Выбор

Сенку сидел в дальнем углу, окружённый свитками по артефактной магии и наслаждался одиночеством. Никто не рисковал говорить с ним, а те, кто все таки пытались были  отвергнуты холодным взглядом ученого. Ему не нужно было общество, он считал это пустой тратой времени, так как его интересовала только наука и магия. Но из всего этого общества, помимо него выбивался еще один человек — Асагири Ген. Они встретились на пятом курсе, в библиотеке Хогвартса. Ген пришёл за запрещённой книгой — для себя, для того, чтобы понять, почему он не чувствует дома ни в одном из факультетов. Казалось, его наполняет неземное одиночество, что никто не мог закрыть. — Ты новенький? — спросил Сенку, не поднимая головы. Он узнал мантию Слизерина краем глаза и уже знал: этому парню здесь не место. Но тот молчал, и это было странно. А гению было слишком любопытно. — Я везде новенький, — тихо ответил Ген. Он сел напротив, положил на стол тонкую папку с пыльным корешком. — Давай договоримся: я не буду спрашивать, зачем Когтевран читает про боевые чары, а ты не спросишь, зачем Слизерину старые карты звёзд, — он по лисьи прищурился, вызывающе смотря на Сенку, отчего тот оторопел, ощущая взгляд кожей. Сенку поднял голову. Впервые посмотрел в глаза Гена — светло-серые, почти прозрачные, с такой глубокой усталостью, что у него зачесались пальцы. Ему захотелось эту усталость вытащить, разобрать на детали и понять, почему она так его манила. — Договорились, — усмехнулся Сенку.  И это было началом. Началом гибели Ишигами Сенку. Они встречались тайно. Ночью — в Выручай-комнате. Днём — в заброшенных коридорах, где не ходили ни слизеринские патрули, ни когтевранские старосты. Им хватало легкого касания рук, белого взгляда, хотя бы простого присутствия рядом. Ген учил Сенку читать эмоции других. Сенку учил Гена думать, а не чувствовать. Защищаться, а не нападать первым. Между ними росло что-то опасное. Не любовь — скорее больная зависимость. Каждый из них был для другого единственным, кто не требовал носить маску. Даже в одежде, они представали перед друг другом полностью обиженными, показывая душу. — Ты боишься меня? — спросил Ген однажды, прижимая Сенку к стене в пустом классе. Его рука лежала на горле учёного — не сжимая, просто присутствуя. — Нет, — выдохнул Сенку. — Я боюсь, что ты перестанешь бояться меня потерять. Ген замер. Все произошло неожиданно: Асагири поддался вперед, ноги были ватными, а воздух из легких будто выбили. Поцелуй вышел сухим, почти болезненным. Сенку впился пальцами в его плечи, оставляя синяки. Оба были на грани гипоксии, но никто не сопротивлялся: Ген привык к боли, ему казалось, что это и есть любовь. Никто не знал про них, лишь стены встречали их холодным молчанием каждый раз, не рискуя помешать их уединению. Война в магической Британии никогда не была просто борьбой за власть. Она была борьбой за право на слабость. Ген, будучи слизеринцем, с детства впитал: эмоции — это оружие, которое используют против тебя. Его отец, бывший Пожиратель смерти, учил: «Никогда не показывай, что тебе больно. Никогда не показывай, что тебе страшно. А если покажешь — будь готов убить того, кто увидел». Сенку, когтевранец до мозга костей, верил в обратное: любую проблему можно решить, если достаточно долго думать. Эмоции — это переменные, которые можно вычислить, предсказать, обезвредить. Конфликт начался не из-за тёмной магии или крови. Он начался из-за предательства внутри Ордена Феникса. Кто-то из приближённых Дамблдора слил информацию Волан-де-Морту. Кого-то пытали и пытки эти были зверские: рвали, резали, отрывали все что можно. Кто-то сломался и назвал имя. Обычная, грязная война, в которой свои становятся чужими быстрее, чем враги — мёртвыми. Гена призвали в ряды Пожирателей. Не потому, что он верил в чистоту крови — он не верил ни во что, кроме выживания, а потому, что у него не было выбора. Отец поручился за него. Долг чести. Кровная магия. Либо ты с нами, либо ты никто. Ген не имел к отцу какой то сыновьей привязанности, но отец был единственным кто всегда был с ним. Да, жесткое обращение и психологическое насилие в детстве он не забыл. Ему не с чем было сравнивать, поэтому он считал это любовью, поэтому он привык к этому, хотя головой понимал что это ненормально. Но сам, как мотылек на свет, тянулся к этой извращенной любви. Сенку же вступил в Орден Феникса. Не из героизма, скорее из логики. Он видел цифры: победа света вероятнее, если использовать правильную стратегию. Он не верил в добро. Он верил в эффективность. А еще он верил, что именно их это никак не коснется, надеялся, что все быстро вернется к привычному образу жизни. Что они с Геном так и продолжат цепляться за друг друга до самого конца: стоя спиной к спине и сплетая руки в лаборатории, пока никто не видит. Каждый из них понимал, что, к сожалению, они не по одну сторону этой войны. Осознание как болото, затягивало Гена в пучины сомнения, выбивая землю из под ног, окуная с головой в ледяную воду, пока тот лишь мог открывать рот, словно рыба выброшенная на берег. А потом снова встречал Сенку в коридоре и судорожно хватал воздух ртом, заходя за угол.  Его ставили перед выбором: отец или чувства, которые он не мог описать одним словом. Но для Асагири это представлялось выбором без выбора. Когтевранец чувствовал — что то не так, но помочь никак не мог.  Их встреча в Выручай-комнате стала невозможной, когда Ген не пришёл в четверг. Сенку ждал. Час. Два. Потом нашёл его в подземельях Слизерина — Ген сидел на полу, прижав колени к груди, и отрешенно смотрел в одну точку. Ученый увидел этот слом сразу. Ген изменился и эти изменения уже нельзя было отменить. — Я убил, — четко произнес Ген, не поднимая головы. — Сегодня. Старый чародей, он защищал свою внучку. Она убежала. Я не стал её искать, — слизеринец выпалил чистосердечное признание. Губы были сухие, но все покусанные — волновался, подумал Ишигами в тот момент. — Ты мог не убить, — возразил ученый, подходя ближе. — Сказали «убить». Я убил. Я не знаю, как по-другому, — он правда не знал, не знал что ему делать в этой ситуации. Сенку сел рядом. Взял его за холодную, мертевецки бледную руку. — Я не прошу тебя стать хорошим. Я прошу не умирать, — словно пытался уговорить, умолял парень, видя в каком шатком состоянии сейчас был Ген. Ген поднял голову. Посмотрел на него — долго, пусто. Потом улыбнулся — той улыбкой, которая не греет. — Слишком поздно, Сенку-чан. Я уже умер. Просто ещё хожу, — констатировал факт тот. Война забрала их не тогда, когда они встали по разные стороны баррикад. Она забрала их тогда, когда они перестали верить, что могут быть вместе после. Им было больно. Всем в принципе было больно. Война высасывала силы, надежду, способность чувствовать что-то, кроме усталости. Сенку терял друзей — их убивали, пытали, они исчезали. Ген терял себя — с каждым выполненным приказом отца он отрезал от себя ещё один кусок. И по ночам, в Выручай-комнате, они не говорили о войне. Они молчали. Срывали одежду, кусали, царапали, предаваясь животным инстинктам. Сенку входил в Гена грубо, лишь слегка растягивая его, без нежности, потому что нежность была непозволительной роскошью в их случае. — Сильнее, Сенку-чан, — просил Ген. — Замолчи, — рычал тот. — Я не могу молчать. Когда ты во мне, я не слышу их голосов, —с дрожью произносил Асагири, не поднимая глаз.  Сенку зажимал ему рот ладонью, остервенело вбиваясь снова и снова, пока Ген не начинал плакать. Потом они лежали на холодном полу, не обнимаясь, не глядя друг на друга. — Я ненавижу себя, когда я с тобой, — признался Асагири, потому что он хотел быть с Сенку, но не мог. — А я ненавижу себя, когда ты уходишь. Это не было любовью. Это было единственное, что у них осталось.