Sweet death

Склад начали готовить ещё до рассвета, когда город только начинал просыпаться, а улицы вокруг старого медицинского корпуса всё ещё оставались почти пустыми. Хосок приехал первым и долго стоял у въезда, рассматривая здание так, будто видел его не как заброшенный объект с облупившейся вывеской и грязными окнами, а как живой организм, которому нужно правильно расставить нервы, глаза и зубы. Место подходило почти идеально. Снаружи склад выглядел достаточно уныло, чтобы случайный человек не задержал на нём взгляд дольше пары секунд, но при этом в документах был связан с нужным медицинским подразделением, чтобы тот, кто начнёт копать дело Сокджина, рано или поздно обязательно наткнулся на эту точку. Внутри всё менялось быстро и без лишнего шума. Люди Хосока работали осторожно: заменяли камеры, протягивали временные линии связи, ставили датчики в вентиляции и проверяли старые проходы, которые в планах здания числились заколоченными ещё несколько лет назад. Основную группу спрятали внутри, в подсобных помещениях и на втором уровне, откуда хорошо просматривались центральный коридор, архивный блок и погрузочная зона. На крыше оборудовали две позиции, в соседнем здании оставили резерв, а снаружи поставили всего нескольких человек, чтобы объект выглядел важным, но не слишком охраняемым. Хосок не хотел, чтобы склад казался пустым. Пустые приманки выглядят подозрительно. Ему нужно было создать ощущение недосказанности: будто здесь действительно есть что-то ценное, но хозяева уверены, что никто не знает, насколько именно. Чонгук приехал позже, уже после того как первые отчёты легли Хосоку на планшет. Он прошёл по складу без спешки, не задавая лишних вопросов и почти не касаясь предметов, но люди всё равно выпрямлялись, когда он проходил мимо. В нём было неприятное спокойствие человека, который не повышает голос только потому, что в этом нет необходимости. Хосок шёл рядом, рассказывая о расстановке охраны, камерах и маршрутах отхода, а Чонгук слушал молча, иногда задерживая взгляд на дверях или тёмных углах, будто уже представлял, как через них войдут те, кто забрал Сокджина. Он до сих пор не знал их имён, не знал лиц, кроме обрывочного образа красных волос, но именно это делало охоту интереснее. Противник без имени всегда раздражает сильнее, потому что не имеет формы, а Чонгук терпеть не мог вещи, которые нельзя сразу взять за горло. — Снаружи мало людей, — сказал он наконец, остановившись возле центрального прохода. — Ровно столько, сколько нужно, — ответил Хосок, не отрывая взгляда от планшета. — Если выставить больше, они решат, что мы ждём гостей. Если меньше — склад будет выглядеть слишком удобно. А удобные места умные люди обходят стороной. Чонгук посмотрел на брата, и в этом взгляде не было ни одобрения, ни раздражения. Только привычная холодная оценка. — Ты уверен, что они придут? — Нет. Хосок улыбнулся мягко, почти ласково, и именно от этой улыбки многим становилось не по себе. — Но если они действительно вытащили Сокджина не случайно, то не смогут не заинтересоваться. Они захотят понять, зачем он понадобился, кому он нужен и что именно в нём такого ценного. Мы положили им ответ на дорогу. Не слишком близко, не слишком явно, но достаточно красиво, чтобы захотелось поднять. Чонгук ничего не сказал, но по тому, как его лицо стало ещё спокойнее, Хосок понял, что брат согласен. С этого момента склад перестал быть просто складом. Он стал вопросом, оставленным для неизвестного противника. Кто вы? Сколько вас? Как вы ищете? Насколько вы умны? И главное — насколько близко вы осмелитесь подойти, если решите, что нашли чужую ошибку? Первые сутки прошли безрезультатно, и это никого особенно не удивило. Слишком быстрый интерес выглядел бы подозрительно, а люди, которые сумели забрать Сокджина из-под носа у Чонгука, явно не были идиотами. На вторые сутки операторы начали отмечать мелкие движения вокруг района, но всё это пока оставалось городским шумом: курьеры, случайные машины, рабочие соседних складов, женщина с собакой, мужчина, который трижды проходил по одной и той же стороне улицы и оказался просто местным, пытавшимся поймать связь у старого телефона. Хосок отсекал лишнее терпеливо, почти с удовольствием. Он любил такие игры именно за это ожидание, за необходимость смотреть на мелочи и понимать, какая из них в итоге окажется не мелочью. На третьи сутки появился человек, которого заметили не сразу. Он не пытался спрятаться слишком явно, не ходил кругами у самого склада, не смотрел на камеры и не совершал тех грубых ошибок, на которых обычно ловятся любители. Мужчина лет сорока с небольшим, в неприметной одежде, появился в квартале утром, купил кофе в автомате у остановки, постоял несколько минут под навесом, будто ждал автобус, потом ушёл. Через несколько часов он вернулся с другой стороны, остановился возле киоска, купил сигареты, перекинулся парой слов с продавцом и снова исчез. На следующий день повторил маршрут, но уже с небольшими изменениями, и именно это заинтересовало Хосока. Случайные люди повторяют действия машинально. Профессионалы меняют мелочи, чтобы проверить, смотрит ли кто-то в ответ. К вечеру фотографии легли на стол перед Чонгуком. Хосок стоял рядом и не торопил его, потому что знал: брат не любит, когда ему объясняют очевидное раньше времени. Чонгук просмотрел снимки один за другим, задержался на третьем, затем вернулся к первому. Мужчина на фото не был похож на того, кого он хотел увидеть. Не красные волосы, не молодой технарь, не кто-то из тех, кто мог прыгать по деревьям и стрелять в окно. Обычный посредник, слишком спокойный для случайного прохожего и слишком невыразительный для главного игрока. — Не они, — сказал Чонгук. — Конечно не они. — Тогда зачем он нам? Хосок забрал один из снимков и посмотрел на него. — Потому что хорошие люди редко приходят сами. Они посылают пальцы, прежде чем показать руку. Чонгук медленно поднял на него взгляд. — Берём. — Можно было бы проследить дольше. — Можно. Но если он здесь чужими глазами, он всё равно не приведёт нас напрямую. Его задача — посмотреть, понять, стоит ли подходить ближе, и исчезнуть. Чем дольше он ходит вокруг, тем больше времени мы даём тем, кто его прислал. Хосок не стал спорить. По большому счёту Чонгук был прав. Они не знали, насколько близко этот человек связан с противником, зато могли вытащить из него всё, что он знает, и посмотреть, куда ведут даже самые мелкие нитки. Иногда именно такие посредники оказывались полезнее главных игроков, потому что ничего не скрывали сознательно. Они просто не понимали, какая часть их информации действительно важна. Мужчину взяли следующей ночью, без стрельбы и показной жестокости. Он вышел из дешёвого мотеля на окраине, дошёл до своей машины, открыл дверь и даже успел сесть внутрь, прежде чем с заднего сиденья ему на шею легла чужая рука, а в бок упёрлось что-то холодное и убедительное. Он не стал геройствовать. Только выругался сквозь зубы, коротко, зло, и позволил вытащить себя из машины, потому что был достаточно опытным, чтобы понимать разницу между шансом выжить и красивой смертью на парковке. К утру он сидел в комнате для допросов, злой, уставший и очень осторожный. Хосок наблюдал за ним через стекло почти десять минут, прежде чем войти. Чонгук уже был внутри, сидел напротив и молча смотрел на пленника с таким спокойствием, от которого люди обычно начинали говорить раньше, чем им задавали первый вопрос. Этот держался неплохо. Слишком неплохо для случайного наблюдателя, но недостаточно хорошо для человека, который знает настоящую цену молчанию. — Я не знаю, кто вы, — сказал мужчина первым, когда тишина стала совсем тяжёлой. — Но вы совершаете ошибку. Хосок улыбнулся, закрывая за собой дверь. — Обычно это говорят все, кого привозят в эту комнату. — Я серьёзно. Мне заплатили за наблюдение, не за проблемы. — Кто заплатил? Мужчина посмотрел на Чонгука, потом на Хосока, и по тому, как он на секунду задержал дыхание, стало ясно: он уже понял, что попал не к тем людям, от которых можно отмахнуться общими фразами. — Посредник. — Имя. — Не знаю настоящего. — Тогда любое. Мужчина помолчал. Недолго. Не из верности, скорее из привычки оценивать, что выгоднее. В итоге выбрал жизнь. — Сон Дэиль. Хосок чуть склонил голову, будто имя показалось ему знакомым, хотя на самом деле пока ничего не значило. Чонгук не изменился в лице, но пальцы на столе едва заметно сдвинулись, и Хосок понял, что брат уже запомнил. Допрос продолжался почти час. Мужчина говорил неохотно, но без героизма. Его попросили наблюдать за старым медицинским складом, отмечать машины, людей, смены охраны и любые необычные перевозки. Деньги пришли через цепочку, которую он не знал до конца. Связь держали через одноразовый номер и старый канал, которым пользовались контрабандисты и мелкие перевозчики. Никакого имени Сокджина он не слышал, о Чонгуке не знал, о красноволосом психе тем более. Он был именно тем, кем выглядел: чужими глазами. К утру кабинет Хосока окончательно перестал напоминать рабочее помещение и всё больше походил на место, где кто-то методично сходил с ума уже вторые сутки подряд. На столе громоздились папки, распечатки и фотографии, на экранах висели схемы связей, а на одной из стен постепенно разрасталась карта, испещрённая пометками и цветными линиями. После допроса наблюдателя информации оказалось неожиданно много. Не потому, что сам мужчина представлял какую-то особую ценность, а потому что такие люди обычно существуют на стыке десятков чужих историй. Они не принимают решений, не знают полной картины и редко понимают значение информации, которую передают, зато отлично запоминают маршруты, фамилии и лица тех, кто платит им деньги. Имя Сон Дэиля сначала не вызвало у Хосока никаких эмоций. Он видел сотни подобных имён за последние годы, поэтому просто отправил запрос на проверку и переключился на другие материалы. Но чем дальше продвигалась работа, тем интереснее становилась картина. Один контакт неожиданно выводил на старую логистическую компанию, компания пересекалась с медицинскими перевозками, через неё открывалась ещё одна цепочка связей, а затем всплывали люди, которые когда-то работали на объектах, связанных с хранением архивов и исследовательских материалов. Всё выглядело удивительно логично. Настолько логично, что через несколько часов Хосок поймал себя на мысли, что уже строит версии, хотя обычно не позволял себе этого до появления более серьёзных доказательств. Когда ближе к вечеру в кабинет зашёл Чонгук, Хосок даже не сразу заметил его присутствие. Он сидел перед монитором, просматривая очередной отчёт, и машинально крутил в пальцах ручку, пока взгляд скользил по датам и названиям компаний. — Ты вообще собираешься спать? Голос брата заставил его наконец поднять голову. — Когда закончу. — То есть не сегодня. — Скорее всего. Чонгук подошёл ближе и некоторое время молча изучал материалы на стене. Любой другой человек увидел бы беспорядочный набор документов, но Хосок уже видел структуру. Пока ещё размытую, неполную, местами построенную на предположениях, однако достаточно убедительную, чтобы продолжать копать. — Что думаешь? Вопрос прозвучал спокойно, но Хосок слишком хорошо знал брата, чтобы не заметить интерес. — Думаю, что этот человек действительно вывел нас на кого-то настоящего. — Настоящего или полезного? — Пока не знаю. Хосок откинулся на спинку кресла и потёр глаза. Усталость постепенно начинала давить, но одновременно с этим появлялось знакомое чувство азарта. Он любил такие моменты. Любил, когда разрозненные детали вдруг начинали складываться во что-то осмысленное. Именно поэтому следующие несколько дней прошли почти одинаково. Новые документы приносили новые фамилии. Фамилии приводили к старым контрактам. Контракты выводили на склады, транспортные компании и людей, которые давно исчезли из активной игры. Иногда очередная нитка обрывалась, но почти сразу находилась другая, словно вся конструкция была построена так, чтобы вести вперёд. Через четыре дня имя Сона уже воспринималось не как случайная находка, а как полноценная отправная точка расследования. Аналитики обсуждали его связи между собой, люди Чонгука проверяли старые маршруты перевозок, а сам Хосок несколько раз ловил себя на том, что мысленно возвращается к этой цепочке даже во время других дел. Чем дальше он заходил, тем больше ему казалось, что где-то впереди действительно есть человек, которого они ищут. Не конкретное лицо, не имя, а сама фигура, скрытая за сетью посредников и старых контактов. Именно поэтому он почти не замечал, насколько гладко всё складывается. Каждый новый ответ рождал следующий вопрос, но почти всегда этот вопрос уже ждал его в каком-нибудь архиве, старом отчёте или забытой базе данных. Всё выглядело не как ловушка, а как хорошее расследование. Как работа, которая наконец начала приносить результат после нескольких дней тупиков и бесполезных поисков. Если бы кто-нибудь в тот момент спросил Хосока, уверен ли он в правильности направления, он бы ответил отрицательно. Слишком опытен был для абсолютной уверенности. Но если бы его спросили, считает ли он это направление перспективным, ответ оказался бы совсем другим. Потому что впервые после исчезновения Сокджина перед ним появилась дорога, которая не заканчивалась стеной через каждые десять шагов.

***

Юнги нашёл Намджуна в кабинете ближе к вечеру. За окном уже темнело, завод постепенно переходил на ночной ритм, но сам Намджун выглядел так, будто время суток для него давно перестало иметь значение. Перед ним лежали карты, несколько открытых папок и планшет с отчётами, которые он просматривал с тем самым спокойствием, способным довести до нервного тика любого менее терпеливого человека. Юнги без приглашения вошёл внутрь, закрыл за собой дверь и бросил на стол тонкую папку. — Получилось. Намджун поднял голову. — Настолько хорошо? — Лучше, чем я рассчитывал. Они взяли человека. Допрашивают. Копают в ту сторону, куда мы их отправили. На лице Намджуна ничего не изменилось, но Юнги слишком давно его знал, чтобы не заметить короткий удовлетворённый блеск в глазах. — А Хосок? — Судя по всему, уже увлёкся. Если бы понял подвох сразу, наши люди давно заметили бы движение в других направлениях. Пока всё тихо. Намджун откинулся на спинку кресла и несколько секунд смотрел куда-то мимо него, словно прокручивал в голове дальнейшие варианты. — Тогда перевозим Сокджина. Юнги нахмурился. — Сейчас? — Именно сейчас. Он снял очки и положил их на стол рядом с документами. — Пока они уверены, что идут по следу, это лучшее время исчезнуть окончательно. Северный дом никогда не планировался как постоянное место. Он нужен был, чтобы переждать первые дни после похищения и понять, насколько серьёзно всё обернулось. Теперь мы знаем ответ. Юнги молча кивнул. На самом деле он ожидал именно такого решения. — Дом у водохранилища? — Да, — Намджун поднялся из-за стола и подошёл к карте. — Лия остаётся рядом с ним. Она уже успела познакомиться с Сокджином, и менять человека рядом сейчас бессмысленно. Кроме неё я поставлю двоих охранников по территории. Не внутри дома, а именно по периметру. Пусть следят за дорогой, лесом и подъездом к участку. Если кто-то появится, они поднимут тревогу раньше, чем проблема окажется на пороге. Юнги скрестил руки на груди. — А мы? — Вы наконец займётесь своей работой. — Очень расплывчато. — Намеренно, — Намджун усмехнулся. — Пока Хосок занят своей красивой цепочкой расследования, я не хочу, чтобы вы втроём начали искать приключения на свои головы. Проверяете поставки, разбираетесь с текущими делами, помогаете на заводе, отдыхаете, если вдруг вспомните, как это делается. Но никаких самостоятельных рейдов, никаких прогулок по объектам Чонгука и никаких гениальных идей. Юнги фыркнул. — Последнее скажи Тэхёну. — Именно ему я и собирался сказать. Будто услышав своё имя через стены, Тэхён появился в кабинете буквально через несколько секунд. Он открыл дверь без стука, с бутылкой воды в одной руке и какой-то металлической деталью в другой. Судя по выражению лица, его только что выдернули из мастерской, где он занимался чем-то настолько важным, что наверняка могло закончиться небольшим взрывом. — Меня обсуждают? — Осуждают, — поправил Юнги. — Завидуешь. Тэхён бесцеремонно плюхнулся на диван у стены и закинул ноги на подлокотник. — Так что случилось? Намджун коротко пересказал решение о переезде Сокджина. К удивлению Юнги, на этой части Тэхён даже не спорил. Только уточнил, что Лия остаётся с ним, дождался утвердительного ответа и заметно расслабился. Видимо, мысль о том, что Сокджин не останется в одиночестве среди незнакомых людей, его вполне устраивала. Проблемы начались позже. — А вы трое временно сидите тихо, — продолжил Намджун. — Особенно ты, — он посмотрел прямо на Тэхёна. — Никаких деревьев. — Опять двадцать пять. — Никаких крыш. — Скука. — Никаких прыжков через окна. — Ты буквально уничтожаешь мою индивидуальность. Намджун проигнорировал его страдания. — И ещё лучше перекрасься. То, что произошло дальше, случилось настолько быстро, что обычный человек даже не успел бы понять, с чего всё началось. Ещё секунду назад Тэхён лежал на диване. А потом его там уже не было. Юнги даже не дёрнулся. Не потому что не заметил. Потому что видел подобное раньше. Тэхён одним движением оказался возле стола Намджуна. В руке откуда-то появился нож, а тонкое лезвие остановилось у самого горла старшего буквально через мгновение после того, как прозвучали слова про волосы. Со стороны это выглядело угрожающе. На самом деле никто в кабинете не испугался. Юнги только устало закрыл глаза. Намджун тяжело вздохнул. Чимин, который как раз вошёл в кабинет с папкой документов, лишь остановился в дверях и тихо пробормотал: — Опоздал. Потому что видел подобную картину уже далеко не впервые. Тэхён смотрел на Намджуна без улыбки. Именно это заставило кабинет немного притихнуть. Потому что улыбающийся Тэхён был безопаснее. Намного безопаснее, если он улыбался не им. — Я тебя очень люблю, хён. Голос прозвучал неожиданно спокойно. — Очень уважаю. Лезвие даже не дрогнуло. — И если понадобится, без раздумий сдохну за тебя. Намджун устало потёр переносицу. — Я знаю. — Но если ты ещё раз скажешь мне перекраситься, я начну воспринимать это как личное нападение. На этот раз никто не засмеялся. Потому что Тэхён продолжал смотреть серьёзно. Настолько серьёзно, насколько вообще умел. — Эти волосы появились не потому, что мне однажды захотелось выглядеть красиво. Они появились после того, как я остался один. После того, как мне пришлось смотреть на всё это дерьмо и каждый день решать, стоит ли вообще просыпаться следующим утром. Он говорил тихо, но в кабинете было достаточно тихо, чтобы каждое слово ложилось тяжёлым грузом на стол между ними. — Этот цвет напоминает мне, кто виноват. Напоминает, почему я до сих пор жив. Напоминает, что есть вещи, которые нельзя забывать, даже если очень хочется. Тэхён коротко усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Если однажды я посмотрю в зеркало и не увижу эти волосы, то начну забывать. А если начну забывать, то либо прощу слишком рано, либо окончательно свихнусь. Намджун несколько секунд молча смотрел на него. — Хорошо. — Хорошо? — Да. Тэхён подозрительно прищурился. — И всё? — И всё. — Никаких разговоров про новый цвет? — Никаких. — Даже чёрный? — Даже чёрный. Тонкое лезвие, все же легко прошлось по горлу, но лишь для того, что бы пустить немного крови, которую Тэхён слизал языком и улыбнулся во все зубы. Только после этого он наконец убрал нож и так же быстро, как появился возле стола, снова рухнул на диван. Будто ничего особенного не произошло. Будто он только что не угрожал человеку, которого считал старшим братом, отцом. Чимин положил папку на стол. Юнги потёр лицо ладонями. А Намджун сделал большой глоток уже окончательно остывшего кофе и посмотрел на потолок. Иногда ему казалось, что справляться с Чонгуком будет значительно проще, чем воспитывать красноволосого омегу. Он вспомнил их первую встречу. Когда Юнги и Чимин привели его впервые, Намджун даже не сразу понял, почему оба выглядят настолько странно. За годы работы они таскали на базу самых разных людей: информаторов, должников, свидетелей, иногда просто тех, кому не повезло оказаться не в том месте и не в то время. Обычно после короткого взгляда становилось понятно, что делать дальше — отпустить, спрятать, использовать или убить. С этим мальчишкой такой уверенности почему-то не возникло. Он выглядел настолько обычным и одновременно настолько неправильным, что Намджун несколько секунд просто рассматривал его, пытаясь понять собственное ощущение. Худой до болезненности, в старой растянутой майке, которая висела на нём как на вешалке, с синяком на скуле и разбитыми костяшками, он больше напоминал подростка, сбежавшего из дома после драки, чем человека, которого двое опытных оперативников решили зачем-то привезти сюда. Но стоило ему поднять голову, как первое впечатление начинало рассыпаться. Не из-за взгляда — люди слишком часто переоценивают глаза. Намджуна насторожило другое. Улыбка. Она появлялась совершенно не вовремя. Не широкая. Не сумасшедшая. Просто лёгкая, почти дружелюбная. Словно происходящее искренне казалось ему забавным. Юнги что-то объяснял про порт, Чимин рассказывал, где именно они его нашли, а мальчишка тем временем спокойно рассматривал мастерскую, длинные столы, детали оружия, людей вокруг и выглядел так, будто пришёл не в место, где производят нелегальное оружие, а на школьную экскурсию. Особенно долго он смотрел на ножи. Не трогал, не тянулся к ним, не проявлял жадности или интереса коллекционера. Просто наблюдал. Намджун заметил это почти сразу, потому что за годы научился различать обычное любопытство и то особенное внимание, с которым люди иногда смотрят на вещи, интуитивно ощущая их продолжением самих себя. — Как зовут? Вопрос прозвучал скорее для порядка. — Тэхён. Голос оказался неожиданно спокойным. Ни дрожи, ни напряжения, ни попытки казаться старше. Просто ответ. — И давно ты ходишь с таким лицом? Тэхён моргнул. — С каким? — Будто знаешь что-то смешное про всех присутствующих. Уголок губ дёрнулся вверх. — Не знаю. — Тогда почему улыбаешься? Тэхён задумался всего на секунду, после чего посмотрел сначала на Намджуна, потом на Юнги, затем на Чимина, словно действительно оценивал ситуацию. — Не знаю. Просто хочется. Любой другой ответ прозвучал бы глупо. От этого почему-то стало ещё тревожнее. В следующие недели ощущение никуда не исчезло. Наоборот, чем лучше Намджун узнавал Тэхёна, тем меньше понимал, как именно его воспринимать. Он не был агрессивным. Не лез в драки. Не пытался никому ничего доказать. Его вообще редко интересовало мнение окружающих. Пока другие спорили, тренировались или занимались своими делами, Тэхён мог часами сидеть где-нибудь на стеллажах под потолком мастерской и наблюдать за происходящим сверху, словно большая рыжая кошка, хотя тогда волосы у него ещё оставались почти полностью чёрными. Только одна тонкая красная прядь на затылке выделялась среди остальных, и Намджун несколько раз ловил себя на том, что взгляд сам возвращается к ней. Особенно странным было то, что сам Тэхён будто вообще не замечал её существования. Со временем Намджун начал понимать, что пугает его не поведение мальчишки, а контраст между этим поведением и тем, что скрывалось под ним. Иногда Тэхён смеялся так искренне, что заражал этим смехом половину помещения. Иногда помогал рабочим таскать тяжёлые ящики или приносил кофе людям, которые по три дня не выходили из мастерской. Иногда сидел рядом с Лией и слушал её бесконечную болтовню с таким терпением, будто ничего важнее в мире не существовало. А потом случались моменты, когда улыбка оставалась прежней, а взгляд становился совершенно пустым. Не злым. Не жестоким. Просто пустым. И Намджун каждый раз понимал, что именно в эти секунды видит настоящего Тэхёна намного лучше, чем во время всех его шуток. Наверное, именно тогда он впервые осознал простую вещь. Этот мальчишка не был сломан. Сломанных людей Намджун видел слишком много. Они трещали по швам, рассыпались на части, пытались собрать себя заново и чаще всего проигрывали. Тэхён был другим. Он уже собрал себя заново. Просто материал, из которого он это сделал, получился очень странным. И однажды этот материал либо превратит его в невероятно опасного человека, либо позволит пережить вещи, которые сломали бы любого другого. Наверное, именно тогда Намджун впервые начал воспринимать его всерьёз. Не как ребёнка, которого судьба случайно выбросила к ним под ноги, и не как очередную проблему, которую придётся решать, а как человека, который однажды займёт своё место рядом с ними. Тэхён менялся быстро, хотя со стороны это было почти незаметно. Он всё так же мог появиться в мастерской посреди ночи и с абсолютно серьёзным лицом задавать вопросы, на которые нормальному человеку даже не пришло бы в голову искать ответы. Всё так же сидел где-нибудь на шкафах, балках или крышах, словно высота действовала на него успокаивающе, и всё так же улыбался в моменты, когда остальные не видели ничего смешного. Но постепенно за этой странностью начала проявляться дисциплина. Не та дисциплина, которую вбивают приказами и наказаниями, а та, что рождается из интереса. Если Тэхёну становилось что-то действительно важно, он впитывал знания с пугающей скоростью. Намджун занимался с ним сам. Не потому что больше было некому, а потому что довольно быстро понял: если отдать мальчишку обычным инструкторам, через месяц они либо сойдут с ума, либо начнут бояться его больше, чем собственных заданий. Тэхён не спорил, не нарушал правила назло и не пытался выглядеть крутым. В этом и заключалась проблема. Он мог внимательно выслушать объяснение, согласно кивнуть, а через час задать вопрос, который показывал, что его мозг вообще двигался в другом направлении. Иногда Намджуну казалось, что он разговаривает не с подростком, а с человеком, который видит мир через какую-то странную трещину и потому замечает вещи, мимо которых остальные проходят не задумываясь. Первый настоящий пистолет он получил спустя почти пол года после появления на базе. До этого были тренировки, учебные модели, бесконечные часы в тире и привычка Тэхёна разбирать любое оружие быстрее, чем некоторые люди успевали его собрать. Намджун долго откладывал этот момент не из-за сомнений в навыках. С навыками всё было как раз слишком хорошо. Его беспокоило другое. Он видел, как Тэхён относится к оружию. Не как ребёнок к игрушке. Не как будущий боец к инструменту. Скорее как художник к кисти, которую долго искал и наконец нашёл. Это было красиво и одновременно тревожно. В тот вечер они остались в тире вдвоём. Остальные давно разошлись, вентиляция гудела где-то под потолком, а за бетонной стеной слышались приглушённые звуки работающей мастерской. Намджун молча поставил перед ним металлический кейс и откинул крышку. Тэхён сначала даже не понял, что происходит. Он посмотрел внутрь, потом на Намджуна, потом снова внутрь. На этот раз улыбки не было. Только сосредоточенность. — Это тебе. Тэхён осторожно взял оружие в руки так, будто боялся не уронить его, а разбудить. Несколько секунд он просто рассматривал металл, проверял баланс, вес, движение затвора, после чего неожиданно поднял взгляд. — Почему сейчас? Намджун тогда усмехнулся. — Потому что если я не дам тебе его сам, ты через неделю каким-то образом добудешь себе другой. На лице Тэхёна наконец появилась улыбка, обычная, которая и должна быть у ребёнка. — Справедливо. После этого начались совсем другие тренировки. Намджун учил его стрелять не просто точно, а правильно. Объяснял, как работать с дыханием, как держать концентрацию часами, как не позволять эмоциям управлять спуском. Удивительно, но именно с этим у Тэхёна никогда не возникало проблем. Он мог быть хаотичным, раздражающим, невозможным в обычной жизни, но стоило взять в руки оружие, как весь шум внутри него словно исчезал. Оставалась только цель. Намджун замечал это снова и снова. Иногда ему даже становилось не по себе от того, насколько спокойным становился Тэхён рядом с винтовкой. Поэтому неудивительно, что довольно скоро речь зашла о снайперской подготовке. Сначала Юнги был против. Потом против был Чимин. Потом оба смирились, потому что результаты говорили сами за себя. Тэхён обладал редким сочетанием терпения и безумия. Большинство людей хорошо справлялись либо с первым, либо со вторым. Он каким-то образом умудрялся совмещать оба качества одновременно. Мог пролежать неподвижно несколько часов, ожидая появления цели, а потом вернуться на базу и рассказывать абсолютно идиотскую историю про птицу, которая якобы оскорбила его во время задания. Первое убийство Намджун помнил очень хорошо. Не потому что оно было особенно сложным. Наоборот, операция считалась относительно простой. Цель давно находилась под наблюдением, маршрут был известен, позиция подготовлена заранее. Вся работа сводилась к одному точному выстрелу и своевременному отходу. Именно поэтому Намджун нервничал сильнее обычного. Он видел десятки первых заданий. Видел людей до и после них. Некоторые возвращались прежними. Некоторые менялись навсегда. Тэхён вернулся через несколько часов, поставил винтовку на стол и первым делом полез в холодильник. — Есть что-нибудь поесть? Намджун тогда смотрел на него дольше обычного. — И это всё? — А что должно быть? — Ничего. Тэхён пожал плечами, достал контейнер с едой и уселся прямо на столешницу. — Тогда отлично. Сначала Намджун решил, что ошибся. Что никакой реакции просто нет. Но через несколько дней заметил новую красную прядь среди чёрных волос. Совсем тонкую. Почти незаметную. Потом ещё одну. Потом ещё. Поначалу никто не придал этому значения. Даже сам Тэхён. Когда Лия однажды спросила, не перекрашивается ли он тайком по ночам, тот посмотрел на неё так искренне удивлённо, будто вопрос застал его врасплох. — Зачем? — Откуда я знаю? Это твоя голова. — Тогда моя голова тоже не знает. Но красного становилось больше. После каждого задания. После каждого имени, которое исчезало из списка целей. После каждого возвращения домой. Сначала это были отдельные пряди на затылке. Потом цвет начал подниматься выше. Затем красный появился у висков. Годы спустя уже почти никто не мог вспомнить, каким Тэхён был раньше, потому что красный постепенно вытеснял чёрный, словно занимая место, которое давно принадлежало ему по праву. Сам Тэхён никогда не мог объяснить, почему это происходит. Иногда он стоял перед зеркалом после душа и задумчиво перебирал влажные волосы пальцами, словно надеялся найти ответ где-то между прядями. Потом пожимал плечами и уходил по своим делам. Его это не пугало. Скорее забавляло. Намджуна же ситуация беспокоила гораздо сильнее. Не из-за цвета. Из-за символизма. С каждым годом он всё отчётливее видел связь. Каждое убийство будто оставляло на Тэхёне след. Не психологический — такие следы давно стали частью его характера. Что-то другое. Будто память о каждом выстреле оседала внутри него и постепенно проступала наружу через этот невозможный красный цвет. Однажды поздно ночью, когда они вдвоём задержались в мастерской дольше остальных, Намджун всё-таки спросил: — Ты когда-нибудь думал, почему волосы меняются именно так? Тэхён оторвался от чистки ножа и задумался. По-настоящему. Редкость для него. Потом медленно улыбнулся. — Может быть, я просто ржавею. Намджун рассмеялся, а Тэхён улыбнулся шире и снова вернулся к своему ножу. Только позже, много лет спустя, когда красный почти полностью вытеснит чёрный, Намджун поймёт, что тогда получил единственный честный ответ, на который Тэхён был способен. Потому что он действительно постепенно менялся. Не становился хуже или лучше. Просто превращался в человека, которого однажды сам для себя выбрал. И каждая новая красная прядь была напоминанием о дороге, которую уже невозможно пройти обратно.

***

Переезд занял почти весь день, хотя со стороны могло показаться, что ничего особенного не происходит. Сокджин уже начал привыкать к тому, что в мире людей, которые его спасли, самые важные вещи обычно выглядят скучно. Никто не устраивал погонь, не менял машины каждые пять минут и не заставлял его перебегать между зданиями под покровом ночи. Вместо этого всё происходило спокойно, почти буднично, и именно эта будничность почему-то убеждала лучше любых объяснений. Если Юнги говорил, что пора ехать, значит пора ехать. Если Лия собирала вещи так, будто переезд был запланирован ещё неделю назад, значит спорить с этим бессмысленно. Дом у водохранилища оказался совсем не таким, каким Сокджин представлял себе убежище людей вроде них. Он ожидал чего-то холодного, пустого и функционального. Места, где каждая вещь существует только потому, что может пригодиться во время нападения. Вместо этого их встретил старый двухэтажный дом, стоящий немного в стороне от дороги среди деревьев и высокой травы. Вдалеке между ветками мелькала вода, а вокруг было настолько тихо, что первые несколько минут Сокджин постоянно прислушивался, пытаясь понять, не пропустил ли какой-нибудь звук. После Сеула это место казалось почти нереальным. Здесь не было бесконечного гула машин, голосов за стеной или света чужих окон. Только ветер, деревья и редкий скрип старого деревянного крыльца. Лия пришла в восторг ещё до того, как они занесли вещи внутрь. Пока охранники Намджуна проверяли территорию и обходили дом по периметру, она уже успела обойти половину участка, заглянуть за сарай, обнаружить старые качели и заявить, что если их здесь всё-таки попытаются убить, то хотя бы в красивом месте. Один из охранников после этой фразы посмотрел на неё так, словно давно смирился с тем, что младшая сестра Намджуна живёт в собственной реальности. Сам дом внутри выглядел обжитым, хотя было видно, что людей здесь не было давно. Мебель стояла под чехлами, в некоторых комнатах чувствовался запах дерева и пыли, но электричество работало, вода шла без перебоев, а кухня оказалась настолько хорошо укомплектована, что Лия немедленно объявила её своей территорией. Уже через пару часов она открывала шкафчики, перебирала посуду, строила планы на ужин и пыталась понять, кто вообще оставил здесь три разные кофеварки. Сокджин помогал чем мог, хотя большую часть времени ловил себя на странном ощущении. Он всё ещё находился в опасности. Всё ещё скрывался. Всё ещё был человеком, которого кто-то очень хотел найти. Но впервые за последние дни вокруг не происходило ничего страшного. Никто не стрелял. Никто не кричал. Никто не обсуждал маршруты отхода и количество патронов. Лия ходила по дому в огромной толстовке, напевала что-то себе под нос и спорила сама с собой о том, где лучше поставить чайник. Иногда это выглядело настолько нормально, что Сокджину становилось почти не по себе. К вечеру дом начал понемногу наполняться жизнью. На кухонном столе появились продукты, в гостиной лежал плед, который Лия нашла в шкафу и немедленно объявила самым уютным предметом мебели в доме, а на подоконнике уже стояли какие-то мелочи, которые они привезли с собой. Сокджин как раз заканчивал разбирать вещи в своей комнате, когда услышал шум подъезжающей машины. Он выглянул в окно и увидел чёрный внедорожник. Лия появилась рядом почти мгновенно. — О, это, наверное, брат. — Брат? — Ага. Она сказала это настолько спокойно, будто речь шла о человеке, который заехал забрать забытую куртку, а не о мужчине, имя которого последние дни всплывало в разговорах остальных с таким уважением, что Сокджин невольно представлял кого-то почти мифического. Намджун оказался совсем не таким. То есть большим — да. Серьёзным — тоже. Но первое впечатление почему-то было не об опасности, а о надёжности. Он вошёл в дом так, словно бывал здесь сотню раз, коротко кивнул охранникам, которые сразу заметно подобрались, и начал осматривать помещение без лишней суеты. Не демонстративно, не пытаясь показать власть, а как человек, который привык лично проверять вещи, от которых зависит чужая жизнь. Пока Лия рассказывала ему что-то про состояние кухни и отсутствие нормального чая, Намджун успел проверить замки, окна, запасной выход и даже чердак. Со стороны могло показаться, что он не слушает сестру, но Сокджин быстро понял обратное. Намджун каким-то образом умудрялся одновременно осматривать дом и поддерживать разговор. — И ещё здесь скрипит третья ступенька. — Запомнил. — И в ванной лампочка мигает. — Завтра заменят. — И чай ужасный. — Это уже серьёзная проблема. Лия победно посмотрела на Сокджина. — Видишь? Я говорила. Сокджин неожиданно для себя улыбнулся. Впервые за всё время рядом с Намджуном он почувствовал себя немного спокойнее. Возможно, потому что начал понимать, почему остальные относятся к нему именно так. В Намджуне не было показной харизмы лидера. Он не пытался выглядеть главным. Просто рядом с ним создавалось ощущение, что всё под контролем. Даже если на самом деле это было не так. Позже, когда они сидели на кухне с поздним ужином, а за окнами окончательно стемнело, Намджун наконец позволил себе немного расслабиться. Он наблюдал за тем, как Лия спорит с Сокджином о том, какой фильм стоит посмотреть вечером, и впервые за весь день выглядел человеком, а не человеком-планом. Сокджин заметил это случайно. Наверное, поэтому и решился спросить: — Вы всегда лично проверяете такие вещи? Намджун поднял взгляд от кружки. Несколько секунд он будто обдумывал ответ. — Только когда речь идёт о важных людях и о моей сестре. Сокджин слегка нахмурился. — Я не очень подхожу под описание важного человека. — Это ты так думаешь. Ответ прозвучал спокойно, без пафоса и попытки сказать что-то ободряющее. Просто как факт. И почему-то именно это заставило Сокджина замолчать. За окном шумели деревья. Где-то далеко плескалась вода. Лия продолжала рассказывать какую-то историю из детства, в которой фигурировали сломанный велосипед, соседский кот и крайне недовольный Намджун, а сам Намджун время от времени закатывал глаза, но не перебивал. И впервые за долгое время Сокджин поймал себя на мысли, что, возможно, сможет сегодня уснуть. Не потому что опасность исчезла. Она никуда не исчезла. Просто в этом доме, затерянном среди деревьев и воды, рядом с Лией, двумя охранниками на территории и человеком, которого боялись даже такие люди, как Юнги и Тэхён, опасность казалась чуть дальше, чем обычно. Следующие несколько дней оказались настолько спокойными, что Сокджин сначала не доверял этому спокойствию. Он просыпался по привычке настороженным, несколько секунд лежал в кровати и прислушивался к дому, ожидая услышать крики, выстрелы, звук подъезжающих машин или хотя бы напряжённые голоса где-нибудь внизу. Но вместо этого слышал совершенно обычные вещи. Скрип половиц. Шум воды на кухне. Иногда музыку из комнаты Лии. Иногда её же голос, когда она разговаривала сама с собой, пока готовила завтрак. Самым странным было то, что Лия вела себя так, будто происходящее вокруг являлось не чрезвычайной ситуацией, а чем-то вроде затянувшихся каникул. Она прекрасно понимала опасность, знала, почему они здесь находятся, знала, кто может прийти за Сокджином и чем это закончится, но каким-то образом умудрялась не превращать дом в маленький военный лагерь. Каждое утро она открывала окна на кухне, впуская внутрь прохладный воздух с запахом воды и деревьев, варила кофе, ругалась на качество местного хлеба и каждый раз обещала научить Сокджина готовить что-нибудь нормальное. Сам Сокджин постепенно начал помогать ей по дому просто потому, что без дела сходил с ума. Он протирал пыль, разбирал шкафы, переносил какие-то коробки из кладовки на чердак и даже один раз полез чинить старую лампу, после чего получил от Лии пятнадцатиминутную лекцию о том, что она не собирается объяснять своему брату, почему человек под её охраной погиб от удара током в мирное время. К удивлению Сокджина, охранники тоже постепенно перестали казаться безликими фигурами с оружием. Их было двое, они почти не заходили в дом без необходимости и большую часть времени проводили на территории, но всё равно стали частью местной жизни. Один из них оказался молчаливым мужчиной лет сорока, который постоянно пил чай и почему-то обожал местных птиц. Второй был моложе и заметно разговорчивее, хотя после первого же знакомства Лия предупредила его, что если он начнёт флиртовать с кем-нибудь в радиусе километра, она лично расскажет Намджуну все истории из его прошлого. — Она этого не сделает, — сказал охранник потом Сокджину. — Сделает. — Сделает, — подтвердил второй охранник. На этом спор закончился. Иногда вечерами они сидели на веранде. Лия приносила чай, Сокджин устраивался в старом кресле, а вокруг постепенно темнел лес. В такие моменты происходящее начинало казаться настолько далёким, что он почти забывал о причинах своего пребывания здесь. Почти. Потому что напоминания всё равно появлялись. Иногда это был автомобиль охраны, медленно объезжающий территорию. Иногда короткий звонок Юнги. Иногда сообщения, после которых Лия становилась немного серьёзнее обычного. Но чаще всего напоминанием служила пустота. Отсутствие телефона. Отсутствие привычной жизни. Отсутствие возможности просто выйти за ворота и пойти куда захочется. Однажды утром Сокджин проснулся раньше остальных и спустился вниз, рассчитывая спокойно выпить кофе. Дом ещё спал. Снаружи стоял густой туман, из-за которого деревья выглядели призрачными силуэтами, а водохранилище почти полностью исчезло за белой дымкой. Он уже поставил чайник, когда заметил Лию на заднем крыльце. Она сидела прямо на ступеньках, завернувшись в огромный плед, и смотрела куда-то вдаль. Сокджин вышел к ней с двумя кружками. — Не спится? Лия благодарно взяла кофе. — Спится. Просто красиво. Несколько минут они сидели молча. Удивительно, но с Лией молчание никогда не казалось неловким. Она могла говорить без остановки несколько часов подряд, а потом внезапно замолчать и просто сидеть рядом, словно этого было достаточно. — Тебе страшно? — неожиданно спросила она. Сокджин задумался. Честно задумался. — Иногда. — Мне тоже. Он повернулся к ней. — Тебе? Лия усмехнулась. — Я, конечно, младшая сестра Намджуна, но это не делает меня бессмертной. Сокджин впервые услышал, чтобы она говорила о брате так просто. Не как о человеке, которого все вокруг уважают и слушают. Просто как о брате. — Он всегда был таким? Лия рассмеялась. — Каким? — Намджуном. На этот раз она смеялась почти минуту. — Нет. Когда мне было десять, он пытался научить меня ездить на велосипеде и сломал собственный палец о забор. Сокджин удивлённо поднял брови. — Серьёзно? — Абсолютно. А потом сделал вид, что так и планировал. История оказалась настолько неожиданной, что Сокджин тоже рассмеялся. Наверное, впервые за последние недели по-настоящему. Без напряжения. Без страха. Просто потому что было смешно. Лия заметила это сразу. Но ничего не сказала. Только улыбнулась в кружку. Позже, когда они вернулись в дом, а день постепенно начал входить в привычный ритм, Сокджин поймал себя на странной мысли. Всё происходящее по-прежнему оставалось неправильным. Он жил в чужом доме под охраной людей, которые могли разобрать винтовку быстрее, чем большинство людей открывают бутылку воды. За ним охотились люди, имён которых он до сих пор до конца не понимал. Его будущее оставалось таким же туманным, как утреннее водохранилище за окном. Но среди всего этого впервые появилось что-то ещё. Не безопасность. До неё было далеко. Не уверенность. Её не было вовсе. Скорее ощущение, что он больше не переживает происходящее в одиночку. И, возможно, именно это позволяло ему постепенно не сойти с ума.

***

К концу недели Хосок уже начал ненавидеть не расследование, а то, насколько удобно оно двигалось. В нормальной работе всегда что-то не сходилось: люди врали не в тех местах, документы терялись, старые связи оказывались бесполезными, деньги проходили через слишком грязные руки, а любая цепочка рано или поздно упиралась в человека, который либо умер, либо уехал, либо просто был слишком тупым, чтобы помнить собственные сделки. Здесь же всё складывалось почти красиво. Человек, которого они вытащили после наблюдения за медицинским складом, вывел их на посредника, посредник — на старые логистические компании, те — на медицинские перевозки, архивные хранилища и людей, которые когда-то работали с материалами, похожими на те, что могли иметь отношение к делу Сокджина. На первый взгляд это была именно та дорога, которую Хосок хотел найти: не слишком прямая, чтобы казаться подброшенной, не слишком запутанная, чтобы выглядеть пустой, достаточно живая, чтобы заставить его людей работать без сна и перебирать старые файлы один за другим. Первые дни он даже был доволен. Не настолько, чтобы расслабиться, но достаточно, чтобы позволить себе признать: зацепка оказалась полезной. Склад сработал. Тот, кто наблюдал за ним, действительно был чьими-то глазами, и теперь эти глаза вели к рукам, руки — к голосу, голос — к человеку, вокруг которого постепенно начинала собираться вся конструкция. Имя этого человека мелькало в старых документах всё чаще, становилось привычным, почти центральным, и Хосок ловил себя на том, что уже мысленно возвращается к нему каждый раз, когда очередная проверка открывала новый слой. Сон Дэиль. Не слишком громкое имя, не слишком чистая биография, достаточно грязных связей в прошлом, чтобы ему поверить, и достаточно мёртвых зон в документах, чтобы захотеть копать глубже. Идеальный посредник. Слишком идеальный, как выяснилось позже. На седьмой день Хосок сидел в кабинете один. За стеклянной стеной ещё работали двое аналитиков, но они давно перестали задавать вопросы и только приносили ему новые распечатки, оставляя их на краю стола так осторожно, будто боялись нарушить ход чужой мысли. В кабинете пахло кофе, бумагой и перегретой техникой. На мониторах висели схемы связей, где красные линии тянулись от склада к людям, от людей к компаниям, от компаний к старым контрактам. Всё это выглядело убедительно, пока он смотрел на отдельные фрагменты, но стоило отойти чуть дальше и увидеть всю картину целиком, как внутри начинало неприятно скрести. Хосок долго не мог понять, что именно не так. Не было грубой ошибки. Не было кривого документа. Не было очевидной подделки. Наоборот, всё было слишком настоящим, и именно это медленно выводило его из себя. Он начал проверять не потому, что нашёл несостыковку, а потому что устал не находить ни одной. Сначала снова открыл данные по самому Сону, потом поднял его старые компании, затем архивные списки перевозчиков, медицинские разрешения, налоговые отметки, закрытые страховые дела, всё то, что за неделю уже проходило через его руки, но теперь смотрел не вперёд, как раньше, а назад. Не куда ведёт Сон Дэиль, а откуда он вообще взялся. И вот там, в самом основании аккуратной конструкции, всё наконец начало трещать. Сначала одна дата оказалась слишком старой для последнего перевода. Потом подпись в документе принадлежала человеку, который к тому времени уже не работал в компании. Потом банковская активность выглядела как движение по счёту, которым никто не пользовался слишком долго, а затем Хосок нашёл архивную справку, настолько неприметную, что её вообще не должны были прикреплять к делу. Он открыл её скорее машинально, уже раздражённый, уставший, с ощущением, что сейчас либо найдёт ответ, либо разобьёт монитор об стену, и несколько секунд просто смотрел на строчку внизу страницы. Сон Дэиль четыре года назад. Не исчез. Не сменил имя. Не ушёл в подполье после неудачной сделки. Не спрятался за чужими документами. Умер официально, скучно и окончательно: медицинское заключение, полицейская запись, закрытое наследственное дело, страховая выплата, старое фото с похорон, где несколько человек стояли под серым небом у свежей земли. Хосок проверил это один раз, потом второй, потом третий, хотя уже после первого понял, что ошибки нет. Человек, вокруг которого они выстраивали расследование всю неделю, не мог отдавать приказов, нанимать наблюдателя, двигать деньги или держать связь с кем бы то ни было. Он не мог сделать ничего, потому что четыре года лежал в земле и был удобен именно этим. Мёртвые не совершают новых ошибок. Мёртвые не путаются в показаниях. Мёртвые не предают, не паникуют, не забывают пароль от старого канала связи. Мёртвый человек — идеальный центр ложной схемы, если кто-то достаточно умён, чтобы построить вокруг него живые следы. Хосок откинулся в кресле и рассмеялся. Сначала тихо, почти беззвучно, потом громче, до боли в груди, до того странного облегчения, которое приходит не от радости, а от наконец найденного ответа. Его не просто обманули. Его красиво наебали. Ему не подбросили одну фальшивую улику, не показали грубую приманку, не попытались сыграть на спешке. Нет, кто-то терпеливо построил для него целую дорогу, выложил её настоящими камнями, расставил по краям настоящих людей, настоящие компании, настоящие деньги и настоящие архивы, а в конце поставил покойника, к которому Хосок должен был прийти сам и слишком поздно понять, что всё это время шёл туда, куда его вели. Это было настолько нагло и умно, что он несколько минут не мог перестать смеяться, хотя вместе со смехом уже поднималась злость. Он не знал имён тех, кто стоял по другую сторону. Не знал, сколько их. Не знал, кто именно придумал эту мерзкую, изящную схему. Но теперь очень хотел узнать. Узнать, посмотреть в лицо и убить не быстро, а с уважением к проделанной работе. Дверь кабинета распахнулась в тот момент, когда смех ещё не до конца сошёл с его лица. Чонгук вошёл без стука, и по тому, как за ним почти сразу замерли люди в коридоре, Хосок понял: случилось что-то, что уже успело пройти через половину здания тревожной волной. Брат выглядел спокойным, но это спокойствие было слишком ровным, слишком пустым, слишком вычищенным от всего человеческого. В руке он держал телефон, и Хосок даже не успел спросить, что произошло, когда устройство легло на стол экраном вверх. На фотографии был один из руководителей среднего звена, человек из логистического направления, не самый высокий в цепочке, но достаточно полезный, чтобы его потеря создала проблемы. Он лежал у собственной машины, вокруг уже стояли люди, мигали огни, а на асфальте темнело то самое пятно, после которого любые формулировки вроде «нападение» или «инцидент» становились просто вежливым мусором. Хосок перестал улыбаться. Не сразу от злости, а от того, что две картины в голове начали накладываться одна на другую с неприятной точностью. Неделя ложного расследования. Мёртвый Сон Дэиль в центре чужой схемы. Люди, которых Чонгук терял по одному, недостаточно громко, чтобы сразу остановить весь механизм, но достаточно болезненно, чтобы постепенно бить по нервам структуры. Пока они смотрели на склад, кто-то смотрел на них. Пока Хосок разбирал связи покойника, кто-то выбирал живых людей. Пока он искал тех, кто забрал Сокджина, эти люди не просто прятались с омегой где-то в городе, а действовали. Спокойно. Методично. Без лишнего шума. И теперь, когда он наконец увидел покойника в конце своей красивой дороги, Чонгук принёс ему доказательство, что настоящая дорога всё это время шла в другом направлении. — Он был вторым, — сказал Чонгук, и голос у него был таким тихим, что от этого становилось только хуже. — Вторым за месяц, Хосок. Хосок медленно поднял взгляд от телефона. Он не стал сразу отвечать, потому что впервые за долгое время не хотел говорить раньше, чем точно сформулирует мысль. Чонгук и так был на грани той стадии ярости, после которой люди начинали умирать просто за то, что находились в неправильном месте. Сейчас ему нужны были не эмоции, а точность. Хосок развернул к нему один из мониторов, где всё ещё висело свидетельство о смерти Сона, и только тогда сказал: — Нас увели в сторону. Человек, к которому вела вся цепочка, умер четыре года назад. Всё, что мы нашли за эту неделю, настоящее, но собрано так, чтобы мы сами пришли к нему и потеряли время. Чонгук смотрел на экран долго, и чем дольше смотрел, тем спокойнее становилось его лицо. Снаружи кто-то прошёл по коридору, слишком быстро, почти бегом, но в кабинете это прозвучало глухо и далеко. Хосок видел, как брат соединяет одно с другим: склад, наблюдатель, Сон, неделя расследования, смерть третьего руководителя. Он видел, как обычное раздражение превращается во что-то гораздо опаснее, потому что теперь речь была уже не о сорванной операции и не о Сокджине. Кто-то сумел не просто вытащить омегу. Кто-то сумел обмануть Хосока, ударить по людям Чонгука и всё ещё остаться безымянным. И именно это было хуже всего. Им всё ещё некого было ненавидеть по имени. Перед ними не стояло лицо, на которое можно направить злость. Был только след: красноволосая макушка на ветках, пустая квартира, мёртвые люди у склада, ложная цепочка с покойником в конце и теперь ещё одно тело на асфальте. Хосок впервые за неделю почувствовал, что игра стала по-настоящему интересной, и это чувство было почти отвратительным, потому что интерес всегда шёл рядом с желанием уничтожить. Он снова посмотрел на свидетельство о смерти, потом на фотографию убитого руководителя, потом на Чонгука, который стоял рядом с таким выражением лица, будто уже мысленно выбирал, с кого начнёт. — Тогда убьём умных. Хосок улыбнулся уже без смеха. В этой улыбке не осталось ни восхищения, ни удовольствия от хорошо сыгранной партии. Только раздражение человека, который наконец понял, насколько красиво его провели, и теперь вынужден признать чужое превосходство хотя бы на этом этапе игры. Он несколько секунд смотрел на документы, разбросанные по столу, затем медленно покачал головой. — Нельзя. Чонгук нахмурился едва заметно. — Почему? Хосок не ответил сразу. Вместо этого он поднялся из кресла и подошёл к окну. Внизу продолжал жить город, совершенно не подозревая, сколько людей прямо сейчас пытаются убить друг друга за его пределами. Огни машин тянулись по дорогам непрерывными цепочками, где-то мигали рекламные вывески, работали круглосуточные магазины, люди возвращались домой после работы, встречались с друзьями, жаловались на жизнь, строили планы на завтра. Для них ничего не изменилось. А для Хосока последние семь дней внезапно превратились из успешного расследования в мастер-класс по тому, как правильно выставить идиотом человека, который слишком уверен в собственном уме. — Потому что они нам нужны живыми, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Все. Чонгук молчал. — Не только тот, кто это придумал. Все, кто участвовал. — Мне не нужны все, мне нужен красноволосый Хосок провёл пальцами по подбородку и тихо усмехнулся. Теперь, когда первая злость немного улеглась, он начинал видеть ситуацию целиком, а вместе с этим приходило понимание, насколько опасно сейчас действовать на эмоциях. — Посмотри, что произошло за неделю. Кто-то не просто спрятал омегу. Кто-то заставил нас смотреть в другую сторону. Кто-то заранее просчитал, как именно я буду работать. Какие документы проверю. Какие связи покажутся мне важными. Какие выводы сделаю. Это не импровизация, Чонгук. Такие вещи не рождаются за ночь. Он наконец повернулся к брату. — Я хочу знать, кто это. — Узнаем после того, как сломаем ему шею. — Нет. На этот раз ответ прозвучал жёстче. Не громко. Просто жёстко. — Именно это они от нас и ждут. Чонгук слегка наклонил голову. Хосок слишком хорошо его знал. Это был хороший знак. Значит, брат ещё слушает. Ещё думает. Ещё не начал действовать. — Если бы они хотели просто спасти Сокджина, они бы исчезли после квартиры. Сменили город. Залегли на дно. Переждали. Но они не исчезли. Вместо этого начали работать. Пока мы искали следы, они резали наших людей. Пока мы строили версии, они строили новые планы. Они действуют так, будто уверены в своих возможностях. А такую уверенность не даёт один хороший стрелок или один умный аналитик. Он вернулся к столу и постучал пальцем по фотографии убитого руководителя. — За этим стоит структура. Теперь Чонгук слушал уже внимательно. — Какая структура? — Не знаю. — Тогда откуда уверенность? Хосок рассмеялся коротко и невесело. — Потому что один человек не способен одновременно подкинуть нам ложную цепочку, организовать укрытие для Сокджина, контролировать перемещения людей, заниматься ликвидацией наших сотрудников и при этом не оставить ни одного имени за целую неделю. Даже двое не способны. Трое — уже возможно. Четверо — вероятно. Но я думаю, их больше. Он сел обратно в кресло и посмотрел на экран, где всё ещё висело свидетельство о смерти Сона. Четыре года. Четыре чёртовых года человек лежал в земле и всё равно оказался полезнее половины живых информаторов. От этой мысли снова захотелось смеяться. — Кто бы ни придумал эту схему, он слишком осторожен, чтобы выйти на поверхность сам. А значит, если мы сейчас начнём убивать всех подряд, получим только трупы. Чонгук скрестил руки на груди. — Иногда трупы тоже полезны. — Не эти. Хосок поднял взгляд. — Я хочу знать, кто сидит в центре. — Ты уже хотел знать. И неделю гонялся за покойником. Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Обычный человек после такой фразы обиделся бы. Хосок только улыбнулся. — Именно поэтому теперь я буду умнее. Чонгук впервые за весь разговор усмехнулся. Очень коротко. Очень нехорошо. Но всё-таки усмехнулся. — Самоуверенно. — Заслуженно. Он снова посмотрел на документы. Теперь всё выглядело иначе. Смерть Сона уже не раздражала. Наоборот. Она начинала нравиться. Потому что говорила о человеке по другую сторону доски гораздо больше, чем любой живой свидетель. Тот, кто построил эту схему, не любил риск. Не полагался на удачу. Не доверял людям больше необходимого. И очень хорошо понимал, как работает расследование. А значит, рано или поздно обязательно попытается сделать что-то ещё. Проблема умных людей заключалась в том, что они редко останавливались после одной удачной победы. Им хотелось второй. Потом третьей. Потом ещё. Именно поэтому Хосок вдруг почувствовал странное спокойствие. Впервые за всю неделю. Потому что теперь игра наконец стала честной. Раньше он искал неизвестного противника. Теперь он понимал, что противник существует. Умный. Осторожный. Достаточно наглый, чтобы выставить его дураком. И достаточно уверенный в себе, чтобы продолжить после этого действовать. Такие люди почти всегда совершали ошибку. Не из-за глупости. Из-за гордости. Рано или поздно им начинало нравиться собственное превосходство. Именно тогда они становились уязвимыми. Хосок поднял телефон с фотографией убитого руководителя и некоторое время молча смотрел на экран. Затем положил его обратно. Очень аккуратно. Почти бережно. — Нет, Чонгук. Убивать их сейчас нельзя. Он снова улыбнулся. На этот раз совершенно спокойно. — Сначала я хочу познакомиться. И почему-то именно эта улыбка понравилась Чонгуку ещё меньше, чем прежний смех. Потому что злой Хосок был предсказуем. А вот заинтересованный Хосок обычно становился самым опасным человеком в комнате. — Знакомься с кем хочешь, потом убей, красноволосого оставь мне живым.