна сама позовёт его знакомиться с родителями. Но Лёха всё-таки решил не пиздеть человеку в лицо. Еще и так нагло. Компания продолжала что-то говорить про эту сладкую парочку, а может и про другое, Лёха уже не слушал. Слова сливались в один ровный гул, перебиваемый вспышками смеха. Прохладный вечерний воздух щекотал кожу. Где-то рядом по-прежнему стоял Парадеев, но даже это сейчас не могло испортить момент. Лёша поймал себя на том, что ему хорошо. По-настоящему хорошо. Без причины. Горила ещё какое-то время ржал, вытирая выступившие на глазах слёзы. Потом наконец успокоился, обвёл взглядом компанию, остановился на Парадееве, хлопнул его по плечу по-свойски. — Ладно, хорош. Народ, это Саша. Теперь он с нами играет. Так что знакомьтесь. Остальные стали представляться — те, кто ещё не был знаком с Парадеевым. Пожимали руки, называли имена. Кто-то говорил, что сначала принял его за напыщенного мудака, но теперь вроде видно — нормальный. Лёха промолчал. Даже не дёрнулся. Стоял, засунув руки в карманы, будто всё происходящее его вообще не касается. Очередь как будто сама дошла до него и так же сама закончилась. На секунду повисла какая-то неловкая пауза. Совсем маленькая. Потом разговор покатился дальше. Без него. Без имени. Без рукопожатия. Лёха сделал вид, что так и было задумано. 21:23 Футбол давно закончился. Кто-то уже переоделся, кто-то так и торчал в форме, накинув куртку прямо на мокрую майку. Мяч сиротливо валялся у скамейки, никому не нужный. Фрама стоял ближе к Лёхе, но молчал. Илья копался в рюкзаке так сосредоточенно, словно там лежало что-то поважнее всего происходящего. Рядом перекидывались словами ещё несколько человек, но до них дела не было. Горилла, натягивая куртку, всё ещё доказывал Косте про ту самую встречу со Светланой Олеговной. Костя слушал вполуха, затягивался и кивал невпопад. — Да она реально так сказала, я тебе отвечаю! — горячился Даня. — «До встречи на уроке», понимаешь? Это ж не просто так. — Конечно, не просто, — лениво протянул Костя, щёлкая зажигалкой. — Это она тебя в заложники берёт. — Ты дебил, — беззлобно бросил Данила и тут же засмеялся. Илья наконец задёрнул молнию рюкзака и выдохнул, словно смену на заводе отпахал. — Не могу больше с вами. Дом-2 на выезде. У меня мозг скрипит. — Устало буркнул Деревяшкин, зажигая сигарету, которую ранее ему протянул Фрама. — Он у тебя и до этого не блестел, — вставил Ермолаев. Ответом ему был короткий, но предельно ясный жест. Средний палец. — Ладно, хорош торчать, — Костя затянулся и кивнул в сторону выхода. — Холодно. Околею щас. — Расход? — Горилла уже накинул капюшон, пряча руки в рукавах. Стадион пустел. Шум растворялся вместе с людьми. Один за другим все потянулись к выходу. Лёха двинулся автоматически, просто потому, что все пошли. Так было всегда: из года в год, изо дня в день, одной дорогой, одним двором. Привычка, въевшаяся под кожу. Им всегда было по пути, не сговариваясь, не договариваясь. Просто потому что район общий, дворы общие и школа одна на всех с первого класса. Кто-то с Лёхой вообще с садика тёрся. Так что да, давно спелись. Срослись даже. Каждый жест с полуслова, каждая шутка с полувзгляда. — Эй, — Данила вдруг обернулся на ходу, цепляя взглядом Парадеева. — Сань, тебе ж вроде в нашу сторону? — Он мотнул головой куда-то в темноту дворов, не уточняя. Честно, Лёха хотел сказать «нет». За Сашу. Сначала шутки ради, потом всерьёз. Слишком много Парадеева за сегодня. Он уже готов был закатить истерику, лишь бы этот тип своим присутствием не портил такую теплую атмосферу. В их компанию просто так не входят. Они, блять, не кружок по интересам. Тут всё на доверии, на годах, на сотнях таких вот вечеров после футбола. А этот… появился и уже «в нашу сторону». Но не успел. Костя уже кивнул: — Он да. Видел его пару раз на остановке. И всё. Зафиксировалось. Без обсуждений. Без выбора. Факт. — О, романтика, — хмыкнул Фрама с кривоватой улыбкой. — Прям муравейник. Лёха хотел было съязвить в ответ, но осёкся. Парадеев даже бровью не повёл. Просто шёл. Уже с ними.