Золото и сталь

Август 1858 года Небо над Москвой было жёлтым от дыма. Где-то за Яузой горели склады, и запах гари мешался с запахом лип — они еще цвели, несмотря на жару. Алена стояла босиком, в белой отцовской косоворотке и портах на теплых досках крыльца и смотрела, как отец разговаривает с чужими людьми. Чужих было четверо. Трое в мундирах, четвёртый в штатском, но по глазам видно — главный. У него были светлые, почти прозрачные глаза, и когда он мельком глянул на Алену, ей стало холодно, хотя вечер был душный. Отец держался спокойно. Алена знала это его спокойствие: он так держался, когда дела были совсем плохи. — Пройдемте в дом, господа, — сказал отец и сделал шаг вперёд, загораживая собой дверь. — Дайте дочери собраться. Она уедет к тётке, вам она не нужна. Он говорил это и чуть заметно, одними пальцами у бедра, показывал Алене за спину — уходи, мол. Через чёрный ход. Быстро. Штатский проследил его жест. Глаза у него сузились. — Дочь поедет с нами, — сказал он спокойно. — И не через чёрный ход, господин Ниязбаев. Через парадный. Вместе с вами. Отец выпрямился. Алена увидела, как дрогнула жилка у него на виске. Он понял: не вышло. Маневр провалился. Штатский всё видел и всё понял. — Нет, — сказал отец. Это «нет» было тихое, но твердое. Как дверь закрыли. Штатский вздохнул — устало, будто ему надоело тратить время, — и кивнул солдатам. Дальше всё случилось быстро. Один из мундиров схватил отца за плечо — отец стряхнул руку. Кто-то закричал. Алена рванулась вперёд, но её перехватили — жёстко, под локти. Она упала на землю, ударилась коленом и, пока поднималась, услышала шаги. Отца уводили. Он не обернулся, но плечи у него дрогнули, когда солдат толкнул его в спину. — Тихо, — прошептал над ухом незнакомый голос. — Тихо, девочка. Она дёрнулась. Её держал высокий худой человек в тёмном плаще — не по погоде, для августа слишком плотном. От него пахло табаком и старыми свечами. Лицо изрезано морщинами, но глаза смотрели цепко и трезво. — Сиди тихо, — повторил он. — Второго шанса не будет. — Вы кто? — Савелий. Твой отец меня знал. — Отпустите. — Отпущу. Когда эти уйдут. Они ушли через час. Забрали бумаги отца, его кольцо с печаткой, две книги и серебряный портсигар — подарок матери. Алена видела из-за угла, как штатский вертел портсигар в руках, хмыкнул и сунул в карман. Когда двор опустел, Савелий разжал пальцы. Алена не двинулась с места. Она стояла и смотрела на калитку, за которой скрылся отец. Белые волосы растрепались, выбились из косы, прилипли к мокрым щекам. Она этого не заметила. Алена нагнулась и подобрала с земли отцовский шейный платок — обронили, когда вели. Платок был ещё тёплый. Она прижала его к лицу и вдохнула запах — табак, бумага, немного одеколона. — Теперь идём, — сказал Савелий. — Куда? — Ко мне. Здесь оставаться нельзя. Придут ещё. Она стояла ещё секунду. Потом сунула платок в карман. — Ладно, — сказала она. — Идём. Алена не оглянулась. Оглянется потом, много раз, во сне.