Мое Самоубийство

Лена Оли не стало ровно через пять дней после её дня рождения. Наверное, в этом была какая-то мрачная пощада судьбы, позволить ей уйти в привычной, тёплой домашней обстановке, без боли и страха. Пока я возилась на кухне, она тихо угасала в соседней комнате. Когда я вошла в спальню, она лежала на кровати, сжавшись в комочек и укрывшись пледом до самого подбородка. На её лице застыло выражение глубокого покоя, а на губах блуждала едва заметная, безмятежная улыбка. Решив, что она просто погрузилась в крепкий сон, я ласково улыбнулась в ответ. Тихо подошла к постели и наклонилась, чтобы нежно запечатлеть поцелуй на её виске. Но моя кожа соприкоснулась с пугающим, неестественным холодом. Оля была ледяной. Возможно, это было жестокое наказание свыше за все те прошлые разы, когда она сама отчаянно искала гибели и пыталась оборвать свое существование. Судьба словно дождалась момента, когда Оля искренне, всей душой захотела жить, и именно в эту секунду безвозвратно забрала её. Моя девочка больше не испытывает боли. Она больше не страдает от терзавших её мыслей. Её грудная клетка больше не поднимается от вдохов. В те минуты в этой комнате умерли мы обе. Только одна из нас почему-то продолжала дышать. — Лен... ты скоро? — негромкий голос Даши заставил вздрогнуть. Она тихо приоткрыла дверь и заглянула в спальню. Я сидела на краю постели, ровно на том месте, где сорок восемь часов назад угасла жизнь моей девочки. Комната была затянута горьким дымом. Я курила стряхивая пепел на пол, но мне было абсолютно безразлично. Даша посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором читались жалость и бессилие перед моим горем. — Тебе помочь? — тихо спросила она, не решаясь переступить порог. — Нет, — выдохнула Лена вместе с очередной струёй дыма. — Иди. Я сейчас выйду. Даша бесшумно закрыла дверь. Я затушила окурок и медленно, превозмогая слабость в теле, поднялась на ноги. Шаг до шкафа показался бесконечным. Я открыла дверцу и посмотрела на полку, где должна была лежать чёрная рубашка, Оля сама аккуратно выгладила и сложила её незадолго до... всего этого. Её руки касались этой ткани. Я потянула рубашку на себя, и в этот момент из глубины аккуратной стопки вещей выскользнул белый бумажный прямоугольник. Он мягко упал на пол, коснувшись моих босых ног. Я опустилась на колени и подняла его. Дыхание перехватило, когда на плотном листе я узнала знакомый, слегка неровный почерк Оли. Пальцы начали мелко дрожать, пока я разворачивала сложенную бумагу. «Леночка, любимая моя! Прости меня за то, что я не могу удержать тебя в своих воспоминаниях, и каждое новое утро для меня начинается с чистого, пустого пространства. Мне так жаль, что тебе приходится снова и снова преодолевать эту преграду вместе со мной, терпеливо собирая осколки моей памяти. Я пишу это письмо вечером своего дня рождения. Сегодня ты подарила мне самое дорогое чувство на свете – ощущение того, что меня по-настоящему, искренне любят. Я безгранично счастлива, что именно ты моя девушка. И я так рада, что у меня есть такие замечательные, чуткие подруги. Наверное, в той своей прошлой жизни, которую я больше не могу вспомнить, я сделала что-то действительно прекрасное, раз судьба подарила мне дружбу с вами. Я так сильно хочу жить, Лена. Хочу провести рядом с тобой все те годы, что нам суждены. И я искренне верю, что всё именно так и будет. Если для того, чтобы оставаться с тобой, мне потребуется ещё тысячу раз заново влюбляться в тебя и заново учиться вспоминать твоё лицо по утрам – я готова делать это каждый день. Спасибо тебе за то, что ты просто есть в моей жизни. Твоя красавица» Строчки мгновенно расплылись у меня перед глазами. Первая тяжёлая, обжигающая капля упала на лист, едва не размыв неровные чернила. Предыдущие два дня я существовала словно под наркозом, запертая в каком-то ледяном, мёртвом оцепенении. Я не могла выжать из себя ни одной слезы, пугая Дашу и Катю своим безразличным спокойствием. Но сейчас эти простые, искренние слова Оли сокрушили мою защиту. Стена, которую я так старательно возводила внутри себя, рухнула в секунду. Она хотела жить. Моя бедная, измученная девочка так отчаянно хотела быть счастливой. Горло сдавило невыносимой судорогой. Из груди вырвался дикий, звериный крик, который я просто не в силах была сдержать. Ноги окончательно отказались служить мне, и я тяжело опустилась на холодный пол, прижимая измятое письмо к груди и задыхаясь от рыданий, которые наконец-то прорвались на волю. Дверь в спальню с грохотом распахнулась. Даша, испуганная моим криком, влетела в комнату и тут же опустилась на колени прямо передо мной, обнимая меня за дрожащие плечи. Я вцепилась в её куртку мёртвой хваткой, сминая ткань пальцами, и уткнулась лбом в её плечо. Из меня выходили только судорожные, рваные вдохи. — Она хотела жить, Даша... — захлёбываясь слезами, исступленно повторяла Лена, качаясь из стороны в сторону. — Она так искренне... так сильно хотела жить!