Sweet death

На столе лежали отчёты, мигал экран телефона, люди ждали новых приказов, а Чонгук сидел в кресле и смотрел в одну точку. Голова болела глухо, как всегда после дурмана. Не так, чтобы он не мог стоять на ногах, но достаточно, чтобы раздражать каждым вдохом. Он редко пользовался этим выбросом. Не потому, что не хотел, а потому, что не мог. Обычным феромоном он мог давить сколько угодно, как любой сильный альфа, но дурман был другим. Он будто выворачивал организм наизнанку: сначала давал власть над чужой головой, а потом забирал силы у него самого. Если Чонгук использовал его чаще одного раза в месяц, тело начинало странно отказывать. Руки слабели, в глазах темнело, мысли становились вязкими, а реакция — такой медленной, что в его мире это уже было почти приговором. Откуда эта особенность взялась, никто так и не понял. В детстве папа водил его по врачам, таскал по белым кабинетам, спрашивал, почему после сильного выброса сын лежит бледный и почти не реагирует на голос. Не отец, которому было важнее понять, можно ли сделать из этого оружие, а именно папа, испуганный и упрямый. Врачи разводили руками, говорили, что Чонгук здоров, просто организм работает странно. Особенность, не болезнь. Нужно беречься, не перенапрягаться, не доводить до истощения. Чонгук тогда ещё не понимал, насколько смешно звучит «беречься» в их доме. Сейчас он злился не из-за боли. К боли он привык. Он злился, потому что потратил дурман не на то. Надо было спросить про Сокджина, про людей, которые его прячут, про дом, про технаря, про альфу рядом с Тэхёном. Надо было вытаскивать имена, адреса, связи, всё, что могло привести его к заказу. Тэхён уже плыл, уже отвечал, уже не мог так крепко держать язык за зубами, и Чонгуку оставалось только давить правильно. Но в тот момент он не хотел Сокджина. Он хотел узнать Тэхёна. Эта мысль раздражала сильнее всего, потому что была честной. Он не жалел, что спросил. Не жалел, что услышал про «Сад», про старое имя, про Квона, про детей, которых выбирали как товар. Ему нужно было понять, что за омега лежит перед ним, почему он смеётся там, где другие ломаются, почему в нём столько злости, жизни и безумной наглости. Ответ оказался мерзким, тяжёлым, таким, от которого даже Чонгуку хотелось вымыть руки, хотя он ничего не трогал. В его мире хватало грязи. Чонгук не строил из себя хорошего человека и не собирался. Людей покупали, продавали, убивали, ломали, превращали в товар, и на многое можно было закрыть глаза, если это не касалось твоей территории. Но даже у преступников были границы. Странные, жестокие, но всё же границы. Как в тюрьме: там могли сидеть убийцы, воры, люди, у которых кровь под ногтями уже не отмывалась, но если узнавали, что кто-то трогал детей, его били все. Не из морали, не из доброты. Просто там каждый считал своим долгом хотя бы ударить такого человека, а если получится — не дать ему выйти живым. Просто потому что есть вещи, после которых человек перестаёт быть даже своим среди зверей. «Сад» был именно таким местом. Чонгук поднялся из кресла. Голова тут же отозвалась тяжёлым толчком, но он не стал садиться обратно. Сидеть в кабинете и думать дальше было хуже, чем снова увидеть Тэхёна. Он вышел в коридор, прошёл мимо охраны и остановился только у двери допросной. Один из людей сразу открыл замок. — Просыпался? — спросил Чонгук. — Ненадолго. Воду пил, еду почти не трогал. Врач должен прийти на осмотр. Чонгук кивнул и вошёл. В комнате было тихо. Белый свет больше не включали, у стены горел круглый светильник, и от этого всё выглядело почти нормально, если не смотреть на фиксаторы, камеру и охранника у двери. Тэхён лежал на кровати, бледный, с пересохшими губами, с усталым лицом, но даже так не выглядел слабым. Тело могло быть привязано, голова могла кружиться, руки могли не слушаться, но от него всё равно шло это ощущение — подойди не так, и он найдёт способ пустить тебе кровь. Чонгук ненавидел, насколько сильно ему это нравилось. Он должен был видеть в нём проблему. Омегу, из-за которого он потерял людей, склад, деньги, влияние и слишком много времени. Каждый раз, когда Тэхён срывал его планы, Чонгук приходил в ярость. Ему хотелось поймать его, сломать, заставить замолчать, показать, где его место. Но потом, когда он оставался один и снова прокручивал в голове, как именно всё произошло, злость почему-то смешивалась с улыбкой. Тэхён делал хаос красиво. Нагло, дерзко, умно. Он не просто убивал, он будто издевался над самим порядком вещей. Врывался туда, где должен был умереть, и выходил, оставляя за собой чужие трупы и испорченные планы. Чонгук не раз ловил себя на мысли, что такого человека хорошо было бы иметь рядом. Как оружие, как подчинённого, как того, кто будет выполнять приказы не хуже целой группы. А потом появлялась другая мысль: не только как подчинённого. Чонгук не дал ей развиться. Подошёл ближе и остановился у кровати. Тэхён почувствовал взгляд почти сразу. Ресницы дрогнули, глаза открылись не резко, сначала мутно, потом яснее. Он несколько секунд смотрел на Чонгука, будто вспоминал, где находится, а потом губы дёрнулись в слабой усмешке. — Привет, Роза, — сказал Чонгук. — Привет, Трупоцарь, — хрипло ответил Тэхён. — Что, хочешь ещё раз меня задурманить? — Не сегодня. — Жаль. Я уже начал привыкать к твоим романтическим методам. Чонгук придвинул стул и сел рядом. Тэхён проводил взглядом его руки, будто проверял, нет ли там шприца или ножа, потом снова посмотрел ему в лицо. — Расслабься. Я просто пришёл посмотреть. — На меня? — Тэхён улыбнулся чуть шире, хотя улыбка вышла слабой. — Так бы сразу и сказал. Я сейчас, конечно, не в лучшем виде, но понимаю, вкус у тебя хороший. — Ты всегда такой наглый, когда еле держишься? — Особенно когда еле держусь. Это экономит силы. Все думают, что я ещё могу укусить, и подходят осторожнее. — Ты и правда можешь. — Видишь? Работает. Чонгук усмехнулся, и Тэхён сразу это заметил. — О, Трупоцарь улыбается. Мне позвать свидетелей или ты потом всех убьёшь за разглашение? — Тебе лучше меньше говорить. — А тебе лучше меньше смотреть. Но мы оба сегодня неидеальны. Чонгук усмехнулся ещё сильнее, хотя сам не собирался. Это раздражало. Тэхён лежал перед ним связанным, бледным, голодным, с голосом, который больше царапал, чем звучал, но всё равно умудрялся говорить так, будто это не его держали в комнате под охраной. И самое плохое было в том, что он не просто дерзил. Он видел реакцию. Ловил её, как хищник, которому достаточно слабого движения пальцев, чтобы понять, куда бить. Дверь открылась, и в комнату вошёл врач с небольшим чемоданом. За ним зашёл охранник, но остался у стены, стараясь не смотреть на кровать слишком долго. После приказов Чонгука все стали аккуратнее. Не мягче, нет. Просто аккуратнее. Никто больше не хотел оказаться тем, кто испортит дорогую вещь раньше времени. Тэхён перевёл взгляд на врача и скривился. — Опять ты. Я начинаю думать, что у нас отношения. Врач сделал вид, что не услышал, поставил чемодан на столик и коротко кивнул Чонгуку. — Нужно проверить повязки, дыхание и реакцию. Лучше, чтобы он не двигался. Тэхён тихо рассмеялся. — Я связан, гений. Если я начну двигаться, это будет уже не осмотр, а чудо. — Осматривай, — сказал Чонгук. Он остался сидеть рядом, хотя мог выйти. Врач явно надеялся именно на это, потому что на секунду задержал взгляд на Чонгуке, но спорить не стал. Он расстегнул чемодан, достал перчатки, ножницы, несколько упаковок с бинтами и аккуратно наклонился к Тэхёну. Омега следил за его руками с ленивым видом, но Чонгук видел: взгляд у него был слишком внимательный. Даже сейчас он отмечал всё. Где врач поставил инструменты, какой рукой тянется к повязке, где стоит охранник, насколько близко стул Чонгука. Будь у него хоть немного больше сил, он бы попробовал что-нибудь сделать. И эта мысль снова неприятно понравилась. Врач осторожно отодвинул край ткани, проверяя повязку на боку. Тэхён почти не дёрнулся, только пальцы на секунду напряглись в фиксаторах. Лицо осталось прежним, с этой наглой полусонной улыбкой, но дыхание стало чуть короче. Чонгук заметил. Врач тоже заметил, но ничего не сказал. — Больно? — спросил он сухо. — Нет, я просто наслаждаюсь твоим талантом. — Значит, больно. — Какой умный. Тебя за это держат? Врач промолчал и продолжил осмотр. Тэхён быстро потерял к нему интерес и снова посмотрел на Чонгука. Тот даже не пытался делать вид, что следит за работой врача. Смотрел прямо, спокойно, слишком внимательно. — Нравится? — спросил Тэхён. Врач на секунду замер. Охранник у стены опустил глаза. Чонгук поднял бровь. — Что именно? — Моё тело. Ты так смотришь, будто уже мысленно снял мерки. Я так и знал, что ты меня хочешь. — Ты слишком высокого мнения о себе. — А ты слишком плохо врёшь для человека, который построил половину жизни на чужом страхе. Чонгук наклонил голову, рассматривая его внимательнее. Тэхён был измотан, местами перевязан, слишком бледен, чтобы выглядеть нормально, но глаза снова становились живыми. Не полностью ясными, ещё нет, дурман и слабость держались в нём остатками, но этот блеск уже вернулся. Упрямый, наглый, почти весёлый. — Ты правда думаешь, что сейчас в положении для флирта? — Милый, я в положении для лежания, но стараюсь разнообразить досуг. Врач кашлянул, уже не удержавшись, и тут же сделал вид, что просто прочистил горло. Тэхён улыбнулся шире, довольный тем, что смутил хотя бы кого-то. Чонгук же смотрел на него и думал, что нормальный человек после всего, что случилось, должен был бы молчать. Беречь силы. — Он почти не ел, — сказал врач, будто попытался вернуть разговор в нужное русло. — Воду принимает, но мало. Если так продолжится, восстановление замедлится. — Слышал? — Чонгук посмотрел на Тэхёна. — Даже врач считает, что твоё упрямство скучное. — Врач просто расстроен, что я не ценю местную кухню. — Тебя никто не просит ценить. Тебя просят есть. — А я прошу открыть ремни, вернуть нож и выпустить меня погулять. У всех тут свои мечты. Врач проверил зрачки, посветив маленьким фонарём. Тэхён поморщился и попытался отвернуться, но Чонгук вдруг наклонился ближе и поймал его взглядом. Не феромоном. Не давлением. Просто взглядом. Тэхён замер всего на секунду, но этого хватило, чтобы врач закончил проверку. — Реакция лучше, — сказал он. — Слабость ещё будет держаться. Нужен сон и еда. — Сон у меня есть, — отозвался Тэхён. — Вот с едой у нас творческие разногласия. — Принести другую? — спросил Чонгук. Тэхён посмотрел на него с подозрением и очень сильным шоком. — Это что сейчас было? Забота? Головой ударился может? — Это был вопрос. — Тогда нет. Не надо. Я не голоден. — Врёшь. — Конечно. Но вашу еду со всякой гадостью внутри есть не буду. Чонгук усмехнулся, хотя в этот раз улыбка вышла холоднее. Он понимал, что Тэхён не просто отказывается от еды. Он оставлял себе хоть какой-то контроль. Ремни, комната, охрана, врач, чужая власть — всё было не на его стороне. Еда оставалась мелочью, где он ещё мог сказать «нет» и заставить их считаться с этим отказом. Глупо, вредно, почти по-детски. И всё равно понятно. Врач тем временем сменил часть повязки и начал убирать инструменты. Тэхён проводил его взглядом, потом снова повернулся к Чонгуку. — Ты всё ещё здесь. — Мешаю? — Нет. Просто интересно. Обычно такие, как ты, любят выходить перед осмотром, чтобы не портить себе настроение чужими ранами. — А ты уже решил, какие я люблю? — Я наблюдательный. — Тогда должен был заметить, что чужие раны редко портят мне настроение. Тэхён тихо хмыкнул. — А мои? Чонгук не ответил сразу. Вопрос был задан насмешливо, но под ним что-то было. Не просьба, не страх — проверка. Тэхён снова пытался понять, что именно услышанное в допросе изменилось. Стал ли Чонгук мягче. Можно ли в это ударить. — Твои, — сказал Чонгук наконец, — слишком много говорят. — Раны? — Ты. Тэхён улыбнулся. — А ты слишком много слушаешь. Врач закрыл чемодан и выпрямился. — Осмотр закончен. Состояние стабильное, но без еды лучше не будет. Насильно кормить сейчас нежелательно, может стать хуже. Нужно хотя бы заставить пить больше. — Заставить, — повторил Тэхён. — Какое нежное слово. Ты точно врач, а не романтик? Врач проигнорировал и посмотрел на Чонгука. Тот кивнул, разрешая выйти. Охранник открыл дверь, врач быстро покинул комнату, будто боялся, что если задержится ещё на минуту, омега найдёт способ оскорбить и его диплом, и всю его родословную. Когда дверь закрылась, в комнате снова стало тихо. Чонгук остался сидеть. Тэхён смотрел на него уже без прежней улыбки, хотя насмешка всё ещё держалась в уголках губ. Слабость постепенно брала своё, веки тяжелели, но он упрямо не закрывал глаза, будто сон рядом с Чонгуком был ещё одной уступкой, которую нельзя отдавать бесплатно. — Ты так и будешь сидеть? — спросил он хрипло. — Тебя это нервирует? — Меня многое нервирует. Ты не особенный. Чонгук наклонился чуть ближе, положив локти на колени. Между ними оставалось достаточно расстояния, чтобы это не было угрозой, но Тэхён всё равно заметно напрягся. Не испугался. Просто приготовился. — В следующий раз, когда я буду задавать вопросы, Роза, я не отвлекусь. Улыбка Тэхёна стала тоньше. — Конечно отвлечёшься. — Почему ты так уверен? — Потому что тебе интересно. Чонгук смотрел на него молча. Тэхён прикрыл глаза всего на секунду, потом снова открыл, будто заставил себя не провалиться в сон. — Ты можешь злиться, можешь делать вид, что я просто путь к твоему товару, можешь сидеть здесь с лицом великого хозяина комнаты. Но ты уже не смотришь на меня как раньше. — А как я смотрю? — Как на проблему, которую хочется оставить себе. Чонгук медленно улыбнулся. — Осторожнее. — А то что? Привяжешь меня к кровати? Ой, а я уже. Он сказал это почти лениво, но голос сорвался в конце. Сил становилось всё меньше. Чонгук видел это и всё равно не торопился уходить. Ему нравилось, что даже на грани сна Тэхён продолжал царапаться. — Спи, — сказал он. — Приказываешь? — Советую. — Советы от Трупоцаря. Как низко я пал. — Ниже уже сложно. Тэхён тихо рассмеялся, но смех быстро перешёл в кашель. Он зажмурился, пережидая боль, и несколько секунд комната слышала только его тяжёлое дыхание. Чонгук не двинулся. Не помог, не позвал врача обратно, не сделал ничего лишнего. Просто смотрел, пока Тэхён снова открыл глаза, злой от того, что тело предало его прямо в середине насмешки. — Не смотри так довольно, — прошептал он. — А то что? — Вылечусь и испорчу тебе ещё один склад. Чонгук улыбнулся. — Вот теперь звучит как цель. Тэхён хотел ответить, но не смог. Глаза закрылись, дыхание выровнялось не сразу, но постепенно стало спокойнее. Усмешка ещё какое-то время держалась на губах, будто даже во сне он не хотел отдавать последнее слово. Чонгук посидел рядом ещё немного. Потом поднялся, поправил манжет рукава и посмотрел на охранника у двери. — Если проснётся, дать воду. Еду предложить снова позже. Без грубости. Охранник неуверенно посмотрел на него округлив глаза. — Господин, простите но, он же убийца и наш враг. Чонгуку хватило лишь одного серьёзного взгляда, что бы напрочь прекратить всякие сомнения альфы напротив. — Да, господин. Чонгук вышел в коридор и только там позволил себе медленно выдохнуть. Голова всё ещё болела, дурман всё ещё оставлял внутри неприятную пустоту, а ответы, которые он не получил, никуда не делись. Но теперь рядом с ними была другая мысль. Тэхён был опасен даже связанным, даже слабым, даже после всего, что рассказал. И Чонгук всё меньше был уверен, что хочет только сломать его. У выхода его ждал Хосок. Он стоял у стены, засунув руки в карманы, но по лицу было видно, что ждал давно и уходить не собирался. Обычно в нём всегда было что-то ленивое, насмешливое, будто мир сам развлекал его одним своим существованием, но сейчас улыбки не было. Он смотрел на Чонгука внимательно, почти холодно, и этот взгляд Чонгуку сразу не понравился. — Что? — спросил Чонгук, даже не останавливаясь полностью. Хосок оттолкнулся плечом от стены. — Это я хотел спросить. Что это было? Чонгук чуть повернул голову. — Говори нормально. — Нормально? — Хосок усмехнулся, но вышло без веселья. — Тогда нормально. Что это за мягкость к омеге? Коридор был пустой, но охрана у двери всё равно сделала вид, что внезапно перестала слышать. Чонгук медленно посмотрел на брата. Головная боль ещё не ушла, после разговора с Тэхёном внутри и так оставалось слишком много раздражения, и Хосок выбрал плохой момент, чтобы лезть под кожу. — Ты о чём? — «Дать воду. Еду предложить позже. Без грубости», — передразнил Хосок спокойно, даже слишком спокойно. — Ты ничего не забыл, Чонгук? Он не гость. Не омега, которого ты привёл домой и теперь пытаешься приручить. Он убийца. Пленник. Он убивал твоих людей, срывал твои сделки, обошёл тебя столько раз, что половина твоих же людей уже боится его имени. А ты выходишь от него так, будто только что укладывал больного котёнка спать. Чонгук сделал шаг ближе. Не резко, но достаточно, чтобы охранник у двери перестал даже дышать громко. — Следи за языком. — А ты следи за собой, — Хосок не отступил. — Я правда не понимаю, что с тобой происходит. Сначала ты тратишь дурман и вместо нужных вопросов слушаешь его детские ужасы. Потом выходишь оттуда с лицом человека, который решил, что ему теперь надо быть аккуратнее. Сейчас сидишь рядом, пока врач его осматривает, смотришь, как он с тобой флиртует, и улыбаешься. Это что вообще? Чонгук молчал. Не потому что нечего было ответить. Ответов было слишком много, и ни один из них он не собирался отдавать Хосоку в коридоре. Хосок, видимо, понял молчание по-своему и качнул головой. — Ладно. Раз ты каким-то образом стал мягким, я сам пойду и поговорю с ним. Чонгук поднял глаза. — Нет. Хосок будто даже не сразу понял, что услышал. Он смотрел на брата пару секунд, потом коротко усмехнулся. — Нет? — Ты к нему не зайдёшь. — Серьёзно? — Близко к Тэхёну не подходить. Вот это уже прозвучало иначе. Не как обычный приказ, не как раздражённое «отойди», а жёстко, резко, почти с рыком на последнем слове. Хосок замер. Впервые за весь разговор на его лице появилось настоящее непонимание. Не насмешка, не игра, не попытка вывести брата на злость. Он правда не понял. — Ты сейчас его защищаешь? Чонгук усмехнулся, но улыбка вышла плохой. — Я защищаю свои интересы. — От меня? — От всех. Хосок медленно выдохнул и посмотрел на дверь за его спиной, за которой остался Тэхён. Потом снова на Чонгука. — Ты слышишь себя? — Прекрасно. — Нет, не слышишь. Ты сказал мне не подходить к пленнику, которого я поймал для тебя. К омеге, которого ты сам хотел допросить, сломать и использовать, чтобы найти Сокджина. И теперь я вдруг «все»? Чонгук подошёл ещё ближе. Теперь между ними оставалось совсем мало места. — Ты не умеешь останавливаться, Хосок. — А ты, значит, умеешь? — Когда мне нужно — да. — С ним? Чонгук ничего не ответил, и именно это молчание стало ответом лучше любых слов. Хосок смотрел на него всё внимательнее, и на лице у него постепенно появлялось не веселье, а что-то другое. Осторожность. Чужая, неприятная. Будто он впервые увидел трещину там, где раньше была только сталь. — Чонгук, — сказал он уже тише. — Он залез тебе в голову. — Не неси чушь. — Тогда объясни. — Я не обязан тебе объяснять свои решения. — Как брату — нет. Как человеку, который стоит рядом с тобой в этой грязи с самого начала, — было бы неплохо. Чонгук смотрел на него тяжело. Хосок всё ещё не понимал, и это раздражало сильнее, чем если бы он специально давил. Он правда видел только пленника, убийцу, опасного омегу, которого можно было снова бросить в допросную и выбить нужные ответы любым способом. Он не слышал Тэхёна под дурманом. Не видел, как тот отдавал ужас вместо имён. Не почувствовал, как после этих слов даже стены комнаты будто стали грязнее. Но Чонгук не собирался рассказывать это вслух. — Он нужен мне живым и в сознании, — сказал он наконец. — Если ты зайдёшь туда со своими методами, он либо замкнётся, либо сдохнет из упрямства, лишь бы не дать тебе ничего. Я уже видел, как он работает. Ты — нет. Хосок смотрел на него молча. — Поэтому ты будешь держаться от него подальше, пока я не скажу иначе. — А если он опять начнёт кусаться? — Пусть кусается. — Ты издеваешься? — Нет. И снова эта реакция. Хосок не разозлился сразу, не бросил шутку, не оскалился. Он просто стоял и смотрел, будто перед ним был не брат, которого он знал всю жизнь, а кто-то похожий, но с чужой логикой внутри. — Ты правда не понимаешь, как это выглядит, — сказал он наконец. Чонгук поправил манжет рукава, хотя тот и так был на месте. — Мне всё равно, как это выглядит. — А мне нет. — Меня не волнует, твои хрупкие чувства. Хосок тихо рассмеялся. Смех вышел коротким, сухим и почти злым. — Вот же дрянь рыжая, — сказал он, глядя на закрытую дверь. — Лежит там связанный, еле живой, а ты уже ставишь вокруг него забор. Чонгук повернул голову так резко, что Хосок сразу замолчал. — Я сказал, близко не подходить. Теперь Хосок понял хотя бы одно: спорить дальше не стоит. Не сейчас. Он поднял руки, будто сдаваясь, но взгляд оставался серьёзным. — Ладно. Не подойду. Чонгук не поверил ни на секунду. — Я узнаю, если ты соврёшь. — Конечно узнаешь, — Хосок снова усмехнулся, но уже тише. — Ты же теперь у нас очень внимательный. Особенно когда дело касается его. Чонгук ничего не сказал, просто прошёл мимо. Хосок остался у стены и ещё какое-то время смотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на дверь допросной. За ней было тихо. Слишком тихо для существа, которое за несколько дней успело расшатать всё вокруг себя, даже не выходя из комнаты. Хосок правда не понимал, что именно изменилось. И именно поэтому впервые за долгое время ему стало не смешно.

***

Чонгук вернулся в кабинет, но раздражение за ним будто вошло следом и осталось стоять у стены. Прошёл к столу, взял первую попавшуюся папку, открыл её и почти сразу закрыл обратно. Буквы перед глазами были ровными, понятными, отчёты составлены нормально, люди ждали приказов, но внутри всё ещё стоял голос Хосока: «Ты уже ставишь вокруг него забор». Сказано было мерзко, но не глупо. Вот это злило сильнее всего. Хосок не выдумал проблему, не стал ревновать к пленнику из пустого места, не устроил сцену ради сцены. Он увидел то, что Чонгук сам не хотел рассматривать слишком внимательно. Приказ «без грубости» прозвучал не так, как должен был. Запрет Хосоку подходить к Тэхёну — тоже. И если бы кто-то другой, не брат, позволил себе вслух усомниться в его решениях, этот человек уже лежал бы на полу с пулей в голове или хотя бы с разбитым лицом. Но Хосок был Хосоком. А Тэхён был Тэхёном. Чонгук усмехнулся, но улыбка вышла злой. Он не собирался превращаться в жалкого идиота, который начинает путать пленника с чем-то личным. Тэхён был опасен, нужен и слишком упрям, чтобы его можно было оставить без присмотра. Он знал что-то важное, и если сейчас сломать его неправильно, можно потерять не только ответы, но и саму возможность когда-либо их получить. Этого объяснения должно было хватить. Чонгук нажал кнопку связи на столе. — Врача ко мне. Ответили сразу, без лишних вопросов. В доме после его сегодняшнего настроения вообще старались не задавать лишних вопросов. Это было правильно. Чонгук не любил, когда люди путали короткую паузу перед приказом с правом на собственное мнение. Врач появился через несколько минут. Постучал, дождался разрешения и вошёл осторожно, но без дрожи. Не самый худший вариант. Чонгук не терпел врачей, которые тряслись над каждым словом, но ещё больше не терпел тех, кто начинал считать себя незаменимым. — Говори по состоянию омеги, — сказал он, даже не предложив сесть. Врач остановился у стола, держа чемодан в руке. По лицу было видно, что он уже понял: говорить нужно коротко, честно и так, чтобы каждое слово имело пользу. — Состояние стабильное, но слабое. Повязки держатся, температура не критичная, дыхание лучше, чем было после первого осмотра. Но он почти не ест, пьёт мало, спит кусками и каждый раз просыпается в напряжении. Это мешает восстановлению. — Меня не интересует его комфорт. — Я понял, — произнёс врач, чуть склонив голову, но всё же не замолчал. — Речь не о комфорте. Если его держать в допросной дальше, организм будет восстанавливаться медленнее. Там плохой воздух, постоянный световой контроль, фиксаторы, камера, охрана в прямой видимости. Для здорового пленника это неважно. Для него сейчас — лишняя нагрузка. Чонгук поднял на него глаза. — Ты предлагаешь мне пожалеть его? Врач на секунду замер, и это была правильная реакция. Не спорить сразу, не оправдываться слишком быстро, не смотреть так, будто перед ним человек, которому можно читать мораль. — Я предлагаю сохранить его пригодным для разговора, — сказал он осторожно. — Если он продолжит слабеть, вы получите тело, которое будет просыпаться на несколько минут и снова отключаться. Если вы хотите ответов, ему нужно дать условия, в которых он хотя бы начнёт есть и держать сознание дольше. Чонгук молчал. Врач не добавил ничего лишнего. Стоял, ждал и явно понимал, что сейчас любое слово может сделать хуже. Это Чонгуку почти понравилось. Люди, которые умели вовремя закрыть рот, жили дольше. — Какая комната нужна? Врач не сразу поверил, что вопрос действительно задан. — Закрытая. Без лишних предметов. С нормальной вентиляцией, приглушённым светом, кроватью, на которой он сможет лежать без постоянного давления на бок. Камера может остаться, охрана тоже. Фиксация — по вашему решению, но лучше не держать его связанным всё время. Хотя бы днём ослаблять, если рядом люди. — Ты уже слишком много решаешь. — Я не решаю, господин. Я объясняю, что увеличит его шансы не умереть раньше, чем вы закончите допрос. Чонгук откинулся на спинку кресла и несколько секунд смотрел на врача. Потом взял телефон и набрал внутренний номер. — Подготовить комнату на втором уровне закрытого крыла. Окно заблокировать. Решётку проверить лично. Камеру поставить так, чтобы не было слепых зон. У двери два человека, смена каждые четыре часа. Внутрь без моего разрешения не входить никому, кроме врача. Он сделал паузу, слушая ответ, и добавил холоднее: — Нет, Хосоку тоже нельзя. Если кто-то решит, что это можно уточнить у него, я уточню у этого человека количество лишних дырок в голове. На другом конце ответили быстро и очень уверенно. Врач стоял тихо. Даже глазами не повёл. Чонгук закончил звонок и посмотрел на него снова. — Перевод сегодня. Если он попытается устроить спектакль, вколешь то, что не выключит ему голову полностью. — Слабое успокоительное можно, но лучше без необходимости. После дурмана его реакция может быть нестабильной. — Тогда без необходимости не колоть. Но если он покалечит кого-то по дороге, я начну с тебя. — Я понял, — врач кивнул и уже направился к двери, но остановился после нового приказа. — Еду заменить. Не ту кашу, которую ему носили. Нормальную, мягкую, без запаха лекарств. И воду держать в комнате постоянно. Если он решит, что там что-то подмешано, пусть смотрит, как открывают бутылку. Врач чуть медленнее кивнул. Не удивился вслух, но Чонгук увидел это микродвижение лица. Этого хватило, чтобы голос стал ниже: — Что-то не так? — Нет, господин. Просто это может сработать лучше, чем прежний порядок. — Я не спрашивал, сработает ли. Я сказал сделать. — Будет сделано. Врач вышел, а Чонгук остался в кабинете один. Несколько секунд он смотрел на закрытую дверь, потом коротко выдохнул через нос. Всё это можно было объяснить. Состояние пленника, польза для допроса, контроль. Ничего мягкого. Ничего лишнего. И всё равно он понимал, как это выглядит. Хосок понял бы тоже. Поэтому, когда через полчаса брат появился в кабинете, Чонгук даже не удивился. Хосок вошёл без привычной ухмылки, закрыл дверь и остановился напротив стола. Вид у него был спокойный, но это спокойствие не обещало ничего хорошего. — Его переводят, — сказал он. — Да. — Из допросной. — В закрытую комнату. — С нормальной кроватью, водой и запретом заходить без твоего разрешения. Чонгук поднял взгляд от телефона. — Ты пришёл повторить мне мои же приказы? Хосок несколько секунд смотрел на него молча, потом усмехнулся. На этот раз почти устало. — Нет. Я пришёл понять, ты ещё помнишь, кто ты. В кабинете сразу стало тише. Даже телефон на столе перестал мигать так раздражающе, хотя, конечно, это было невозможно. Просто внимание Чонгука сузилось до брата и его слишком смелого голоса. — Осторожнее, — сказал он. Хосок заметил предупреждение, но не отступил. — Я осторожен. Поэтому и говорю сейчас, пока это ещё можно назвать разговором. Ты глава не благотворительного дома, Чонгук. Не клиники для сломанных омег. Не приюта для рыжих психов с красивыми глазами. Ты глава подполья, и этот омега убивал твоих людей. Он не просто кусался, не просто дерзил, не просто мешал. Он разносил твои планы, оставлял трупы и смеялся тебе в лицо. А сейчас ты переставляешь ему кровать удобнее. Чонгук медленно положил телефон на стол. — Продолжай. Обычно после такого люди замолкали. В этом слове было слишком мало эмоций и слишком много разрешения умереть от собственной смелости. Но Хосок знал брата слишком давно, чтобы испугаться сразу. Или был слишком зол, чтобы правильно оценить момент. — Я не понимаю, что с тобой происходит, — сказал он уже тише, но не мягче. — И не надо рассказывать мне про «он нужен живым». Живым — да. Но ты ведёшь себя так, будто он уже твой. Не пленник. Не источник информации. Твой. Чонгук поднялся. Хосок не отступил, хотя теперь между ними был только стол. — Не путай мои решения со своей ревностью к контролю, — сказал Чонгук. — Я не обязан объяснять тебе каждый приказ. — Мне не нужны все приказы. Мне нужен ответ, почему я не могу зайти к омеге, которого сам приволок тебе. — Потому что ты не умеешь останавливаться. — А ты умеешь? Ты сам себе веришь? Чонгук обошёл стол так спокойно, что это было хуже резкого движения. Хосок всё же напрягся. Не испугался, но тело сработало раньше гордости. — Я умею выбирать, что мне выгодно, — произнёс Чонгук. — Сейчас мне выгодно, чтобы Тэхён был жив, в сознании и достаточно зол, чтобы говорить. Если ты зайдёшь к нему со своим весельем, он либо замолчит намертво, либо доведёт тебя до того, что ты сорвёшься. А если ты испортишь мне пленника, Хосок, я не буду вспоминать, что ты мой брат, раньше чем сломаю тебе руку. Хосок смотрел на него, и непонимание в его лице стало глубже. Он правда не мог уложить это в голове. Чонгук угрожал ему не за власть, не за деньги, не за ошибку в деле, а за пленника. За Тэхёна. За омегу, который должен был быть просто инструментом. — Ты слышишь, что говоришь? — спросил он. — Слышу каждое слово. — Тогда ты должен понимать, как это выглядит. Чонгук подошёл ближе. Теперь Хосоку пришлось чуть поднять голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Мне плевать, как это выглядит. И если тебе так сложно принять один простой приказ, я могу отдать другой. Более понятный. Хосок замолчал. Вот теперь он услышал. Не брата, не раздражённого альфу, не человека, которого задели словами. Он услышал главу. Того самого, который мог выстрелить охраннику в голову за одно неверное движение и потом спокойно продолжить разговор, будто просто убрал шум из комнаты. Чонгук увидел, что до Хосока дошло, и это немного остудило злость. — Ты не подходишь к нему, — сказал он уже тише. — Не говоришь с ним. Не трогаешь его охрану. Не проверяешь комнату за моей спиной. Если хочешь следить — следи за теми, кто может выйти на Сокджина. Это твоя работа. Хосок медленно выдохнул. — А Тэхён теперь твоя? — Да. Ответ прозвучал слишком быстро. Несколько секунд в кабинете стояла такая тишина, что где-то за дверью стало слышно шаги охраны. Чонгук не изменился в лице, но внутри что-то резко дёрнулось от собственной же реакции. Он мог поправить. Мог сказать: «моя задача», «мой пленник», «мой источник». Но любое уточнение сейчас выглядело бы слабее, чем молчание. Хосок усмехнулся первым. — Понятно. — Нет, тебе ничего не понятно. — Может быть. Но мне уже достаточно. Он развернулся к двери, но Чонгук остановил его голосом: — Хосок. Тот обернулся. — Если я узнаю, что ты решил проверить свои догадки рядом с ним, разговора больше не будет. Хосок посмотрел на брата долгим взглядом. В нём уже не было прежнего веселья. Только злость, тревога и что-то похожее на интерес, который ему самому не нравился. — А ты, если вдруг вспомнишь, что он пленник, тоже скажи. Мне будет легче работать. Он вышел, закрыв дверь тише, чем обычно. Чонгук остался стоять посреди кабинета и впервые за долгое время не сразу понял, чего хочет больше: догнать Хосока и заставить замолчать окончательно или вернуться к Тэхёну и проверить, как тот отреагирует на новую комнату. Выбор опять оказался не в пользу работы. К переводу подготовились быстро. Комнату на втором уровне вычистили, проверили окно, сняли всё лишнее, что можно было разбить, выкрутить, спрятать или использовать как оружие. Обычный человек решил бы, что там почти пусто. После допросной это всё равно выглядело как подарок: нормальная кровать, стол, стул без острых углов, отдельная ванная за дверью, вода на тумбе, камера в углу и решётка на окне, такая крепкая, что её не взял бы даже здоровый альфа без инструментов. Тэхёна поднимали вечером. Он проснулся, когда в допросную вошли врач и двое охранников. Чонгук стоял у стены и смотрел, как омега медленно открывает глаза, сначала мутные, потом сразу настороженные. Удивительно было не то, что Тэхён очнулся быстро. Удивительно, что он, едва придя в себя, уже начал считать людей. Два охранника. Врач. Чонгук. Камера. Дверь открыта, но перекрыта телом альфы у выхода. Фиксаторы ещё на месте. Сил мало. Возможностей почти нет. Всё это промелькнуло в его взгляде за несколько секунд. — Какая толпа, — хрипло сказал Тэхён. — Я умер и попал на скучное собрание? — Тебя переводят, — сказал Чонгук. Тэхён моргнул, и улыбка на секунду стала тоньше. — Куда? В яму поглубже? — В комнату. Он смотрел внимательно, но радости в лице не появилось. Только подозрение. — В комнату, — повторил Тэхён. — Звучит почти как начало плохой сказки. — Не переживай. Дверь там тоже закрывается. — Тогда я спокоен. А то вдруг ты решил стать хорошим, я бы не пережил такого разочарования. Врач подошёл ближе и проверил ремни, прежде чем снять фиксацию с одной руки. Охранник сразу перехватил запястье Тэхёна. Не больно, но крепко. Омега посмотрел на его пальцы, потом медленно поднял глаза на лицо. — Если сломаешь, я потом сломаю тебе что-нибудь красивее. Охранник напрягся и сжал сильнее. Чонгук сделал один шаг вперёд. — Аккуратно. Слово было сказано спокойно, но охранник тут же ослабил хватку. Тэхён заметил это и перевёл взгляд на Чонгука. Улыбка вернулась. Маленькая, неприятная, слишком довольная. — Ого. — Молчи. — Нет, это было мило. Чонгук посмотрел на него так, что врач у кровати замер с ремнём в руках. — Я сказал, молчи. Тэхён закрыл рот, но выражение лица осталось таким, будто он всё равно успел сказать главное. Его подняли осторожно. Первые секунды он пытался держаться сам, из чистой злости, но тело подвело почти сразу. Ноги ослабли, в глазах у него на мгновение потемнело, и охранникам пришлось удержать его с двух сторон. Тэхён побледнел ещё сильнее, но усмешку не убрал, словно слабость была не его провалом, а чужой проблемой. — Видишь? — пробормотал он. — Почти прогулка. — Если упадёшь, понесут, — сказал Чонгук. — Какая забота. — Какая экономия времени. Тэхён тихо фыркнул, но спорить не стал. Это само по себе говорило о состоянии больше, чем слова врача. До новой комнаты шли недолго. Коридоры были закрыты, лишних людей убрали заранее. Чонгук не хотел взглядов, слухов и идиотских выводов больше, чем они уже появились. Но в конце коридора всё равно стоял Хосок. Он не подошёл. Не сказал ничего. Просто смотрел, как Тэхёна ведут мимо, и на его лице впервые не было ни улыбки, ни привычной игры. Тэхён заметил его. Конечно, заметил. Даже полуживой, даже держась на чужих руках, он повернул голову и улыбнулся Хосоку так, будто всё понял раньше остальных. — Шавка, — прошептал он почти беззвучно. Хосок дёрнулся, но Чонгук посмотрел на него раньше, чем тот сделал шаг. Этого хватило. Хосок остался на месте, сжав челюсть, а Тэхён тихо рассмеялся, довольный маленькой победой. В новой комнате его уложили на кровать. Тэхён не стал сопротивляться, только сразу посмотрел на окно, потом на камеру, на тумбу, на дверь в ванную и обратно на Чонгука. Он делал это быстро, почти лениво, но Чонгук видел: омега уже разбирал клетку по частям. — Не ищи выход, — сказал Чонгук. — Его нет. — Все так говорят. — Здесь говорят правду. — Нет, здесь врут уверенно. Это другое. Врач поправил подушку, проверил дыхание и оставил на тумбе закрытую бутылку воды. — Ему лучше поспать. Еду принести через час, небольшую порцию. Если начнётся головокружение или рвота, сразу вызвать меня. — Я вас понял, — произнёс один из охранников, стоявших у двери, и тут же выпрямился сильнее, когда Чонгук перевёл на него взгляд. — Ты понял не всё, — сказал Чонгук. — Слушай внимательно. Он не выходит из комнаты. Никто не входит без моего разрешения. Если он попытается напасть, удержать, но не калечить. Если ты решишь проявить инициативу, я решу, что мне не нужна твоя голова. Это достаточно понятно? Охранник побледнел. — Да, господин. — Хорошо. Врач закрыл чемодан и вышел первым. Охранники остались у двери, стараясь смотреть куда угодно, только не на кровать. Чонгук подошёл ближе к Тэхёну. Тот лежал спокойно, но глаза снова были слишком живыми для человека, который едва не упал по дороге. — Клетка стала мягче, — сказал Тэхён. — Клетка осталась клеткой. — Знаю. Просто теперь ты хочешь, чтобы я не бился о прутья слишком громко. Чонгук посмотрел на него сверху вниз. В этой комнате Тэхён выглядел иначе. Не менее опасным, нет. Просто допросная делала его частью грязи, частью крови, света и ремней. Здесь он был слишком заметным. Красные волосы на белой подушке, бледное лицо, сухая улыбка, взгляд, который уже искал, за что дёрнуть. — Не путай это с добротой, Роза. Тэхён улыбнулся краем губ. — Я похож на идиота? — Иногда очень стараешься. — Тогда расслабься. Я не думаю, что ты добрый. Я думаю, что тебе стало интересно. Чонгук наклонился чуть ближе, но не настолько, чтобы это выглядело как нежность. Скорее как предупреждение. — Интерес не спасает людей. — А я и не прошу меня спасать. — Хорошо. — Я просто запоминаю, на какие кнопки ты реагируешь. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и Чонгук впервые за вечер почувствовал, что злость снова становится чистой. Не мутной, не смешанной с тем, что принёс дурман, а нормальной, привычной. Тэхён лежал в новой комнате, слабый и связанный не так жёстко, как раньше, но уже успел понять слишком многое. И именно за это его нельзя было недооценивать. — Тогда запомни ещё одну, — сказал Чонгук тихо. — Если решишь, что можешь играть мной слишком далеко, я напомню тебе, почему мои люди боятся даже смотреть мне в глаза. Тэхён не отвёл взгляд. — Вот теперь узнаю Трупоцаря. Чонгук выпрямился. Этого было достаточно. Он дал врачу то, что тот просил, дал Тэхёну другую комнату и дал Хосоку повод думать, что в нём появилась трещина. Но трещина не была слабостью. Пока нет. У двери он остановился и не оборачиваясь сказал охране: — Свет оставить приглушённым. Камеру проверить через десять минут. Если он заговорит во сне, записывать всё. Тэхён хрипло рассмеялся с кровати. — Мечтай. Даже во сне я умнее твоих людей. Чонгук всё-таки посмотрел на него через плечо. — Посмотрим. Он вышел, и дверь закрылась тяжело, с коротким щелчком замка. Тэхён ещё некоторое время лежал неподвижно, слушая шаги за дверью. Потом медленно повернул голову к камере в углу и улыбнулся. Его не отпустили. Его даже не пожалели так, как жалеют слабых. Просто клетку поменяли, потому что Чонгук решил, что так будет выгоднее. Но Тэхён видел больше. Старые прутья были железными, грязными и честными. Новые выглядели мягче. Кровать удобнее, свет тише, вода рядом, охрана осторожнее. Всё это не было свободой. Но мягкая клетка иногда давала больше места для движения. А значит, больше шансов найти, где она ломается.

***

Спустя пару дней Юнги ненавидел слово «газ» почти так же сильно, как пустые камеры. Оно висело перед глазами во всех вариантах: медицинские смеси, охранные баллоны, списанные фильтры, закупки через фирмы-прокладки, оборудование для вентиляции, старые поставщики Чонгука, люди, которые могли провести что-то подобное через склад так, чтобы это выглядело обычной партией для охраны или клиники. Юнги поднял всё, до чего смог дотянуться, и чем больше открывал, тем хуже становилось. Не потому что там ничего не было. Наоборот, было слишком много. Слишком много фирм. Слишком много закупок. Слишком много мелких складов, которые за последние месяцы списывали баллоны, фильтры, маски, медицинские препараты и ещё сотню вещей, из которых при желании можно было собрать ловушку. Всё выглядело подозрительно ровно настолько, чтобы не дать пройти мимо, и недостаточно подозрительно, чтобы стать настоящим следом. Чимин сидел рядом уже второй час и молча просматривал список людей, которых Намджун поднял через свои каналы. Водители, охрана, мелкие курьеры, техник, который однажды работал на объекте Чонгука, врач с испорченной лицензией. Половина из них либо ничего не знала, либо знала так мало, что даже бить было бессмысленно. Чимин это понимал, но от этого злился только сильнее. Ему хотелось действия, не таблиц. Хотелось пойти и вытащить Тэхёна руками, а не сидеть рядом с Юнги и смотреть, как тот умирает глазами в экран. — Тут опять пусто, — Юнги откинулся на спинку кресла и провёл ладонью по лицу. Голос у него был хриплый от кофе и бессонной ночи. — Эта фирма списала фильтры за два дня до ангара, но они списывают их каждый месяц. У них договор с охраной трёх торговых центров и двумя частными клиниками. Можно копать дальше, но это ещё двадцать семь тупиков. Чимин не ответил сразу. Он взял лист с распечаткой, пробежал глазами по строкам и положил обратно. Бумага выглядела виноватой просто потому, что была бесполезной. — А баллоны? — То же самое. Есть несколько странных списаний, но ни одно не ведёт прямо к Чонгуку. Если это его люди, они провели всё через такую длину цепочки, что мы будем неделю идти за каждым грузом и всё равно придём к пустому складу или человеку, который подписал накладную за деньги. Юнги сказал это спокойно, но пальцы у него дрожали. Не сильно, почти незаметно. Чимин заметил всё равно. Он смотрел не на дрожь, а на то, как Юнги сжимает руку в кулак и прячет её под стол, будто стыдится собственного тела. — Значит, газ не ведёт нас к нему, — произнёс Чимин. — Пока нет. — Юнги. — Что? — Не «пока». Ты сам видишь. Они готовили это давно, через левые руки и левые склады. Мы можем найти, откуда пришла смесь, через месяц. Тэхёна через месяц там уже не будет. Или он будет не в том состоянии, чтобы ждать нас красивыми глазами у двери. Юнги резко поднял взгляд. — Не говори так. — А как говорить? Что всё хорошо? Что он сидит там и пьёт чай с Чонгуком? — Я сказал, не надо. Чимин замолчал, но не потому что согласился. Просто в комнате и так было достаточно боли, а он не хотел добавлять туда ещё одну, сказанную вслух. Юнги снова повернулся к экрану, но теперь не печатал. Смотрел на список и ничего не делал. Это было хуже, чем его злость. За их спинами открылась дверь. Намджун вошёл с папкой в руках, усталый, но собранный. На нём всё ещё была вчерашняя рубашка, только рукава закатаны выше. Последние дни он почти не спал, хотя выглядел так, будто всё ещё мог поставить на ноги весь дом одним голосом. Только Лия видела, как он иногда останавливается в коридоре и несколько секунд просто смотрит в стену, собирая себя обратно. — Что по газу? — спросил он, подходя ближе. Юнги коротко усмехнулся. — Болото. Намджун посмотрел на экран, потом на распечатки, разложенные по столу. Там было слишком много названий, стрелок, пометок, красных кружков и перечёркнутых линий. С первого взгляда казалось, что работа идёт. Со второго становилось понятно: они уже несколько часов ходят по кругу. — Объясни. Юнги всё же сел ровнее. — Если искать конкретный состав, мы ничего не найдём, потому что состава у нас нет. Если искать категорию — слишком широко. Подходят медицинские поставки, охранные системы, списанные фильтры, баллоны, маски, даже оборудование для санитарной обработки. Мы проверили быстрые цепочки Чонгука, ничего. Проверили старые фирмы, которые уже всплывали в его делах, тоже ничего прямого. Есть подозрительные закупки, но они не дают адрес. Только ещё людей и ещё бумаги. Чимин добавил уже тише: — Они могли готовить это не как ловушку на Тэхёна. Могли держать такое оборудование для других случаев, а потом просто использовать. Тогда искать через газ — ещё хуже. Он не приведёт к месту, где его держат. Намджун долго молчал. Он смотрел на карту, где отмечали всё, что уже проверили: дороги, склады, гаражи, старые объекты, частные клиники, даже пару домов, к которым Чонгук когда-то имел отношение. Красных отметок было много, результата — ни одного. — Значит, не газ, — сказал он наконец. Юнги сжал челюсть. — Я не говорю, что совсем бросаем. Просто это не быстрый след. — Быстрый нам нужен больше. — Нам нужен любой, который не сдохнет через три шага. Эта фраза повисла между ними. Никто не стал спорить, потому что Юнги был прав. Их уже слишком много раз вели к мёртвым концам: водитель, который видел только один адрес; камера, которая умерла ровно в нужную минуту; склад, из которого вывезли всё за сутки до проверки; человек, который слышал имя Хосока, но не знал, где тот был после ангара. Чимин вдруг поднялся со стула и прошёл к карте. Несколько секунд смотрел на неё, потом взял маркер и обвёл не дороги, а точки вокруг них. — Мы всё ещё ищем место, — сказал он. — Камеры, маршруты, газ, склады. А нужно искать тех, кто ходит к месту. Юнги медленно повернул к нему голову. — Мы уже это обсуждали. — Нет. Мы вскользь сказали и снова ушли в газ. Я говорю не про тех, кто увёз Тэхёна. Не про тех, кто готовил ангар. Про тех, кто обслуживает его сейчас. Если он жив, ему нужен врач. Еда. Вода. Охрана. Кто-то меняет посты. Кто-то выносит мусор. Кто-то возит лекарства или расходники. Даже если объект закрытый, он не существует сам по себе. Намджун подошёл ближе к карте. Его лицо изменилось не сильно, но Юнги заметил: мысль зацепилась. — У Чонгука есть постоянные люди, — сказал он. — Но не на всё. Большие объекты он держит своими, а мелкую работу часто отдаёт временным. Водители, поставщики, ремонт, уборка, иногда охрана на внешнем периметре. Люди, которых можно заменить и которые не знают, что именно охраняют. — Вот, — Чимин повернулся к Юнги. — Нам не нужно сразу знать комнату. Нам нужен человек, который туда ездит. Юнги смотрел на карту, и в его глазах впервые за ночь появилась не надежда, нет, до надежды было далеко, а направление. Это было другое ощущение. Не «мы нашли», а «мы перестали стучать в стену лбом». — Временные смены, — произнёс он медленно. — Врачи без лицензии. Курьеры с едой. Поставки воды. Медицинские расходники после допроса. Если Тэхён ранен, они должны были вызвать кого-то. Даже если врач свой, расходники всё равно где-то берутся. — И охрана, — добавил Чимин. — Если Чонгук держит его живым, он усилит посты. Не обязательно внутри. Внешний уровень, коридоры, въезды. Там могли появиться новые люди. Намджун кивнул. — У него не все люди постоянные. Особенно если объект временный или если он не хочет светить своих. Такие места часто держатся на тех, кто приходит и уходит, не задавая вопросов. Водитель приехал, отдал груз, ушёл. Охранник отстоял смену, не зная, кто за дверью. Врач зашёл под другим именем, получил деньги и молчит. Юнги уже печатал. Быстро, почти зло. Открыл новые таблицы, убрал с экрана часть данных по газу и начал собирать другую цепочку. Не вещества, не баллоны, не фильтры. Люди. Имена. Повторяющиеся номера. Фирмы, которые давали персонал на ночь. Машины, которые появлялись не на маршруте похищения, а позже, уже после него. Чимин смотрел на его руки и понимал: вот это лучше. Не потому что они нашли Тэхёна. Они всё ещё не нашли. Но Юнги хотя бы перестал тонуть в одной и той же мёртвой записи. — Мне нужны все, кто за последние трое суток получал срочные заявки от фирм Чонгука, — сказал Юнги. — Не только охрана. Еда, вода, медицина, уборка, ремонт. Даже если заявка выглядит обычной. Намджун достал телефон. — Подниму людей. — И ещё, — Юнги не отрывался от экрана. — Нужны те, кого можно тряхнуть тихо. Без шума. Если мы начнём давить на всех подряд, Чонгук поймёт, куда мы смотрим. Чимин усмехнулся без веселья. — Тихо тряхнуть — моя специальность. — Твоя специальность — ломать лица, — бросил Юнги. — А мне нужно, чтобы они после этого ещё могли говорить. — Значит, сломаю не лицо. Юнги поднял на него глаза, и на секунду между ними мелькнуло что-то похожее на прежний разговор. Не весёлый, но живой. Потом оба снова стали серьёзными. Работа пошла иначе. Медленнее, чем хотелось, но честнее. Юнги больше не пытался вытянуть адрес из мёртвого маршрута. Он собирал сеть вокруг пустоты: кто мог туда ездить, кто мог приносить еду, кто мог получать деньги за молчание. Чимин сидел рядом и отмечал имена, которые можно проверить через улицу. Намджун звонил людям, которым не звонил годами, и говорил так спокойно, что по голосу было понятно: отказов он сегодня не принимает. Лия появилась ближе к вечеру с едой и остановилась у двери, глядя на них всех по очереди. Она ничего не спросила. Наверное, поняла по лицам, что кричать «вы опять не ели» сейчас бесполезно, но всё равно поставила поднос на стол и задержала руку на плече Юнги, ровно на секунду. Он не отстранился. Это уже считалось победой. — Сокджин ел? — спросил Намджун, убирая телефон. Лия посмотрела на него внимательно. — Немного. Больше, чем утром. Меньше, чем надо. — Он… — Намджун не договорил. — Тихий, — сказала Лия за него. — Слишком. Сидит у окна, смотрит во двор, иногда делает вид, что читает. Не спрашивает ничего, потому что боится услышать ответ. И ещё, думаю, ждёт, когда ты перестанешь ходить мимо его двери так, будто у тебя там ловушка стоит. Юнги сделал вид, что не слышит. Чимин тоже. Оба очень старательно уставились в экран, хотя окно на нём даже не загрузилось. Намджун медленно выдохнул. — Я зайду. — Не как к проблеме, — тихо сказала Лия. — Как к человеку. Он кивнул. Не стал спорить, потому что спорить с Лией в таких вещах было бессмысленно. Она часто говорила жёстко, иногда не вовремя, но редко ошибалась. К комнате Сокджина Намджун подошёл уже поздно. Дом снова стал тихим, но теперь эта тишина была не такой пустой: где-то внизу работал Юнги, Чимин ушёл собирать людей для ночной проверки, Лия убирала на кухне громче обычного, чтобы все знали, что она рядом. У двери Сокджина стояли двое охранников. Они выпрямились, но Намджун только коротко кивнул и постучал. Ответ пришёл не сразу. — Войдите. Сокджин сидел у окна, как и сказала Лия. На коленях у него лежала открытая книга, но страница была всё та же, Намджун заметил это почти сразу. Сокджин выглядел спокойнее, чем после срыва, но спокойствие было тонким. Если тронуть не там — рассыплется. — Я могу зайти? — спросил Намджун, хотя уже стоял в комнате. Сокджин чуть повернул голову. — Ты уже зашёл. — Могу выйти. — Не надо. Намджун закрыл дверь, но остался у неё, не подходя ближе. После того, что случилось, он сам не понимал, какое расстояние теперь правильное. Слишком близко — будто давит. Слишком далеко — будто жалеет или боится. В итоге выбрал середину: прошёл к столу, но не сел, пока Сокджин сам не посмотрел на стул. — Садись, — тихо сказал омега. — Ты выглядишь так, будто пришёл на допрос к самому себе. Намджун устало усмехнулся и всё-таки сел. Некоторое время они молчали. За окном было темно, стекло отражало комнату, и в этом отражении Сокджин казался ещё бледнее. Намджун сцепил пальцы, разжал, снова сцепил. Он умел говорить с вооружёнными людьми, с предателями, с теми, кто просил отсрочку перед смертью, но сейчас простая фраза застревала в горле. — Я хотел извиниться, — сказал он наконец. — За то, что случилось тогда. Я не должен был так делать. Сокджин не сразу ответил. Он опустил взгляд на книгу, провёл пальцем по краю страницы, но не перевернул её. — Ты про поцелуй? Намджун замер на долю секунды. Не от самого слова, а от того, как спокойно Сокджин его произнёс. — Да. — Я понял. — Я не пытаюсь оправдаться. Ты был в панике, я должен был найти другой способ остановить тебя. Словами, силой, чем угодно, но не так. Это было неправильно. Сокджин закрыл книгу. Не резко, просто медленно, будто наконец понял, что читать сегодня всё равно не сможет. — Я не злюсь. Намджун посмотрел на него. — Ты не обязан говорить так, чтобы мне было легче. — Я говорю не для тебя. Это прозвучало мягко, но достаточно твёрдо, чтобы Намджун замолчал. Сокджин поднял глаза. В них ещё была усталость, вина, страх за Тэхёна, но не было отвращения или обиды, которых Намджун ждал и, наверное, даже считал заслуженными. — Я испугался, — сказал Сокджин. — Не тебя. Себя. Того, что правда выйду из комнаты, начну просить охрану, полезу в окно, сделаю что-то глупое. В тот момент я вообще не слышал, что ты говорил. У меня в голове было только одно: если я уйду, может, Тэхёна отпустят. — Его бы не отпустили. — Сейчас я это понимаю. Тогда — нет. Намджун хотел ответить, но Сокджин продолжил раньше. Голос у него стал тише, но спокойнее, чем утром. — Ты остановил меня. Резко, неправильно, может быть. Но остановил. И, наверное, мне это было нужно. Не сам поцелуй как красивый жест, не думай. Я не об этом. Мне нужно было, чтобы кто-то выдернул меня из этой мысли. Очень сильно. Потому что я уже не была уверен, что сам смогу. Он смотрел на Сокджина и не знал, что сказать. Готовился к злости, к холоду, к просьбе больше не подходить. Был готов принять всё это спокойно, потому что сам считал, что заслужил. Но Сокджин сидел напротив, бледный, уставший, с руками на закрытой книге, и говорил, что не злится. Что понимает. Что ему это было нужно. И от этого Намджуну стало только сложнее. — Я всё равно не должен был, — произнёс он. Сокджин едва заметно улыбнулся. Улыбка была слабой, но настоящей. — Ты очень упрямый. — Мне это часто говорят. — Тогда послушай хотя бы сейчас. Я не злюсь. Мне неловко, да. Тебе тоже, я вижу. Но я не думаю, что ты хотел воспользоваться мной или сделать больно. Если бы думал, я бы попросил Лию поставить у двери не охрану, а её саму с ножом. Намджун неожиданно коротко усмехнулся. — Она бы согласилась. — Даже обрадовалась бы. На секунду в комнате стало легче. Не хорошо, не спокойно, но легче. Так, будто кто-то приоткрыл окно в месте, где слишком долго не хватало воздуха. Потом Сокджин снова посмотрел в сторону тёмного стекла. — Вы что-то нашли? Намджун не хотел врать. Но и надежду давать не имел права. — Не место. Но, возможно, направление. Мы перестали искать только маршрут. Будем искать людей, которые могут туда ходить. Врачи, охрана, поставщики. Если Тэхён жив и у Чонгука, вокруг него всё равно есть движение. Сокджин сжал пальцы на книге. — Значит, он жив. Намджун помолчал. — Мы думаем, да. — Не говори мягче, чем есть, — Сокджин повернулся к нему. Намджун опустил взгляд, принимая это без спора. — Я зайду завтра, — сказал он после паузы. — Если ты не против. Сокджин смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул. — Не против. Только не стой каждый раз у двери так, будто идёшь на казнь. Это нервирует. — Постараюсь. — И Намджун? Он остановился уже почти у двери. — Да? Сокджин снова открыл книгу, но на страницу не посмотрел. — Спасибо, что тогда не дал мне уйти. Намджун хотел сказать, что это не стоит благодарности. Что он сделал не так. Что обязан был. Но все эти слова вдруг показались лишними и глупыми. Поэтому он просто кивнул. — Я не дам тебе уйти к нему, — сказал он тихо. — Не потому что держу. Потому что не отдам. Сокджин не ответил сразу, но и не отвернулся. — Тогда найдите Тэхёна. — Найдём. Намджун вышел и закрыл дверь. В коридоре охранники стояли ровно, но он видел, что один из них пытается не смотреть ему в лицо. Пусть. Сейчас это не имело значения. Он шёл обратно к комнате охраны и впервые за день чувствовал не облегчение, а что-то ближе к ясности. Сокджин не простил его, потому что, как оказалось, не держал злости. Юнги и Чимин ещё не нашли след, но нашли, куда смотреть. Тэхён всё ещё был где-то там, и времени у них было мало. Но дом уже не просто ждал. Дом начал двигаться.

***

Новая комната не делала Тэхёна свободнее. Он понял это в первые же часы. Дверь открывалась только снаружи, камера в углу мигала ровно и нагло, окно было закрыто такой решёткой, что её можно было разве что ненавидеть. За дверью стояли двое, иногда трое, и смены менялись слишком чётко, чтобы это было случайностью. Ночью один фиксатор всё равно оставляли на запястье, второй — на ноге, не так жёстко, как в допросной, но достаточно, чтобы тело помнило: клетка просто стала удобнее. Зато свет больше не резал глаза. Кровать была нормальной, не узкой медицинской доской, от которой немели плечи. Воду приносили в закрытых бутылках и открывали при нём, будто это что-то должно было доказать. Еду меняли дважды, потом ещё раз, пока запах лекарств и дешёвого бульона не исчез почти полностью. Тэхён всё равно ел плохо. Не потому что не понимал, что ему нужны силы. Понимал. Но каждый кусок, принятый из рук людей Чонгука, казался уступкой, а уступки он ненавидел сильнее голода. На следующий день Чонгук пришёл не с подносом, нет. Было бы слишком смешно. Поднос нёс охранник, врач стоял рядом, а Чонгук вошёл последним, будто вся эта сцена вообще не имела к нему отношения. На стол поставили тарелку с мягким мясом, рисом и овощами, воду, несколько таблеток после еды. Тэхён сидел на кровати, подложив под спину подушку, и смотрел на всё это с видом человека, которому принесли не обед, а доказательство чужой глупости. — Я просил другую еду, — сказал Чонгук врачу, даже не глядя на Тэхёна. — Не театральный реквизит. Врач быстро кивнул. — Это легче для желудка. Без сильного запаха, без тяжёлого соуса. Если он съест хотя бы треть, уже будет лучше. — Как мило, — Тэхён посмотрел на тарелку и усмехнулся. — У меня теперь личное меню. Дальше что, занавески выберем, детишек обсудим? Чонгук перевёл на него взгляд. — Дальше ты поешь. — А если нет? — Тогда врач будет думать, как заставить тебя не сдохнуть от собственной гордости. — Скучно. Я надеялся, ты скажешь что-то страшнее. Чонгук подошёл ближе, но не настолько, чтобы Тэхён мог дотянуться даже свободной рукой. Он уже знал, что слабость омеги не значит безопасность. Тэхён тоже знал, что он это знает, и от этого выглядел почти довольным. — Ты хочешь страшнее? — Я хочу, чтобы ты перестал делать вид, будто это всё ради допроса, — Тэхён лениво кивнул на тарелку. — Нормальная еда, новый врач, меньше света, вода без сюрпризов. Что случилось, Трупоцарь? Боишься, что я сдохну слишком некрасиво? В комнате стало тише. Врач опустил глаза к своим записям, охранник у двери сделал вид, что не существует. Чонгук не любил, когда при людях лезли туда, куда он сам не хотел смотреть, но Тэхён делал это легко, будто у него в руках был не собственный сорванный голос, а нож. — Я боюсь потерять ответы, — сказал Чонгук ровно. — Конечно. Ответы. Как удобно. — Ешь. — Приказываешь? — Да. Тэхён улыбнулся, взял ложку и несколько секунд просто держал её в пальцах. Чонгук видел, как тяжело ему даётся даже это движение, но лицо у омеги оставалось наглым. Потом Тэхён всё-таки съел одну ложку риса, медленно, с таким видом, будто делает одолжение всем присутствующим сразу. — Вот, — сказал он хрипло. — Великая победа твоей империи. Запиши в отчёт. Чонгук усмехнулся, но тут же убрал улыбку. — Если будешь вести себя как ребёнок, я найду человека, который станет кормить тебя как ребёнка. Тэхён посмотрел на него исподлобья, и в глазах на секунду стало холоднее. — Попробуй. Чонгук наклонился чуть ближе. Голос остался спокойным, но в нём уже не было той странной мягкости, которую слышал Хосок у двери. — Не путай моё терпение с правом проверять границы каждый час. Ты жив не потому, что мне стало жалко. Ты жив, потому что мне пока выгодно, чтобы ты дышал. И пока я решаю, что с тобой делать, ты будешь есть, пить и отвечать, когда я спрашиваю. Тэхён медленно облизнул губы. На этот раз он не улыбался сразу. Смотрел внимательно, будто хотел убедиться, что перед ним всё тот же человек, а не слабая копия после разговора о «Саде». Потом уголок губ всё же дрогнул. — Вот теперь лучше. А то я уже начал переживать, что испортил тебе характер. — У тебя не получится. — Посмотрим. Он съел ещё немного. Не треть, как просил врач, но больше, чем раньше. Достаточно, чтобы Чонгук не стал давить сильнее, и достаточно мало, чтобы всё ещё оставить последнее слово за собой. После этого Чонгук начал приходить чаще. Сначала с вопросами. Это выглядело правильно. Он садился на стул у стены, открывал папку, спрашивал о Сокджине, о людях вокруг него, о технаре, о доме, о Намджуне, имени которого всё ещё не знал. Тэхён отвечал редко и почти всегда бесполезно. Иногда врал так нагло, что даже охранник у двери понимал. Иногда просто улыбался и молчал. Иногда переводил разговор на самого Чонгука, и тот ловил себя на том, что тратит лишние минуты не на нужные вопросы, а на попытку не дать омеге выиграть очередную маленькую игру. Потом появились проверки состояния. Формально — врач должен был докладывать, а Чонгук хотел слышать всё лично. Сколько ел. Как спал. Не было ли температуры. Можно ли ослабить дневной фиксатор, чтобы он сидел нормально, но не мог броситься к двери. Всё это можно было объяснить. Пленник должен быть живым. Пленник должен быть в сознании. Пленник должен дожить до следующего допроса. Но Тэхён каждый раз смотрел так, будто слышал не слова, а то, что под ними. — Ты опять пришёл проверить, не умер ли я? — спросил он на третий день, когда Чонгук вошёл без папки и без врача. — Умерших обычно не слышно за дверью. — А меня слышно? — Охрана жаловалась. Тэхён довольно улыбнулся. Он сидел на кровати, укрыв ноги одеялом, с одним свободным запястьем и вторым, пристёгнутым к короткой цепи у изголовья. Выглядел лучше. Всё ещё бледный, всё ещё слишком худой в лице, но глаза стали яснее, движения — точнее. Ему не вернули силы, но вернули достаточно злости, чтобы он снова стал похож на себя. — Что я сделал на этот раз? — Сказал охраннику, что у него лицо человека, которого мать в детстве роняла лицом об пол. — Это была забота. Ему полезно знать правду. Чонгук не хотел улыбаться. Всё равно усмехнулся. — Нравлюсь? Вопрос прозвучал легко, почти лениво, но попал туда, куда должен был. Чонгук посмотрел на него без выражения. — Тебе слишком скучно. — Мне очень скучно. Но ты не ответил. — Я не обязан отвечать на каждую твою глупость. — То есть да. — То есть заткнись, пока я не приказал врачу помочь тебе с этим. Тэхён рассмеялся тихо, чтобы не задеть рёбра, но удовольствие всё равно было видно. Он не ждал честного ответа. Ему было важно не это. Важно было заставить Чонгука реагировать, пусть даже злостью. Проверить, где у того заканчивается расчёт и начинается что-то живое. Тэхён не доверял ему ни на вдох. Помнил допрос, дурман, ремни, чужие руки, комнату, где его заставили говорить. Помнил, что Чонгук всё ещё враг, а мягкая кровать не меняет, кто держит ключ. Но игра была интересной. Чонгук был опасен. Не как обычный альфа, который рычит и требует подчинения, а как человек, привыкший владеть всем вокруг. Его власть чувствовалась даже в тишине. В том, как охрана опускала глаза. В том, как врач подбирал слова. В том, как любой приказ выполнялся раньше, чем успевал прозвучать второй раз. И Тэхёну нравилось лезть туда грязными пальцами. Нравилось портить ровность, заставлять Чонгука злиться, улыбаться, смотреть дольше нужного. Это не было симпатией. Не было тягой, от которой хотелось приблизиться. Скорее наоборот: Тэхён хотел держать между ними расстояние, потому что понимал, насколько опасно Чонгуку что-то позволять. Но если уж альфа сам подошёл к клетке слишком близко, грех было не проверить, насколько крепко он держит поводок на собственной злости. — Ты меня приручаешь или себя уговариваешь? — спросил Тэхён через день, когда Чонгук снова пришёл ближе к вечеру. На этот раз Чонгук принёс с собой папку, но даже не открыл её сразу. Поставил на стол, прошёл к окну, проверил решётку, потом посмотрел на камеру. Всё как осмотр клетки. Всё рационально. Тэхён наблюдал за ним с кровати и улыбался. — Повтори. — Я спрашиваю, кого ты тут убеждаешь. Меня, что ты хозяин? Или себя, что всё ещё контролируешь это? Чонгук подошёл к кровати медленно. Охранник за дверью не видел, но камера видела всё. Тэхён тоже видел. И всё равно не отвёл взгляд. — Ты в запертой комнате, Роза. — А ты опять пришёл без нормальной причины. — Причина есть. — Какая? — Ты ещё не ответил на мои вопросы. — А ты всё ещё не задал тот, который правда хочешь. Чонгук остановился у края кровати. На его лице не дрогнуло ничего, но Тэхён заметил, как на секунду напряглась челюсть. — И какой же? Тэхён улыбнулся медленнее. — Что во мне такого, что ты уже третий день ходишь сюда, как к незакрытому сейфу? Чонгук резко наклонился, упёршись рукой в изголовье рядом с его плечом. Не касаясь, но достаточно близко, чтобы воздух между ними стал тяжелее. Тэхён не дёрнулся. Только глаза стали ярче. — Ты слишком много о себе думаешь. — Нет. Я просто вижу, как ты смотришь. — Смотришь ты плохо. Иначе давно понял бы, что я не тот человек, которого стоит дразнить. — Я понял. Поэтому и дразню. Чонгук мог бы ударить его. Не сильно, не так, чтобы сорвать лечение, но достаточно, чтобы напомнить, где граница. Эта мысль мелькнула спокойно, привычно, без лишней злости. Он бил людей за меньшее. Стрелял за меньшее. Один охранник умер только потому, что выбрал неправильную секунду для глупого взгляда. Чонгук никогда не был человеком, который терпит ради красивой игры. Тэхён улыбнулся первым, хотя в улыбке было больше осторожности, чем насмешки. — Видишь? Я же говорю. Чонгук медленно выпрямился. Лицо у него стало холодным. — Не ошибись, Тэхён. Если я не ломаю тебе пальцы, это не значит, что не могу. — Знаю. — Тогда запомни лучше. — Запомнил ещё в допросной. На секунду всё лишнее исчезло. Осталось только это слово — допросная. И то, что было там. Чонгук увидел, как Тэхён сам же убрал улыбку, будто случайно задел внутри место, к которому не хотел прикасаться. Не страх, нет. Скорее злость на самого себя за лишнюю честность. Чонгук не стал давить. Он просто понял: если сейчас сунуться туда грубо, Тэхён закроется так, что потом не откроешь даже дурманом. А ему нужно было не только ломать. Ему нужно было, чтобы этот омега однажды признал: сила Чонгука не только в ремнях и людях за дверью. Он хотел этого слишком сильно. Позже, уже в кабинете, Чонгук долго смотрел на отчёт о потерях. Красные строки: люди, оружие, деньги, сорванные связи, склад, который пришлось бросить. Всё это так или иначе тянулось к Тэхёну. Любой другой за такое давно был бы разобран по частям. Но с Тэхёном мысль шла иначе. Если бы он был на его стороне. Чонгук не договорил её даже в голове. Просто закрыл папку и откинулся на спинку кресла. Такой человек рядом стоил бы дороже целого отряда. Не потому что подчинялся лучше. Как раз наоборот. Потому что думал сам, бил первым, не боялся боли и умел превращать хаос в оружие. Его нельзя было держать обычным приказом. Нельзя купить, напугать или поставить на колени надолго. Но если бы он сам признал силу Чонгука, если бы сам выбрал остаться рядом… Чонгук усмехнулся. Дверь кабинета открылась без стука. Хосок вошёл и сразу понял, где был брат до этого. Может, по лицу. Может, по тому, как Чонгук слишком спокойно закрыл папку. Может, просто потому что в последние дни дорога Чонгука слишком часто заканчивалась у комнаты Тэхёна. — Опять к нему ходил? — У тебя появилась привычка следить за моими шагами? — У меня появилась привычка замечать, когда мой брат перестаёт думать головой. Чонгук поднял глаза. Хосок стоял у двери, но сегодня не выглядел насмешливым. Он был злой. По-настоящему злой. И от этого разговор сразу стал неприятнее. — Если пришёл повторить старое, выйди. — Нет. Я скажу ещё раз, потому что, видимо, с первого раза ты решил не слышать. Он тебя крутит. Чонгук молчал, и Хосок воспринял это как разрешение продолжать. — Ты думаешь, он просто язвит? Нет. Он смотрит, где ты срываешься, где улыбаешься, где не бьёшь, хотя раньше ударил бы. Он делает с тобой то же, что с охраной: проверяет, где слабое место. Только охрана хотя бы понимает, что он враг. А ты уже начал придумывать, почему ему нужна нормальная еда, другой врач и свет помягче. — Это всё ещё мои решения. — Я знаю. Именно поэтому меня это и бесит. Чонгук поднялся. Не быстро, без показной угрозы, но кабинет сразу стал меньше. Хосок заметил, как изменился воздух, и всё равно не замолчал. На этот раз его непонимание стало злостью, а злость у Хосока редко останавливалась сама. — Он не твой, Чонгук. На лице Чонгука ничего не изменилось. — Повтори. Хосок понял, что сказал лишнее, но отступать было поздно. — Он пленник. Инструмент. Ответы к Сокджину. Ты сам хотел его поймать, потому что он мешал. А теперь ведёшь себя так, будто если кто-то ещё войдёт в его комнату, то украдёт у тебя что-то личное. Чонгук подошёл ближе. В прошлый раз Хосок тоже стоял твёрдо, но сейчас даже он понял, что грань совсем рядом. — Ты к нему не войдёшь, — сказал Чонгук тихо. — Мы это уже обсуждали. — Вот именно. И каждый раз, когда ты это повторяешь, звучит хуже. — Значит, слушай внимательнее. — Он тебя крутит. — Пусть попробует. — Он уже попробовал. И у него получается. Сначала была секунда тишины, такая ровная, что Хосок почти успел подумать: брат сдержится. Потом Чонгук схватил его за ворот и вдавил спиной в стену рядом с дверью. Не в бешенстве, не слепо, а точно, сильно, так, чтобы воздух вышибло, но кости остались целыми. Хосок зашипел, пальцы вцепились в запястье Чонгука, но он не попытался ударить в ответ. — Ещё раз, — произнёс Чонгук почти спокойно, — скажешь мне, что у него получается, и я начну думать, что ты слишком много внимания уделяешь моим пленникам. Хосок тяжело вдохнул. В глазах у него злость смешалась с тем самым непониманием, которое не уходило с их первого разговора. — Ты сейчас сам себя слышишь? — Да. Чонгук несколько секунд держал его у стены, потом резко отпустил. Хосок поправил ворот, но не ушёл. Только посмотрел на брата уже иначе — не как на человека, который временно злится, а как на проблему, которую пока нельзя трогать. — Делай что хочешь, — сказал он хрипло. — Но когда эта рыжая дрянь сбежит или вонзит тебе что-нибудь в спину, не делай вид, что тебя не предупреждали. — Если он сбежит, — Чонгук поправил манжет, даже не глядя на него, — значит, кто-то плохо выполнил мой приказ. И я начну разбираться не с него. Хосок усмехнулся. — Конечно. Уже не с него. Дверь закрылась, оставив после себя тяжёлую тишину. Чонгук постоял в кабинете ещё несколько минут. Разговор должен был отрезвить. Должен был заставить вернуться к работе, к Сокджину, к тем вопросам, которые всё ещё оставались без ответа. Вместо этого злость снова потянула его туда, где за закрытой дверью лежал Тэхён и наверняка уже думал, как использовать новую клетку против тех, кто её построил.