Sweet death

После перевода Тэхён быстро понял: новая комната опаснее допросной именно потому, что в ней было легче дышать. В допросной всё было честно до отвращения. Холодный свет, ремни, чужие руки, запах металла и лекарств — там не нужно было гадать, чем именно тебя хотят сломать. Там клетка называла себя клеткой и не пыталась притворяться чем-то другим. Здесь же всё выглядело почти терпимо: свет приглушённый, кровать мягче, вода на тумбе, поднос ставили на стол, а не швыряли рядом. Даже фиксаторы днём оставляли не все, будто кто-то наверху решил, что пленник должен помнить о цепи, но не каждую секунду захлёбываться в ней. Тэхён не был настолько глуп, чтобы принять это за милость. Он лежал на боку, повернувшись лицом к окну, и слушал закрытое крыло так внимательно, будто дом разговаривал с ним через стены. Комнату он уже разобрал в первые минуты: окно, решётка, камера, ванная, стол без острых углов, расстояние от кровати до двери, длина цепи при дневной и ночной фиксации. Повторять этот осмотр при каждом входе охраны было бы слишком заметно и слишком скучно. Теперь важнее стали те, кто открывал дверь. Утренние смены: старший альфа двигался уверенно и без лишнего шума, будто давно привык к оружию на себе и приказам в голове. Он не смотрел Тэхёну в лицо дольше нужного, не пытался показать смелость и не делал вид, что ему всё равно. Такие люди были неприятнее молодых: они не срывались, не выдавали слабость грубым словом, не лезли доказывать, кто здесь сильнее. Зато они слишком хорошо держались за правила, а у правил всегда есть края. Второй из утренних был моложе. Не мальчишка совсем, но ещё из тех, кто слишком старательно расправляет плечи, когда страшно. Он входил на полшага ближе, чем требовалось, и каждый раз первым делом смотрел на руки Тэхёна. Не на лицо, не на цепь, не на окно — именно на руки. Значит, ему уже рассказали: даже слабый, даже связанный омега остаётся опасным, если дать ему хоть секунду. Тэхён позволил ему бояться почти до обеда. Он молчал, когда приносили воду. Молчал, когда меняли бутылку на тумбе. Молчал даже тогда, когда молодой охранник задел подносом край стола и слишком быстро извинился перед старшим, хотя извиняться было не перед кем. От такого молчания люди уставали быстрее, чем от крика. Они начинали сами додумывать, что спрятано за чужим взглядом. А Тэхён умел смотреть так, что даже простая тишина казалась обещанием. На руке у молодого была нитка. Сначала Тэхён заметил только движение: охранник, поправляя рукав, слишком резко дёрнул ткань вниз. Потом увидел маленькую бледно-жёлтую бусину у запястья. Не украшение. Не метка. Детская мелочь, из тех, что хранят не потому, что красиво, а потому что маленькие пальцы когда-то завязали узел и потребовали не снимать. Тэхён долго смотрел не на бусину, а на поднос. Он не хотел быть слишком быстрым. Быстрые удары впечатляют, но пугают жертву раньше времени. Когда охранник в следующий раз подошёл ближе, чтобы поставить воду на тумбу, Тэхён поднял глаза. — Дочь? — спросил он негромко. Молодой альфа застыл с бутылкой в руке. Вода внутри тихо плеснулась о пластик, и этот звук почему-то оказался громче любых слов. Тэхён даже не улыбнулся. Он лежал почти неподвижно, бледный, с красными волосами на подушке и цепью на запястье, но в его взгляде не было слабости. Он смотрел на охранника так спокойно, будто не вопрос задал, а просто открыл чужую дверь и заглянул внутрь. — Не твоё дело, — выдавил альфа. Он хотел прозвучать грубо, но голос подвёл его в самом конце. Совсем чуть-чуть, на последнем слове, однако Тэхён услышал. В этом доме все боялись Чонгука, многие боялись Хосока, а теперь некоторые начинали бояться и его, но за ребёнка человек боялся иначе. — Конечно не моё, — мягко согласился Тэхён и перевёл взгляд на его руку. — Просто смешно. Люди, которым есть кого терять, всегда держат оружие так, будто оно может защитить всё сразу. Альфа сжал пальцы на бутылке. Тэхён наконец улыбнулся, но совсем слабо. — Не стой ко мне спиной. Детям такие истории лучше не рассказывать. Тэхён резко замолчал. Просто получил всё, что хотел. Альфа уже побледнел, уже спрятал руку за спину, уже запомнил, что омега на кровати увидел больше, чем должен был. Теперь можно было не давить. Пусть ходит с этим сам. После его ухода за дверью несколько секунд стояла тишина, потом старший сказал что-то низко и зло. Врач пришёл позже обычного. Тэхён сначала услышал шаги: ровные, без той раздражающей осторожности, с которой ходил прежний. Потом дверь открылась, и в комнату вошёл мужчина старше, с тёмными кругами под глазами и лицом человека, который не собирается любить свою работу, но всё равно выполнит её хорошо. Чемодан он поставил не у кровати, а на стол, подальше от края. Перчатки достал сразу, ножницы на виду не оставил, фонарь держал на шее. Не трус. Или его очень подробно предупредили. Тэхён проводил взглядом его руки и лениво спросил: — Старого врача всё-таки довёл до увольнения? Врач не поднял головы. Он открыл планшет, быстро пролистал записи и только потом посмотрел на Тэхёна так спокойно, будто перед ним был не пленник Чонгука, а очередной упрямый пациент, который раздражает, но не удивляет. — До перевода. Он решил, что с вами безопаснее работать тому, кто меньше дорожит душевным покоем. Тэхён оценил ответ не сразу. Сначала присмотрелся к лицу врача, к складке между бровями, к пальцам, которые не дрожали, пока тот доставал салфетки. Спокойные люди были неприятны тем, что их нельзя было расколоть первой же насмешкой. Приходилось искать глубже. — А ты, значит, не дорожишь? — Дорожу, но у меня его давно мало. Терять почти нечего. Тэхён усмехнулся, и боль тут же тянула бок изнутри. Он не позволил себе скривиться, только чуть медленнее вдохнул. Врач заметил, но не стал произносить очевидное. За это получил ещё один маленький плюс в невидимом списке. — Снимите верхний фиксатор на одно деление, — сказал врач охраннику, не сводя взгляда с повязки. — Не полностью. Мне нужно проверить кожу и подвижность пальцев. Охранник у двери напрягся. — У нас приказ не ослаблять без разрешения. Врач устало повернул к нему голову. Он не был смелым в том глупом смысле, в каком люди путают смелость с желанием умереть. Он просто хорошо понимал, что именно говорит, и это делало его голос сухим. — У вас приказ не дать ему сбежать. У меня приказ не дать ему потерять чувствительность в руке. Хотите решить, какой приказ господин Чонгук сочтёт важнее, — позовите его сюда и объясните, что осмотр сорвался из-за вашего страха тронуть ремень. После имени Чонгука охранник подчинился. Тэхён смотрел на эту маленькую сцену с почти нежным интересом. Врач не боялся Тэхёна. Охранник боялся Чонгука. Комната снова показала, на чём держится порядок: не на замках, не на цепи, не на камере, а на страхе людей ошибиться перед тем, кто владеет ключами. Когда фиксатор ослабили, кровь неприятно пошла в пальцы. Тэхён почувствовал покалывание, такое мелкое и унизительное, что захотелось вцепиться кому-нибудь в лицо просто из принципа. Он не двинулся. Только посмотрел на врача, пока тот осматривал натёртую кожу. — Больно? — спросил врач. — Нет. Я всегда так радуюсь чужим прикосновениям. — Значит, больно, — спокойно решил врач и сделал отметку. — Ночью застёгивают слишком туго. Я передам, чтобы ослабляли иначе. Тэхён почти рассмеялся, но сдержался. Слово «передам» в этом доме могло означать очень разные вещи. Врач, кажется, тоже понял это, потому что добавил не для Тэхёна, а для охраны: — Это медицинская необходимость, не просьба о комфорте. Охранники промолчали, но один из них слишком быстро кивнул. Тэхён заметил. Все они теперь боялись не только его зубов, но и того, что любая мелочь может дойти до Чонгука в неправильной форме. Осмотр продолжался дольше, чем хотелось. Врач проверил повязку, дыхание, зрачки, заставил сжать пальцы, потом разжать. Всё это Тэхён терпел без лишних комментариев, потому что силы уходили быстрее, чем он рассчитывал. Он не любил показывать усталость, но в какой-то момент тело всё же начало тяжело отдавать в виски, и комната стала чуть менее чёткой по краям. Врач заметил и отступил. — Сегодня вставать не будем. — Боишься, что я украду твой чемодан и сбегу в закат? — Тэхён попытался произнести это лениво, но голос вышел тише. — Боюсь, что ты упадёшь, ударишься головой, а мне потом придётся объяснять, почему я позволил тебе делать вид, будто ты сильнее своего давления. Тэхён медленно поднял на него глаза. — Ты слишком много понимаешь для врача. — Я слишком давно работаю с людьми, которые считают слабость личным оскорблением. Ответ попал не больно, но близко. Тэхён отвернулся к окну, делая вид, что потерял интерес. Врач не стал торжествовать. Просто закончил осмотр, оставил воду ближе, чем раньше, и велел охране не трогать фиксатор без необходимости. Когда дверь закрылась за ним, Тэхён долго смотрел на бутылку. Не потому что хотел пить. Хотя хотел. Просто теперь она стояла там, куда он мог дотянуться сам. Мелочь. Почти ничего. Но в клетке почти ничего быстро становилось чем-то. Чонгук пришёл ближе к вечеру. Тэхён услышал его шаги не сразу. В этом крыле все старались ходить тихо, но у Чонгука тишина была другой. Когда дверь открылась, Тэхён сидел у окна, опираясь плечом на стену. Просто у окна было прохладнее, а холод помогал держать лицо спокойным. Чонгук вошёл, свежий след на костяшках его правой руки омега заприметил сразу. Кожа была сбита, но не так, как после драки с равным. Скорее как после удара по человеку, который уже не мог ответить. Тэхён не спросил. Спросишь — получишь готовую ложь или демонстрацию. Промолчишь — человек сам решит, стоит ли скрывать. Чонгук остановился у стола, посмотрел на поднос, на воду, на ослабленный фиксатор. Только потом на Тэхёна. — Ты сегодня нашёл себе развлечение. — Какое? — Ты считаешь охрану, — произнёс он. — Я скучаю. Считаю всё подряд. — Не ври так лениво. Тебе это не идёт. Тэхён улыбнулся уже шире, но усталость сделала улыбку мягче, чем он хотел. Чонгук заметил и это. Его взгляд на мгновение задержался на лице Тэхёна, на тени под глазами, на том, как тот держит плечо чуть ниже из-за боли в боку. Слишком внимательно. Тэхён почувствовал этот взгляд почти кожей и тут же захотел сказать что-то мерзкое, чтобы вернуть всё на место. — Ты тоже считаешь, — произнёс он вместо этого. — Кто подошёл, кто посмотрел, кто задержался. Только делаешь вид, что это контроль. — Это и есть контроль. — Конечно. У тебя всё контроль, когда не хочется называть иначе. Охранник у двери сделал вид, что его не существует. Умный. Чонгук не повернулся к нему, но тишина вокруг стала плотнее. Тэхён понял, что задел правильное место, однако дальше не пошёл. Не сейчас. Чонгук ещё не был там, где его можно дразнить без последствий. Чонгук наклонился и взял бутылку с тумбы. Открыл её сам, хотя это мог сделать охранник, и поставил ближе к руке Тэхёна. Движение вышло почти бытовым, но от этого странно резало глаз. В этом доме Чонгук не делал лишнего. Значит, если сделал — уже не считал это лишним. Тэхён посмотрел на бутылку, потом на него. — Боишься, что я умру от жажды до следующего допроса? — Боюсь потерять ответы. — Как удобно. — Тебе нравится это слово. — Тебе нравится прятаться за него. Чонгук усмехнулся, но глаза остались холодными. — Не путай мои решения с заботой, Роза. Если ты станешь бесполезен, я не буду держать тебя в кресле у окна и слушать твои попытки казаться умнее всех в комнате. — А если не стану? Вопрос прозвучал тише, чем Тэхён хотел. Не испуганно. Нет. Просто в нём оказалось слишком много настоящего интереса. Чонгук услышал и не ответил сразу. Он смотрел на Тэхёна так, будто впервые за разговор выбирал не угрозу, а правду, которую можно оставить между ними. — Тогда посмотрим, сколько от тебя можно получить, не ломая окончательно. Тэхён медленно взял бутылку. Пальцы слушались уже лучше, но слабость всё равно цеплялась за движение. Он отпил немного, не отводя взгляда. Вода была обычной. Без вкуса, без запаха, без той липкой химической тени, которую тело теперь боялось в любом глотке. — Ты говоришь почти как врач, — сказал он, возвращая бутылку на тумбу. — Не позорься. — Врач сказал, что тебе нужно ходить. — А ты теперь слушаешь врачей? — Когда их слова совпадают с моими интересами. — Опять интересы. — Ты предпочитаешь другое слово? Тэхён улыбнулся. Вот это уже была ловушка, и неплохая. Чонгук сам подставил фразу так, чтобы любой ответ звучал слишком явно. Тэхён мог сказать «желание», мог сказать «привязанность», мог сказать что-нибудь грязнее и получить реакцию. Но он видел напряжение в плечах Чонгука и понимал: слишком резкий удар сейчас закончится не победой, а возвращением холода. Он выбрал мягче. — Предпочитаю, когда ты сам случайно проговариваешься. Чонгук посмотрел на него долго, почти с раздражённым уважением. — Сегодня ты осторожнее. — Я устал. — Это правда? — Частично. — Остальное? — Я не трачу хорошие ножи на плохую дистанцию. На этот раз Чонгук улыбнулся почти незаметно. Тэхён увидел и на секунду почувствовал то самое опасное удовольствие от игры: он смог. Вытянул реакцию, но не сорвал удар. Слишком тонкая победа для человека в цепях, но иногда других не было. — Тогда встанешь завтра, — сказал Чонгук. — При враче. Дойдёшь до стола и обратно. — Великодушный хозяин разрешил прогулку до мебели? — Хозяин решил, что пленник слишком долго валяется. — Красиво звучит. Почти романтично, если не думать головой. — Тебе это редко мешает говорить. Тэхён рассмеялся, но тише, чем обычно, чтобы не задеть бок. Чонгук заметил и отвернулся к окну, будто проверял решётку. Тэхён знал, что это не проверка. Он уже видел этот жест. Когда Чонгук не хотел, чтобы его взгляд читали, он находил в комнате что-то «рациональное»: решётку, замок, поднос, фиксатор. — Ты отвернулся, — сказал Тэхён. Чонгук не повернулся сразу. — И что? — Значит, я опять был слишком красивым в момент слабости? Охранник у двери опустил глаза ещё ниже. Чонгук медленно посмотрел через плечо. Взгляд был таким, что нормальный человек уже пожалел бы о рождении. Тэхён нормальным не был, но даже он почувствовал, как воздух стал холоднее. — Скажешь такое при охране ещё раз, — произнёс Чонгук, — и я прикажу им выйти. А потом мы проверим, сколько наглости останется без зрителей. Тэхён смотрел на него несколько секунд, и улыбка на лице стала тоньше. Не потому что испугался. Потому что услышал в угрозе не только угрозу. «Прикажу им выйти» звучало слишком близко к тому, что Чонгук и так делал всё чаще: убирал лишних из комнаты, когда разговор становился не для чужих ушей. — Думаешь, я наглый из-за зрителей? — спросил он. — Нет. Думаю, зрители делают тебя шумнее. Это было неожиданно точное слово. Тэхён даже не нашёл ответа сразу. Шумнее. Да. Перед охраной он был ярче, громче, острее, потому что каждое слово должно было работать сразу на несколько сторон. Пугать одних, злить других, сбивать Чонгука, прятать усталость. Без зрителей оставалось слишком много настоящего. Он отвернулся первым. Чонгук заметил. Не стал давить. Просто вернулся к двери и перед уходом бросил охране: — Ночью фиксатор не затягивать до крови. Если утром врач снова скажет о руке, я спрошу не у него. Голос был ровный. Не злой даже. Но охранник побледнел. Тэхён не повернул головы, пока дверь не закрылась. Только когда шаги Чонгука ушли дальше по коридору, он посмотрел на своё запястье. Кожа под ремнём была красной, но уже не так горела. Пока Чонгук ещё не ломал пальцы тем, кто ошибся. Пока он только предупреждал. Но предупреждение прозвучало из-за его руки.

***

На следующий день Тэхён дошёл до стола сам. Это было жалкое расстояние, если смотреть со стороны, и огромное, если жить в теле, которое всё ещё спорило с каждым вдохом. Врач стоял рядом, не касаясь. Охрана держалась у стены. Чонгук не пришёл, но Тэхён знал, что запись потом посмотрят. Возможно, не всю. Возможно, только отчёт. Но мысль о том, что Чонгук увидит, как он не упал, почему-то злила почти так же сильно, как радовала. Он дошёл до стола, положил ладонь на край и сделал вид, что остановился по собственному желанию. Голова кружилась, но терпимо. Дыхание сбилось, но не сорвалось в кашель. Врач что-то отметил в планшете. — Лучше, — сказал он. — Скажешь это ещё раз — начну подозревать, что ты веришь в чудо. — Я верю в упрямых пациентов и злых пленников. Они восстанавливаются быстрее, потому что ненавидят быть слабыми. Тэхён медленно повернул к нему голову. — Ты сегодня слишком разговорчивый. — Ты плохо влияешь. — Все так говорят. Он вернулся к кровати без помощи. Сел, подождал, пока комната перестанет плавать, и только тогда позволил себе улыбнуться — камере. Если Чонгук будет смотреть — пусть видит. Вечером Чонгук пришёл снова, но уже не один. С ним был человек из охраны, тот самый старший, который отвечал за смены в закрытом крыле. Разговор начался у двери, и Тэхён делал вид, что не слушает, хотя слышал каждое слово. Чонгук не говорил громко, но ему и не нужно было. — Личных вещей на посту быть не должно, — произнёс он. — Никаких браслетов, ниток, фотографий, цепочек. Если человек не умеет оставить дом за пределами работы, он не стоит у этой двери. Старший ответил быстро и коротко. Тэхён не разобрал всего, но понял главное: молодого с дочерью убрали не просто с его комнаты. Его убрали из закрытого крыла. — И ещё, — добавил Чонгук уже тише, но от этого страшнее. — Если кто-то снова решит спорить с врачом из-за фиксатора, я посчитаю это не осторожностью, а тупостью. Осторожные люди мне нужны. Тупые — нет. Дверь закрылась, и Чонгук вошёл уже без старшего. Тэхён сидел на кровати, поджав одну ногу, и смотрел на него с выражением почти невинного интереса. — Завтра принесут одежду, — сказал Чонгук вдруг. Тэхён поднял глаза. Вот это было новое. Не кресло, не вода, не ослабленный фиксатор, не прогулка до стола под наблюдением врача. Одежда уже не объяснялась только восстановлением. Больничная рубашка не мешала задавать вопросы. Не мешала есть. Не мешала ходить по комнате. Она просто делала его слишком похожим на пациента. И, возможно, Чонгуку это не нравилось. — Одежду? — переспросил Тэхён медленно. — Да. — Для допроса нужен дресс-код? — Для моего глаза нужна вещь, которая выглядит лучше этой тряпки. Ответ был холодный, почти грубый, но не быстрый. Тэхён услышал задержку. Совсем маленькую. Как щель в хорошо закрытой двери. Он медленно улыбнулся. — О, — сказал он мягко. — Решил сделать из меня красивого пленника? Чонгук посмотрел на него так, что воздух в комнате стал плотнее. За дверью охранник, кажется, даже шагнул дальше от проёма, хотя его никто не звал. Тэхён не отвёл взгляд. Он чувствовал усталость, боль в боку, тяжесть в руке, но всё это вдруг стало фоном. Главное было в лице Чонгука. Тэхён улыбнулся шире, но не стал смеяться. Слишком хороший момент, нельзя было портить. — Ты слишком долго молчишь, Трупоцарь. Чонгук подошёл ближе. Остановился у края кровати, там, где цепь ещё не позволяла Тэхёну дотянуться, но уже позволяла почувствовать его близость. — Я думаю, оставить ли тебя в этой тряпке ещё на неделю, чтобы ты меньше радовался своим выводам. — Не оставишь. — Уверен? — Да. — Почему? Тэхён посмотрел на него снизу вверх. Взгляд получился тише, чем слова. Почти нежный, если не знать, сколько в нём яда. — Потому что тебе не нравится видеть меня сломанной вещью. Ты хочешь видеть меня пойманным. Чонгук не двинулся, но что-то в его лице изменилось. Не смягчилось. Скорее стало точнее. Как лезвие, которое наконец нашло щель. — Осторожнее, Роза. — Я осторожен. — Нет. Ты начинаешь думать, что понимаешь меня. — А ты начинаешь злиться, потому что иногда я правда понимаю. Они смотрели друг на друга слишком долго. В комнате была камера, за дверью охрана, на запястье Тэхёна цепь, и всё это должно было держать разговор в понятных рамках. Но рамки уже начали смещаться. Не ломаться. Ещё нет. Просто двигаться на миллиметр каждый раз, когда Чонгук не бил там, где мог бы, и не уходил там, где должен был. В конце концов Чонгук отступил первым, но так, будто это было его решение, а не проигрыш. — Одежду принесут утром. Без ремней, без шнурков, без всего, что ты сможешь превратить в проблему. — Ты плохо обо мне думаешь. — Я думаю о тебе достаточно хорошо, чтобы не давать тебе даже нитку. Тэхён улыбнулся. — А охранникам можно? Чонгук понял сразу. Молодой с бусиной снова встал между ними чужим бледно-жёлтым пятном. На этот раз Чонгук всё-таки усмехнулся. — Уже нет. Это было почти признанием того, что Тэхён повлиял на порядок в крыле. Маленьким, холодным, оформленным как приказ, но признанием. Тэхён почувствовал, как внутри коротко вспыхнул азарт. Не радость. Не тепло. Ничего такого глупого. Просто игра стала шире. Он уже не только сидел в клетке и ждал. Он сдвигал людей вокруг себя на полшага. А Чонгук сдвигал их в ответ. Когда альфа ушёл, Тэхён ещё долго сидел, глядя на закрытую дверь. Одежда. Новая охрана. Врач, который спорит с приказами через пользу. Чонгук, который предупреждает из-за ремня и убирает человека с дочерью не потому, что тот плохой, а потому что слишком уязвим рядом с Тэхёном. Пока всё это можно было назвать контролем. Но контроль Чонгука становился слишком внимательным. Тэхён лёг на бок, осторожно устроив руку так, чтобы фиксатор не тёр кожу. Свет в комнате был мягким, почти вечерним. В таком свете легко было забыть, что дверь заперта, а камера смотрит из угла. Поэтому Тэхён не забывал специально. Он закрыл глаза и улыбнулся. Завтра будет одежда. Завтра Чонгук снова попытается сделать вид, что это просто приказ. И завтра Тэхён посмотрит, сколько правды задержится у него на лице, прежде чем он успеет спрятать её за холодом. Утром одежду принёс не Чонгук. Тэхён понял это ещё по шагам. За дверью двигались трое: врач, один из старших охранников и кто-то третий, незнакомый, с лёгкой походкой человека, который здесь не стоит на посту, а просто выполняет поручение. Замок повернулся без лишнего шума, дверь открылась, и в комнату первым вошёл врач с привычным чемоданом. За ним охранник внёс плоскую чёрную коробку, похожую на те, в которых дорогие магазины хранят вещи, будто ткань тоже требует уважения. Тэхён сидел у изголовья, укрывшись одеялом до пояса, и несколько секунд смотрел не на коробку, а на руки охранника. Тот держал её осторожно, почти смешно осторожно, как будто внутри лежало что-то хрупкое. Это сразу испортило Тэхёну настроение. Пленникам не приносили коробки так, словно боялись помять ткань. Пленникам бросали одежду на край кровати, если вообще считали нужным давать что-то кроме больничной тряпки. — Что это? — спросил он, хотя уже знал ответ. Врач поставил чемодан на стол, не слишком близко к краю, и кивнул охраннику. Тот положил коробку рядом с подносом, который Тэхён почти не тронул с утра, и отступил так быстро, будто сама близость к кровати могла стать ошибкой в отчёте. — Одежда. Господин Чонгук приказал заменить больничную рубашку на нормальные вещи, если повязки позволят. Тэхён медленно перевёл взгляд на врача. Тот говорил сухо, но не настолько, чтобы скрыть: приказ был странным даже для него. Не опасным, не добрым, просто странным. Врач привык к распоряжениям вроде «не дать умереть», «не давать лишнего», «осмотреть и выйти». Одежда в этот порядок вписывалась плохо. Она была слишком человеческой. — Как мило, — произнёс Тэхён, но без привычной яркости. Голос после сна всё ещё хрипел, и насмешка получилась мягче, чем хотелось. — Меня решили одеть перед казнью или перед ужином? — Ни то ни другое, — врач открыл коробку и вытащил верхнюю вещь. Тёмная рубашка без жёсткого воротника, мягкая, свободная, без пуговиц, которые можно было оторвать и зажать между пальцами. Всё продумано. — Ткань лёгкая, швы закрытые, ничего лишнего. Брюки без ремня, обувь без шнурков. Если вы сейчас начнёте искать, чем можно убить человека из этого комплекта, я сэкономлю вам время: уже искали. Тэхён впервые за утро почти улыбнулся. — И что, совсем ничего? — Если постараться, можно убить человека оскорблением. Но это вы и без одежды умеете. Охранник у двери опустил глаза, чтобы не выдать реакцию. Тэхён заметил и его, и то, что врач заметил тоже, но не стал оборачиваться. Этот новый врач всё больше раздражал тем, что не был удобной мишенью. Он не боялся слишком явно, не жалел слишком заметно и не пытался играть в равного. Просто стоял в комнате Чонгука и делал свою работу так, будто это единственный способ пережить день. Тэхён протянул свободную руку к рубашке, но не взял сразу. Пальцы остановились над тканью, почти касаясь. Смешно было колебаться из-за обычной вещи. Ещё смешнее — чувствовать, что внутри что-то сжимается не от страха, а от странного, злого облегчения. Больничная рубашка всё время напоминала о допросной. О том, как его переворачивали, осматривали, фиксировали, как тело становилось чем-то, что другие решали за него. Нормальная одежда не возвращала свободу, но возвращала форму. Границу. Видимость себя. И именно поэтому он не хотел показать, что это имеет значение. — Кто выбирал? — спросил он, всё-таки касаясь ткани кончиками пальцев. — Врач? Охрана? Или твой господин лично сидел и думал, какой цвет лучше подходит к цепям? — Мне сказали только проверить, не помешает ли одежда повязкам, — ответил врач. — Если вас интересует вкус господина Чонгука, спросите у него сами. Он наверняка оценит вашу благодарность. Тэхён тихо рассмеялся и тут же поморщился. Бок всё ещё напоминал о себе, особенно утром, когда тело не успевало разогреться после сна. Врач сделал вид, что не заметил, но подвинул стул ближе к кровати. — Сядьте ровнее. Нужно проверить повязку перед тем, как вы начнёте изображать независимость. — Я не изображаю. — В таком случае у вас врождённый талант раздражать людей без подготовки. Тэхён посмотрел на него уже с настоящим интересом. — Тебе кто-то сказал, что мне нельзя грубить? — Мне сказали, что вам нельзя давать скучать. На этот раз улыбка вышла сама. Тэхён отвёл взгляд первым, будто просто устал, но на самом деле не хотел, чтобы врач увидел: ответ понравился. Он позволил осмотреть повязку, не пытаясь укусить словами каждое движение. Врач работал аккуратно, не задерживая ладони там, где не нужно, и это тоже бесило своей правильностью. С плохими прикосновениями всё просто: их можно ненавидеть. С аккуратными сложнее, потому что тело, предательское, начинает расслабляться раньше, чем голова разрешит. Переодеваться пришлось при охране. Чонгук не отключил камеру, конечно. В этом не было даже вопроса. Но охранников поставили так, чтобы они смотрели в сторону, а врач остался рядом только потому, что Тэхён всё ещё мог не удержаться на ногах. Это тоже было частью унижения, но уже другого рода: не грубого, не грязного, а почти вежливого. Его не бросали, не хватали, не дёргали. Ему оставляли столько самостоятельности, сколько он мог выдержать, и этим будто заставляли признать предел. Тэхён ненавидел пределы. Он медленно снял больничную рубашку, стараясь двигаться так, будто тело слушается лучше, чем на самом деле. Врач отвернулся ровно настолько, насколько требовалось, не делая из этого театра. Охранники стояли у двери, и один из них всё равно, почти случайно, скользнул взглядом по отражению в стекле окна. Не долго. Меньше секунды. Тэхён увидел это в отражении и запомнил, но ничего не сказал. Пока. Рубашка легла на плечи мягко, и это оказалось хуже, чем если бы ткань царапала кожу. Мягкость не давала повода злиться прямо сейчас. Брюки пришлось надевать сидя; на попытке встать слишком быстро голова неприятно качнулась, и врач подставил руку, не касаясь, просто оставляя возможность ухватиться. Тэхён посмотрел на эту руку так, будто она оскорбила его родословную. Чонгук не пришёл сразу после того, как Тэхён переоделся. И это злило сильнее, чем если бы он появился через пять минут с холодным лицом и сделал вид, что просто проверяет выполнение приказа. Тэхён почти ждал этого. Уже придумал пару фраз, достаточно острых, чтобы зацепить, но не настолько грубых, чтобы получить ремни обратно раньше вечера. Но дверь оставалась закрытой, за ней сменялись шаги, врач ушёл, поднос успел остыть, а Чонгук всё не появлялся. Тэхён сидел у стола в новой одежде и ненавидел то, что ему стало удобнее. Ткань не тянула повязку, не царапала кожу, не пахла больницей и чужими руками. Рубашка была тёмной, мягкой, чуть свободной, и в ней он снова выглядел не пациентом, которого перекладывают с кровати на кровать, а собой. Уставшим, бледным, всё ещё слишком слабым, но собой. Это раздражало почти до тошноты, потому что вещь, которая возвращала ему кусок нормального вида, принесли по приказу Чонгука. Смешно было бы злиться на ткань. Но Тэхён всё равно злился. Он открыл книгу, которую ему оставили после проверки, и смотрел в страницу, не читая. Буквы складывались в ровные строки, но голова всё равно цеплялась за другое: за взгляд врача, когда тот помогал с рукавом и не делал вид, что ему жаль; за охранника у двери, который слишком быстро отвёл глаза от отражения в стекле; за то, как второй охранник сразу заметил это и стал смотреть в пол с таким усердием, будто пол внезапно стал важной частью службы. Тэхён не сказал ничего тогда. Не потому что не заметил. Просто хорошие ошибки не всегда стоит разбирать сразу. Иногда человеку нужно дать время поверить, что его пронесло. Через час охранники сменились. Тот, что смотрел в отражение, остался. Это было интересно. Значит, Чонгук либо ещё не видел запись, либо решил не реагировать. Или увидел, но пока держал это при себе. Тэхён перевернул страницу, всё ещё не прочитав ни слова, и чуть улыбнулся краем губ. В этом доме люди боялись приказа сильнее боли, но страх не делал их умнее. Иногда наоборот: они слишком старались не ошибиться и поэтому ошибались громче. Охранник, оставшийся внутри, стоял у двери с лицом человека, который очень хочет стать мебелью. Плечи ровные, глаза вперёд, руки на месте. Почти хорошо. Только взгляд всё равно иногда соскальзывал к Тэхёну. Теперь уже не к отражению, не к открытой коже, а к одежде. К тому, как тёмная ткань меняла пленника в комнате. Как будто охранник никак не мог решить, стало ли от этого безопаснее или хуже. Тэхён закрыл книгу. Звук был тихий, но охранник мгновенно напрягся. Прекрасно. Страх уже был на поверхности, оставалось только коснуться. — Тебе не идёт делать вид, что ты ничего не видел, — сказал Тэхён спокойно, не поворачивая головы сразу. Он провёл пальцами по корешку книги, будто разговор его почти не интересовал. — У тебя лицо становится слишком честным. Охранник молчал. Хороший приказ. Плохое исполнение. Молчание должно быть пустым, а у него оно было набитым до краёв: страхом, злостью, желанием ответить и пониманием, что ответ может стать последним. Тэхён всё-таки повернулся. В новой одежде движение далось легче, и это тоже бесило. Он сидел ровнее, чем утром, хотя спина уже начинала ныть от непривычного положения. Охранник заметил и это; не саму боль, нет, но то, что Тэхён не лежит, не сжимается в подушках, не выглядит так, будто готов провалиться в сон от любого движения. — Тебя оставили здесь после того, как ты пялился, — продолжил Тэхён, и голос у него стал почти ленивым. — Значит, или Чонгук ещё не знает, или ты кому-то нужен. Как думаешь, какой вариант хуже? — Мне запрещено говорить с тобой без необходимости, — выдавил охранник. Фраза была правильной. Слишком правильной. Её явно повторяли им перед постом, может быть, даже теми же словами. Тэхён улыбнулся чуть шире, потому что теперь стало понятно: охранник держится за инструкцию как за дверную ручку в горящем доме. — А смотреть без необходимости тебе разрешили? Охранник дёрнул челюстью. Не ответил, но в этом и был ответ. Ему было стыдно не за то, что посмотрел, а за то, что его поймали. Люди вообще редко стыдились самой грязи. Чаще — того, что кто-то увидел их руку в ней. Тэхён откинулся на спинку стула. Делал это медленно, чтобы не сорвать боль в боку на лицо. Врач сказал меньше сидеть прямо, больше отдыхать, но врач мог пойти к чёрту вместе со своей аккуратной заботой. Сейчас Тэхёну нужно было не лежать. В лежачем положении разговоры проигрывались ещё до начала. — Расслабься, — сказал он почти мягко. — Я не собираюсь жаловаться твоему хозяину. Мне просто интересно, что именно ты хотел увидеть. Шрамы? Повязки? Или проверял, правда ли я стал красивее в нормальной одежде? На слове «красивее» охранник всё-таки посмотрел на него прямо. Всего на секунду, но этого хватило. Взгляд был не наглый, скорее злой от беспомощности. Тэхён увидел там всё: и страх перед Чонгуком, и раздражение на пленника, который сидит в кресле с цепью на руке, но говорит так, будто именно он выбирает, кому позволено дышать. — Ты слишком много о себе думаешь, — сказал охранник. Тэхён не рассмеялся сразу. Сначала внимательно посмотрел на него, давая фразе повиснуть в воздухе. Потом улыбнулся так, будто услышал что-то почти милое. — О нет. Я думаю ровно столько, сколько нужно, чтобы вы все начинали ошибаться. Дверь открылась прежде, чем охранник успел ответить. Чонгук вошёл без стука. Не резко, не с яростью, но момент сразу изменился так, будто в комнате стало меньше воздуха. Он был в тёмной рубашке, рукава закатаны до локтей, на пальцах правой руки — свежая красная полоска, будто кто-то или что-то неудачно встретилось с его костяшками. Взгляд сначала упал на Тэхёна, потом на охранника, потом на закрытую книгу на столе. Он услышал не всё. Тэхён понял это по лицу. Но достаточно. Охранник выпрямился так резко, что плечи стали почти каменными. — Господин. Чонгук не ответил ему сразу. Он прошёл к столу, остановился рядом с Тэхёном и только тогда посмотрел на охранника так, будто решал, стоит ли тратить на него слова. В этом взгляде не было ревности, не было открытой защиты, не было ничего, за что Тэхён мог бы ухватиться прямо. Только раздражение. Холодное, хозяйское. Человек испортил порядок в комнате, которая должна была работать по правилам. Пока это можно было назвать именно так. — Выйди, — сказал Чонгук. Охранник побледнел, но не сразу понял, насколько всё плохо. — Господин, я… — Я не просил объяснять. Я сказал выйти. Охранник вышел быстро, закрыв дверь осторожнее, чем нужно. Тэхён проводил его взглядом, а затем медленно повернулся к Чонгуку. Внутри поднялось странное удовольствие, но он не выпустил его улыбкой. Рано. Чонгук был не в том настроении, чтобы радовать его простыми реакциями. — Он почти ничего не сделал, — произнёс Тэхён, будто просто заметил деталь. Чонгук положил телефон на стол и посмотрел на него сверху вниз. Взгляд задержался на одежде; на этот раз уже без попытки спрятать первое впечатление полностью. Он видел, что тёмная ткань подошла. Видел, что Тэхён снова выглядит острее, собраннее, живее. И Тэхён видел, что он это видит. — Почти — плохое слово для людей, которые стоят у твоей двери, — ответил Чонгук. — Они должны не почти выполнять приказ, не почти смотреть куда нужно и не почти держать себя в руках. Я не держу здесь людей ради их попыток. Тэхён подался чуть вперёд, положив локти на край стола. Цепь на запястье тихо звякнула, и звук получился неприятно уместным. Он напомнил обоим, что разговор может казаться равным сколько угодно, но металл всё равно говорит первым. — Значит, ты выгнал его не из-за меня, а из-за плохой дисциплины? Чонгук наконец сел напротив. Не рядом, не слишком близко, но и не у стены, как в первые дни. На расстоянии разговора. Он умел занимать пространство даже сидя: спина ровная, руки спокойные, взгляд такой, от которого хотелось либо подчиниться, либо ударить. Тэхён не собирался делать ни того, ни другого. — Тебе правда хочется услышать, что всё в этой комнате происходит из-за тебя? — спросил Чонгук. Голос был ровным, но не пустым; в нём чувствовалась усталость человека, который уже понял, что обычными ответами Тэхёна не заткнёшь. — Ты цепляешься к каждому приказу, как будто найдёшь в нём признание. Одежда, вода, врач, охрана. Всё превращаешь в повод сказать: «Трупоцарь заинтересовался». Скучная игра, Роза. Я ожидал от тебя лучше. Это было неприятно. Не потому что он сказал грубо. Грубость Тэхён умел носить как украшение. Неприятно было потому, что Чонгук угадал часть правды и специально подал её так, будто это мелкая детская попытка. Тэхён почувствовал, как злость поднялась под рёбрами, но не дал ей выйти сразу. Если ответить быстро, получится именно так, как сказал Чонгук: будто он пойман. Он медленно провёл пальцем по краю рукава, разгладил складку, хотя в этом не было нужды. — Я не ищу признание, — сказал он тише. — Я ищу место, где ты врёшь медленнее обычного. Чонгук не улыбнулся, но взгляд изменился. Вот это уже было лучше. Фраза не была пустой насмешкой, и он услышал её как ход, а не как шум. — И нашёл? — Иногда. Когда ты говоришь «мне нужны ответы», а сам смотришь, ел ли я. Когда называешь одежду раздражающей тряпкой, но приносишь такую, чтобы я выглядел не пациентом. Когда выгоняешь охранника за взгляд, а потом рассказываешь мне про дисциплину так старательно, будто сам хочешь в это поверить. Чонгук слушал спокойно, но в этом спокойствии уже была опасность. Обычный человек, сидя напротив него, остановился бы на первой фразе. Тэхён же видел край и всё равно шёл к нему, только медленнее, чем раньше. Он больше не бил вслепую. Он проверял почву. Чонгук наклонился чуть ближе, положив ладонь на стол. Не угрожал прямо, но рука между ними сразу стала отдельным предметом в комнате. Сильная, сбитая на костяшках, слишком близкая к книге, которую Тэхён до этого держал как маленькую территорию. — Ты забыл добавить, что я всё ещё могу забрать всё это обратно, — произнёс Чонгук. — Одежду, кресло, свет, врача, который пытается разговаривать с тобой как с человеком. Могу вернуть ремни так, что ты перестанешь считать шаги за дверью и начнёшь считать вдохи. Это тоже часть правды, просто она тебе не так нравится. Тэхён посмотрел на его руку, потом на лицо. Вот он. Тот самый Чонгук, которого нельзя забывать. Не мужчина, который открыл бутылку воды. Не альфа, который задержал взгляд на новой одежде. Не человек, которому интересно, как именно Тэхён думает. А тот, кто держит ключ, людей и право одним приказом превратить мягкую клетку обратно в железо. Тэхён улыбнулся, но на этот раз улыбка была тонкой. — Нет, не забыл. Я просто ждал, когда ты сам это скажешь. А то ты начинаешь слишком красиво выглядеть в роли разумного хозяина, который всё делает «для пользы». Нужно иногда напоминать, что под костюмом всё тот же человек, который травит чужую голову дурманом и потом злится, что спросил не то. Чонгук замер. Не телом. Внешне он почти не изменился. Но воздух между ними стал резче. Тэхён понял, что попал глубже, чем собирался. Дурман был плохой темой не только для него. Чонгук не жалел о применении, в этом Тэхён не обманывался, но жалел о том, как именно его использовал. Не из морали. Из-за потерянного контроля. И из-за того, что вместо Сокджина спросил Тэхёна. Чонгук медленно убрал руку со стола и откинулся на спинку стула. Это могло выглядеть как отступление, если не знать его. На самом деле он просто забрал у себя возможность ударить первым движением. — Ты правда хочешь говорить об этом сейчас? — спросил он тихо. Тэхён почувствовал, как под новой рубашкой кожа будто стала холоднее. Дурман оставил в памяти не только слова. Он оставил ощущение открытой головы, в которую залезли без спроса, нашли старое имя, старые комнаты, старые крики и вытащили наружу то, что он привык держать за зубами. Об этом не хотелось говорить. Никогда. Тем более с тем, кто это сделал. Но отступить резко означало подарить Чонгуку слишком много. — Нет, — ответил Тэхён честнее, чем планировал. — Но иногда полезно напоминать, кто из нас какой. Чонгук смотрел на него долго. Без насмешки. Без той липкой почти-мягкости, которой Тэхён боялся больше грубости. Просто смотрел так, будто видел не только фразу, но и то усилие, с которым она была произнесена. — Я знаю, кто я, — сказал он наконец. — Проблема в том, что ты всё время пытаешься доказать, будто знаешь меня лучше. — А ты всё время пытаешься доказать, что я для тебя только путь к ответам. — Ты и есть путь к ответам. Тэхён посмотрел на него и чуть склонил голову. Не улыбаясь. Это было важнее улыбки. — Тогда почему ты не задаёшь вопросы? За дверью кто-то прошёл по коридору и сразу ускорил шаг, будто почувствовал, что лучше не задерживаться. Чонгук не повернулся. Тэхён тоже. Оба слышали, но сейчас ни один не хотел отдавать внимание внешнему миру. Вопрос был слишком простым, и именно поэтому Чонгук не мог ответить быстро. Папки при нём не было. Телефон лежал на столе, погасший. Врач уже ушёл. Охранник выгнан. В комнате не осталось ни одного нормального оправдания. Чонгук усмехнулся первым, но улыбка вышла плохой, почти злой. — Потому что ты всё равно соврёшь. — Я вру и когда ты спрашиваешь, и когда молчишь. Разница не в этом. — А в чём? Тэхён не стал отвечать сразу. Он взял бутылку воды, сделал маленький глоток и поставил её обратно. Ему нужно было несколько секунд, чтобы не сказать слишком много. Чонгук ждал. Не торопил. И эта выдержка раздражала сильнее, чем любой приказ. — Разница в том, что вопросы делают всё простым, — сказал Тэхён наконец. — Ты спрашиваешь про Сокджина, я вру. Ты спрашиваешь про технаря, я вру. Ты злишься, угрожаешь, уходишь и можешь сказать себе: всё нормально, пленник упрямится. Но когда ты приходишь без вопросов, становится сложнее. Тогда приходится думать, зачем ты здесь на самом деле. А думать ты не любишь, когда ответ тебе не нравится. Чонгук смотрел на него так внимательно, что Тэхён почти почувствовал этот взгляд пальцами на горле. Не физически, но близко к этому. Он понял, что разговор наконец стал таким, каким должен был быть: не обмен колкостями, не пустое «нравлюсь — не нравлюсь», а попытка вскрыть друг друга без ножа. — Ты говоришь так, будто сам не делаешь того же, — произнёс Чонгук. — Каждый раз, когда я захожу, ты выбираешь роль. С врачом ты колючий, но позволяешь ему помочь, если он не называет это помощью. С охраной ты то молчишь, то пугаешь, потому что им легче бояться монстра, чем понимать человека. Со мной ты смеёшься громче всех, потому что думаешь: пока я раздражаюсь, я не вижу, где тебе больно. Тэхён застыл. Это было не громкое попадание. Не удар по старой травме, не дурман, не резкая угроза. Хуже. Чонгук сказал это почти спокойно, и от этого фраза стала похожа на зеркало, которое Тэхёну не понравилось. Он хотел ответить сразу, но любая первая фраза звучала бы защитой. Поэтому он сделал то, что умел лучше: медленно улыбнулся. — Смотри-ка, — протянул он, но голос всё равно вышел чуть ниже обычного. — Трупоцарь научился анализировать. Мне начать хлопать или это спугнёт прогресс? — Видишь? — Чонгук не улыбнулся. — Опять шум. Тэхён ненавидел его в эту секунду почти максимально. Не за плен. Не за дурман. Не за одежду, воду и дверь, которая открывалась только снаружи. За то, что он видел слишком много и не был достаточно глуп, чтобы это испортить дешёвой победой. — Не говори со мной так, будто ты меня понимаешь, — сказал Тэхён тихо. Чонгук наклонил голову, и в его взгляде появилось то самое опасное спокойствие, от которого люди за дверью начинали молчать раньше приказа. — Тогда перестань говорить мне тоже самое. Ты хочешь, чтобы тебя читали, Роза. Тэхён резко встал. Это было ошибкой. Тело ещё не простило ему утреннее переодевание, долгую посадку за столом и разговор, который забрал больше сил, чем ходьба. Комната качнулась не сильно, но достаточно, чтобы край стола на секунду стал единственной устойчивой вещью в мире. Тэхён успел ухватиться за него сам, сжав пальцы так, что побелели костяшки. Чонгук тоже встал, но не подошёл сразу. И это было неожиданно. Он не бросился помогать, не схватил за локоть, не позвал охрану. Просто поднялся и замер напротив, позволяя Тэхёну самому удержать равновесие. Это было почти жестоко в своей правильности: не помощь и не равнодушие, а понимание, что прикосновение сейчас станет унижением. Тэхён медленно выдохнул. Справился. Только после этого поднял глаза. — Не смотри так, будто сделал доброе дело. — Я не делал. — Вот именно. Чонгук обошёл стол медленно. Тэхён напрягся, но не отступил. Он уже сидел бы, если бы хотел показать слабость. Теперь приходилось стоять до конца. Чонгук остановился рядом, не касаясь, и только протянул руку к стулу, отодвинув его так, чтобы Тэхён мог сесть, не делая лишний шаг. Жест был маленький. Почти ничего. И именно поэтому он ударил сильнее, чем приказ. Тэхён смотрел на стул, потом на руку Чонгука. В комнате снова стало слишком тихо. Чонгук взял телефон со стола, но уходить не спешил. Несколько секунд он смотрел на Тэхёна в новой одежде, на книгу, на воду, на пальцы, которые всё ещё чуть дрожали после резкого подъёма. Потом взгляд стал ровнее. Тэхён улыбнулся, но уже не ярко, скорее задумчиво. Вот это было важно. Чонгук ещё не говорил «моё». Не произносил ничего, что звучало бы слишком лично. Он всё ещё держался за дисциплину, приказы, порядок, пользу. Но решения уже ложились в одну сторону, как трава под ветром. — Ты меняешь людей быстрее, чем я успеваю их портить, — сказал Тэхён. — Значит, тебе придётся стараться лучше. — Осторожнее. Я могу воспринять это как приглашение. Чонгук посмотрел на него спокойно. — Воспринимай как предупреждение. Мне интересно смотреть, как ты работаешь, но это не значит, что я позволю тебе ломать мой дом изнутри. — А если уже начал? Альфа открыл дверь, но перед тем как выйти, обернулся. На этот раз в его взгляде не было ни улыбки, ни раздражённого веселья. Только та опасная прямота, которую Тэхён уважал бы, если бы не ненавидел. — Тогда я начну ломать в ответ. Дверь закрылась. Тэхён остался сидеть за столом, слишком усталый, чтобы сразу подняться, и слишком взбудораженный, чтобы закрыть глаза. Он смотрел на тёмную поверхность стола, на свои пальцы, на ткань новой рубашки, на воду, которую Чонгук сам поставил ближе раньше, чем разговор стал плохим. Всё это можно было назвать контролем. Всё ещё можно было. Но теперь контроль Чонгука касался не только замков.

***

Звонок Хосока застал Чонгука в тот момент, когда он уже собирался закрыть папку с материалами по «Саду». От усталости Чонгук давно умел отказываться, как от лишнего разговора. Просто после третьего часа чтения в этих документах начинало быть слишком много белого: белые листы, белые поля таблиц, белые пустые клетки напротив номеров, где должны были стоять имена. Дети в чужих отчётах выглядели не детьми, а строками, и именно это раздражало сильнее всего. Кто-то когда-то сел за стол, взял ручку или открыл файл и спокойно записал: возраст, реакция, состояние, пригодность. Без почерка, сорванного от ужаса. Без попытки назвать живое живым. Чонгук смотрел на эту аккуратность и чувствовал, как внутри поднимается холодная злость. Телефон завибрировал на краю стола. На экране высветилось имя Хосока, и Чонгук несколько секунд просто смотрел на него, не торопясь принимать вызов. Хосок не звонил так поздно ради пустяков. Он мог ворваться сам, мог прислать голосовое с мерзкой шуткой, мог через охрану передать что-то, что считал важным ровно до первой бутылки. Но звонок в такое время значил: что-то пошло не просто плохо, а достаточно грязно, чтобы даже Хосок не захотел играться с формулировками. — Говори, — сказал Чонгук, принимая вызов. На том конце не сразу ответили. Сначала он услышал ветер, гул двигателей, чьи-то шаги по гравию и короткий металлический звук, будто дверь грузовика ударила по борту. Потом голос Хосока, низкий и злой, без привычной улыбки. — Тебе нужно приехать на северную перевалку. Чонгук медленно поднял глаза от папки. — Объясни. — Я могу объяснить по телефону, но ты всё равно не поверишь, пока сам не увидишь. У нас груз, которого не должно было быть. Водители мёртвые, сопровождение исчезло, камеры легли на семь минут, а в ящиках такая мерзость, что даже мне не смешно. Хосок редко признавал, что ему не смешно. Чонгук поднялся из кресла, уже беря со стола ключи и телефон. Никаких лишних вопросов. Если Хосок хотел, чтобы он увидел сам, значит, картинка была важнее слов. До северной перевалки ехали молча. Чонгук сидел на заднем сиденье тёмной машины, смотрел в окно на ночные улицы и не пытался разложить случившееся раньше времени. Он не любил догадки, которые рождаются до фактов. Люди слишком часто влюблялись в первую версию, а потом начинали подгонять под неё всё остальное. Но мысли всё равно возвращались к папке на столе. «Сад», дети, Квон, порт, старые документы, Тэхён под дурманом, его сорванный смех и взгляд, в котором страх давно выгорел до чего-то более опасного. Машина свернула с основной дороги, прошла через два закрытых поста и остановилась у низкого склада на окраине промзоны. Северная перевалка не выглядела как место, где должны происходить красивые катастрофы. Простая бетонная территория, фонари с жёлтым светом, несколько грузовиков, охрана у ворот, камеры по углам, запах резины, топлива и мокрого металла. Всё слишком обычное. Именно такие места и были удобны для грязи: никто не смотрит на серый склад дважды, если рядом нет крови на стенах. Хосок ждал у открытой машины с таким лицом, будто уже успел трижды передумать и всё равно остался зол. — Наконец-то, — сказал он, но без привычного яда. Только усталость и раздражение. Чонгук не ответил. Он прошёл мимо него к грузовику, где двое его людей стояли слишком прямо, стараясь не смотреть внутрь кузова. Один из них был бледный, второй держал перчатки в руке и всё время сжимал пальцы, будто хотел стереть ощущение того, к чему уже прикасался. — Кто трогал? — спросил Чонгук. — Только мои, в перчатках, — Хосок пошёл рядом. — Я остановил всех до твоего приезда. Камеры уже копируют, но на нужном участке провал. Очень аккуратный провал. Не случайная помеха, не сбой питания. Семь минут пустоты, будто кто-то вырезал кусок ночи ножницами. Чонгук поднялся в кузов. Первое, что он увидел, были не препараты. Не папка. Не медицинские коробки. Детская куртка. Маленькая, тёмно-синяя, с оторванной пуговицей и грязным рукавом. Она лежала поверх одного из ящиков слишком ровно, будто её не бросили, а положили специально. Рядом — пара маленьких кроссовок, один без шнурка, и свитер с растянутым воротом. Вещи не были новыми. Они не пахли магазином или складом. Они выглядели так, будто их уже носили, стирали, теряли, находили, снова носили. Будто у каждой когда-то был свой ребёнок. Чонгук остановился на секунду. Не из жалости. Он не позволил бы себе назвать это жалостью. Просто в голове очень ровно и очень холодно щёлкнула мысль: это оставили не для перевозки. Это оставили для него. — Дальше, — сказал он. Хосок молча указал на открытый ящик. Внутри лежали упаковки без маркировки, ампулы, пластиковые контейнеры, медицинские перчатки, старые крепления, несколько тёмных пакетов с документами. Всё было уложено аккуратно. Слишком аккуратно для груза, который якобы пытались спрятать. Папка действительно лежала сверху, как и сказал Хосок. Чёрная, тонкая, с металлическим зажимом. На первой странице — номера. Возраст. Пол. Несколько непонятных отметок по реакции. Чонгук листал молча. Шесть лет. Девять. Одиннадцать. Четырнадцать. Пальцы в перчатках переворачивали страницы, но внутри что-то становилось тяжелее с каждым листом. Потом он увидел строчку внизу, написанную другим шрифтом: «повторный поиск успешного носителя. Реактивный фон не подтверждён. Требуется сверка с архивом». Хосок стоял рядом и смотрел не в папку, а на него. Это раздражало. Чонгук не любил, когда за его лицом наблюдают так внимательно, особенно в момент, когда лицо нужно держать пустым. — И ещё это, — сказал Хосок тише. Он протянул небольшой прозрачный пакет. Внутри лежал кусок ткани, грязный, сероватый, с вышитым цветком. Цветок почти стёрся, нитки местами расползлись, но форма была узнаваемой. Слишком простой символ для того, чтобы оказаться случайным. Слишком очевидный, чтобы быть попыткой спрятаться. Чонгук взял пакет и долго смотрел на него. Ветер ударил в открытую дверь кузова, шевельнул детскую куртку на ящике. Один из охранников внизу резко отвернулся. Слабость. Чонгук заметил, но не сказал ничего. Сегодня эта слабость была почти понятной. — Они хотели, чтобы мы это нашли, — произнёс Хосок. — Даже идиот понял бы. Папка сверху, тряпка с цветком, вещи. Это не провоз. Это послание. — Не «мы», — сказал Чонгук, не отрывая взгляда от ткани. — Мне. Хосок усмехнулся, но звучало это плохо. — И ему. Чонгук поднял глаза. Хосок не отступил. Наоборот, впервые за вечер в его лице появилось что-то похожее на прежнюю злость. Словно сама мысль о Тэхёне вернула ему привычную форму. — Не смотри на меня так. Ты сам понимаешь. Если это связано с «Садом», если там ищут какого-то успешного носителя, твой рыжий знает больше, чем говорил. И пока ты выбираешь ему врачей, одежду и освещение получше, кто-то возит по твоим дорогам детские вещи и оставляет тебе цветочки, как приглашение на свидание. Последние слова были лишними. Чонгук подошёл ближе так спокойно, что люди внизу перестали шевелиться. Хосок не замолчал от страха, он вообще редко замолкал из-за страха, но тело всё равно напряглось раньше, чем гордость успела приказать ему стоять свободно. — Ещё раз назовёшь это так, — тихо сказал Чонгук, — и я заставлю тебя неделю объяснять людям приказы левой рукой. Хосок выдержал его взгляд. Пару секунд. Потом уголок его губ дёрнулся, но улыбка не получилась. — Вот об этом я и говорю. — Нет. Ты говоришь, потому что не умеешь вовремя закрыть рот. — А ты не умеешь признать, что рядом с ним у тебя меняются правила. Чонгук молчал. Не потому, что нечего было ответить. Ответов было слишком много, и каждый мог стать ошибкой. Вместо этого он закрыл папку и передал её человеку внизу. — Всё в отдельную машину. Оригиналы — в сейф. Копии — мне в кабинет. Всех, кто был сегодня на смене, изолировать. Не бить, пока я не скажу. Мне нужны живые языки, а не сломанные челюсти. Он спрыгнул с кузова на бетон и только там почувствовал, как сильно устал. Не телом даже. Глубже. От мерзости, от ночи, от запаха старых детских вещей, от того, что «Сад» снова вылез не как воспоминание Тэхёна, а как чужая рука, протянутая прямо к его территории. Хосок спустился следом. — Ты поедешь к нему, да? Чонгук не ответил сразу. Впереди люди уже аккуратно закрывали ящики, кто-то фотографировал номера, кто-то отдавал приказы охране. Северная перевалка, обычно чёткая и спокойная, теперь выглядела как место, где даже бетон понял, что его испачкали. — Позже, — сказал Чонгук. — Это не ответ. — Это всё, что ты получишь. Хосок тихо выдохнул через нос. Его взгляд снова стал тяжёлым, почти злым. — Только не забудь, кто он. Он не ребёнок из твоей папки. Не жертва, которую надо вытаскивать из прошлого. Он убивал наших людей, срывал наши сделки и сейчас, скорее всего, держит половину ответов за зубами просто потому, что может. Чонгук повернулся к нему. — Я помню лучше тебя. — Сомневаюсь. На этот раз Чонгук улыбнулся. Плохо. — Сомневайся молча. Он уехал с перевалки почти под утро. В машине пахло кожей сидений, холодным воздухом из вентиляции и всё ещё почему-то той детской курткой, хотя её рядом не было. Чонгук сидел с закрытыми глазами, но не спал. Перед ним всё равно стояли ящики, папка, номера, цветок. «Успешный носитель». Эти слова цеплялись за мысли хуже крючков. Он пытался разложить всё как схему: кто мог знать маршрут, кто мог вырезать камеры, кто оставил груз, кому выгодно втянуть его в старую грязь. Но каждый путь всё равно приводил к Тэхёну. Не как к виновнику. Как к единственному живому человеку, который мог прочитать это послание правильно. Дом встретил его тишиной и светом в коридорах. Хосок остался на перевалке, и это было к лучшему. Если бы он вернулся вместе с Чонгуком, разговор в кабинете закончился бы либо дракой, либо приказом, после которого брат несколько дней смотрел бы на него ещё хуже. Чонгук прошёл к себе, бросил перчатки на стол, снял пиджак и только тогда заметил, что руки всё ещё немного пахнут чужим грузом. Не буквально. Он мыл их на перевалке, потом в доме, но ощущение осталось. Он открыл виски. Первый бокал ушёл быстро, почти без вкуса. Просто горло обожгло, грудь на секунду стала теплее, а мерзкий холод после перевалки отступил на полшага. Второй он пил медленнее, уже стоя у окна и глядя на двор, в котором начинало сереть утро. Третий налил, не думая, и только после него понял, что пьёт не для вкуса. Пьёт, чтобы не вернуться к тем фотографиям сразу. Пьёт, чтобы приглушить детскую куртку в памяти. Пьёт, потому что впервые за долгое время ему не хотелось спускаться вниз и лично ломать людей до ответов. Ему хотелось пойти к Тэхёну. Это было хуже любого виски. Чонгук усмехнулся самому себе и сделал ещё один глоток прямо из бокала, уже без прежней неторопливости. Алкоголь не забрал контроль, но сделал мысли менее острыми по краям. Тело стало тяжелее, голова — горячее, а внутри всё равно оставалась ясная, почти неприятная тяга: не к допросной, не к крови, не к Хосоку, который точно сейчас бы сказал, что он прав. К комнате на втором уровне. К красноволосому омеге, который мог сказать гадость даже лёжа с цепью на руке. К «Розе», которая была связана с этой мерзостью не как бумага с архивом, а как живой след. Он взял бутылку с собой, потому что стакан уже казался смешным. Не чтобы напиться окончательно. Чонгук слишком хорошо знал меру, за которой человек начинает терять не боль, а власть над собой. Но сейчас бутылка в руке была честнее любой папки. Он не шёл туда идеальным хозяином дома. Не шёл с сухими вопросами и холодным лицом. Он шёл вымотанным, злым, с виски в крови и с проблемой, которая пахла старыми детскими вещами и цветком на грязной ткани. Охрана у двери Тэхёна выпрямилась мгновенно. Один альфа слишком быстро посмотрел на бутылку и тут же отвёл взгляд. Чонгук заметил, но ничего не сказал. Сегодня у него не было сил на мелкие наказания, а может, просто не было желания тратить злость на тех, кто не был источником проблемы. — Не спит? — спросил он. — Нет, господин. Лежит тихо. Воду пил. Врача не вызывал. Чонгук кивнул. Замок щёлкнул, дверь открылась, и он вошёл один. Комната была полутёмной. Мягкий свет у стены не доставал до углов, и Тэхён на кровати казался частью этого света и тени одновременно. Новая тёмная рубашка сбилась на плече, волосы лежали на подушке неровными красными прядями, лицо было бледным, но глаза — открытыми. Слишком ясными. Слишком живыми для такого часа. Он сначала посмотрел на Чонгука, потом на бутылку в его руке. И улыбнулся. — Надо же, — протянул Тэхён хрипло, чуть приподнимаясь на подушке. Цепь на запястье коротко звякнула, и он даже не взглянул на неё. — Трупоцарь пришёл с виски. Это праздник, допрос или ты наконец понял, что без алкоголя со мной разговаривать тяжело? Чонгук поставил бутылку на стол рядом с водой. Стекло глухо коснулось поверхности, и звук разошёлся по комнате слишком отчётливо. Он не ответил сразу. Взял чистый стакан, налил немного, но пить не стал. Просто смотрел, как янтарная жидкость ложится на дно, будто в этом движении можно было выиграть ещё несколько секунд. — На моей перевалке нашли груз, — сказал он наконец. Голос был ровным, но Тэхён всё равно услышал в нём усталость. — Детские вещи. Препараты без маркировки. Папку с номерами. Ткань с цветком. Улыбка Тэхёна ушла почти сразу. Не красиво. Не драматично. Просто исчезла, будто кто-то выключил свет внутри лица. Он ещё сидел на подушках, ещё выглядел слабым, почти сонным, но взгляд стал совсем другим. Уже не пленник в новой комнате. Не омега, который играет с охраной. Не Роза, которая улыбается, чтобы уколоть. Человек, который услышал старое имя кошмара. — Ты был там? — спросил он. Чонгук поднял стакан, сделал глоток и кивнул. — Был. Тэхён смотрел на него долго, будто проверял не слова, а то, что осталось на лице после увиденного. Чонгук не стал прятать полностью. Не сегодня. Пусть видит часть. Не слабость — след. След грязи, которую ему оставили в кузове собственного грузовика. — Поэтому бутылка, — тихо сказал Тэхён. — Поэтому бутылка. Он ожидал насмешку. Что-нибудь про слабые нервы Трупоцаря, про то, что даже чудовищам нужен виски, если они увидели детские куртки. Но Тэхён молчал. Это молчание оказалось тяжелее любой фразы. Он смотрел на бутылку, потом на руку Чонгука, на сбитые костяшки, на край рукава, где ткань была чуть влажной после третьего умывания в кабинете. Тэхён отвёл взгляд первым. За окном была ночь, стекло отражало его лицо полосами из-за решётки. Он смотрел туда, но Чонгук был уверен: видел он не комнату. — «Сад» так и работает, — произнёс Тэхён после долгой паузы. — Даже когда уходишь, он остаётся где-то на коже. И ты вроде выжил, вроде дышишь, вроде уже не там. А потом какой-нибудь цветок, слово, запах лекарства или детская вещь — и всё. Ты снова понимаешь, что на самом деле ничего не ушло. Просто ждало. Чонгук не двигался. Эти слова не были сказаны для него. Не полностью. Тэхён говорил будто сам с собой, но позволял Чонгуку слышать. Это было редкостью. Не доверием, нет. Скорее усталостью от того, что некоторые вещи слишком тяжело держать в закрытом рту. — В папке была пометка, — сказал Чонгук тише. — «Повторный поиск успешного носителя». Тэхён закрыл глаза. Всего на секунду. Но Чонгук увидел, как эта фраза ударила. Не по маске — глубже. Рука Тэхёна на одеяле сжалась, цепь едва слышно звякнула, и он медленно выдохнул через нос, будто заставлял себя остаться в комнате. — Не спрашивай, — сказал он. Чонгук держал стакан в руке и смотрел на него через полумрак. Раньше он бы спросил всё равно. Раньше сказал бы, что это не просьба. Раньше подошёл бы ближе, поставил голос ниже, напомнил бы о ремнях, о Хосоке, о том, что дверь открывается только снаружи. Он всё ещё мог это сделать. Ничто не мешало. Он не стал добрым из-за детской куртки на ящике. Но сегодня, после перевалки, виски и лица Тэхёна, на котором слово «носитель» оставило слишком явный след, Чонгук вдруг понял: если сейчас выбить эту дверь, внутри можно найти не ответ, а только осколки. Он сделал ещё один глоток. Достаточно большой, чтобы Тэхён заметил. — Не сегодня, — сказал Чонгук, опуская стакан. — Не так. Тэхён открыл глаза и посмотрел на него с недоверием, почти злым. Осторожность Чонгука сбивала его сильнее угроз. К угрозам можно было подготовиться, на них можно было огрызнуться, их можно было ненавидеть без путаницы. А это «не сегодня» звучало так, будто Чонгук сам остановился у края и решил не толкать. — Ты нормально так вглушил бутылку, — сказал Тэхён наконец, и голос у него стал привычнее, но всё ещё тише обычного. — Уже начинаешь казаться почти разумным. Опасный симптом. Чонгук усмехнулся. Улыбка вышла усталой, но настоящей. — Не радуйся, Роза. До разумного мне ещё пить и пить. — Тебе лучше не продолжать. А то утром проснёшься добрым, и нам обоим будет неловко. — Добрым я не проснусь. — Уверен? Чонгук посмотрел на него поверх стакана. В комнате было тихо, и эта тишина уже не была такой колючей, как раньше. Она всё ещё держала между ними клетку, прошлое и опасность, но теперь в ней появилось что-то ещё. Не доверие. Рано. Не нежность в чистом виде. Нельзя. Но осторожное человеческое место, куда ни один из них пока не решался наступить полностью. — Добрым — нет, — произнёс он. — Но, возможно, с головной болью. Тэхён тихо хмыкнул, и на этот раз в звуке почти не было яда. — Заслуженно. — Ты сегодня щедрый на приговоры. — Ты пришёл с виски и «Садом». Я имею право. Чонгук кивнул, будто признавая. Потом снова посмотрел на его руку. След от фиксатора был заметен даже в мягком свете. Красная полоса на коже, тонкая, но упрямая. Чонгук видел её и раньше, но сейчас почему-то стало тяжелее. Возможно, потому что после перевалки все следы на детских вещах тоже казались незначительными, пока не начинали говорить. — Ремень снова тёр? — спросил он. Тэхён опустил взгляд на запястье и медленно улыбнулся. — Какая ночь откровений. Сначала цветы, потом дети, теперь моя рука. Ещё немного, и ты спросишь, удобно ли мне спать. — Удобно? Тэхён замер. Чонгук сам удивился вопросу меньше, чем должен был. Виски, усталость и слишком длинный день делали некоторые слова проще. Не мягче, а проще. Он не вложил в них нежности, не пытался погладить по голове, не собирался снимать цепь. Просто спросил. И это почему-то прозвучало хуже для них обоих. Тэхён смотрел на него долго, потом медленно прищурился. — Тебе точно хватит на сегодня. — Ответь, Роза. — Нет, — сказал Тэхён после паузы, уже без улыбки. — Неудобно. Но я спал и в худших местах, так что можешь не делать лицо человека, который сейчас пойдёт менять мне подушку. Чонгук не сделал такое лицо. Он просто кивнул, будто принял информацию к сведению. Но внутри что-то всё равно неприятно сдвинулось. Не жалость. Он не хотел этого слова. Скорее раздражение на то, что даже в его комнате, под его охраной, рядом с его врачом Тэхён всё ещё говорит о худших местах так буднично, будто перечисляет погоду. — Врач утром посмотрит руку, — сказал Чонгук. — Конечно. Потому что тебе нужны ответы. — Да. — И потому что тебе не нравится смотреть на след? Чонгук поднял глаза. Тэхён смотрел внимательно, но не победно. Как будто сам устал от того, что каждый жест нужно превращать в ловушку. На секунду он был почти спокойным. Почти. — И поэтому тоже, — сказал Чонгук. Тэхён замолчал. Вот теперь тишина стала совсем другой. Он явно ожидал отрицание, привычное «не придумывай», холодное «ты пленник», что угодно, что вернуло бы всё на понятные места. Но Чонгук сказал правду. Небольшую, неудобную, не слишком ласковую, но правду. И она легла между ними не как удар, а как вещь, которую никто не знает, куда деть. — Виски, — произнёс Тэхён наконец, очень тихо. — Точно вреден. Чонгук едва заметно улыбнулся. — Возможно. Он встал, взял бутылку, но не пошёл к двери сразу. Вместо этого подошёл ближе к кровати. Достаточно, чтобы Тэхён напрягся, но не настолько, чтобы почувствовать себя загнанным. Чонгук остановился у края света, посмотрел на него сверху вниз и впервые за вечер позволил себе не прятать усталость полностью. — Завтра ты скажешь мне, с кого начинать, — произнёс он. — Не имена, если пока не готов. Направление. Тип людей. Кто возит, кто колет, кто записывает, кто прячет. Мне нужно понимать, где искать. Тэхён смотрел на него снизу вверх, и в его взгляде снова появился холод, но уже не ледяная стена. Скорее осторожность человека, который понял: перед ним всё ещё враг, но этот враг сегодня не ломает там, где может. — А если я не скажу? Чонгук наклонил голову. Виски сделал взгляд чуть тяжелее, но не мутнее. — Тогда я снова приду с бутылкой, моя Роза, и буду надоедать тебе, пока ты не решишь, что легче говорить. Тэхён выдохнул что-то похожее на короткий смешок. Но от «моя Роза» у него всё равно дрогнули пальцы. Он спрятал это движением, поправил одеяло, словно просто устраивался удобнее, но Чонгук уже увидел. И, что хуже, не стал делать вид, что нет. — Не называй меня так, когда пьян, — сказал Тэхён. — Я не пьян. — Тогда тем более не называй. Чонгук смотрел на него несколько секунд, чувствуя, как странно звучит эта просьба. Не как запрет. Скорее как попытка удержать границу, которую он сам, возможно, только что передвинул. Он мог бы посмеяться, мог бы повторить специально, мог бы сделать из этого оружие прямо сейчас. Но ночь была слишком тяжёлой, а Тэхён слишком усталым, чтобы портить момент дешёвым ударом. — Хорошо, Роза, — сказал он тише. Тэхён отвёл взгляд первым. И это тоже было маленькой победой, только Чонгук не был уверен, чьей. У двери он остановился. Охрана за ней наверняка стояла прямо, не понимая, почему внутри так долго тихо. Чонгук уже взялся за ручку, когда Тэхён вдруг заговорил снова: — На перевалке ищи не тех, кто оставил груз. Они уже ушли. Ищи тех, кто заранее знал, что ты приедешь сам. Чонгук обернулся. Тэхён лежал почти так же, как в начале разговора, только глаза теперь были тяжелее. Усталость наконец брала своё, но голос оставался ясным. — Такие послания не оставляют для охраны. Их оставляют для человека, чью реакцию хотят увидеть. Значит, кто-то знал, что Хосок позвонит тебе, а ты не отправишь заместителя. Ищи там. Не в грузовике. В тех, кто знал твою привычку приезжать на грязь лично. Чонгук медленно отпустил ручку. Вот ради этого стоило прийти. Ради одной фразы, сказанной почти между сном и болью, но точной настолько, что вся схема перевернулась. Он смотрел на Тэхёна, на его бледное лицо, на красные волосы, на цепь, на новую рубашку, и внутри впервые за ночь злость стала не глухой, а рабочей. — Спи, — сказал он. — Завтра продолжим. — Прикажешь снам быть хорошими? — Нет. С этим ты всё равно не справишься. Тэхён усмехнулся с закрывающимися глазами. — Грубо. — Честно. Чонгук вышел, закрыв дверь тише, чем обычно. В коридоре охрана выпрямилась, но он не посмотрел ни на кого. Шёл обратно с бутылкой в руке, виски в крови, усталостью в теле и одной фразой в голове: кто-то знал, что он приедет сам. А за закрытой дверью Тэхён ещё долго не спал, хотя глаза уже болели от усталости. Он думал о детской куртке, которую не видел, но почему-то представил слишком ясно. О цветке. О словах «успешный носитель». О Чонгуке, который пах виски, ночной злостью и чем-то ещё — почти невозможным для человека с таким количеством крови за спиной. Он спросил, удобно ли ему спать. Почти нежно. И именно поэтому Тэхён не улыбнулся, когда наконец закрыл глаза.

***

Утро пришло слишком тихо. Тэхён открыл глаза раньше, чем в коридоре сменилась охрана, и первое время просто лежал, не двигаясь, уставившись в бледный потолок. Мягкий свет из-под плотных штор уже немного растекался по комнате, цепь холодила запястье, за дверью кто-то негромко говорил в рацию, а в голове всё ещё стоял вчерашний голос Чонгука. Низкий, хриплый от виски, уставший настолько, что отдельные слова перестали прятаться за привычным холодом. Моя Роза. Тэхён медленно зажмурился и тут же раздражённо выдохнул через нос. Ну прекрасно. Просто восхитительно. Оказывается, стоило одному опасному альфе прийти ночью с бутылкой, запахом алкоголя, плохими новостями и лицом человека, который видел что-то по-настоящему мерзкое, как Тэхён вдруг решил стать почти живым собеседником. Почти нормальным. Почти честным. Он говорил с ним о «Саде». Не всё, конечно. Не главное. Не то, что могло бы открыть Чонгуку настоящую глубину этой гнили. Но достаточно, чтобы самому утром захотеть удариться лбом о стену и спросить, в какой момент он решил, что с Трупоцарем можно разговаривать почти по-человечески. Он почти сбросил маску. Не полностью. Тэхён не был настолько глуп и, к счастью, не настолько пьян, как Чонгук. Но несколько трещин всё же показал. Слишком спокойно ответил на вопросы. Слишком ясно объяснил про груз, про реакцию, про то, что «Сад» не ищут через главных. Даже позволил ему увидеть, как ударили слова про успешного носителя. Это злило сильнее всего. Не сам Чонгук, не его виски, не глупое, опасное «моя Роза», а собственная короткая слабость, когда лицо не успело стать чужим раньше, чем взгляд альфы всё заметил. Тэхён повернул голову к окну и несколько секунд слушал своё тело. Боли почти не было. Вот это смешило куда сильнее. Врач с утра снова придёт смотреть повязки, охрана будет стоять у двери с лицами людей, которым велели не дышать слишком громко, Чонгук будет ждать отчёта о том, как пленник восстановился после допросной, а Тэхён уже чувствовал, что мог бы встать куда быстрее, чем им всем казалось. Бок больше не тянул при каждом вдохе. Плечо слушалось. Запястье под фиксатором неприятно саднило, но не болело так, как должно было после ремней. Головокружение почти ушло, слабость отступала так резко, будто организм решил посмеяться над врачебными ожиданиями. В «Саде» не зря кололи. Не зря резали, проверяли, зашивали, снова ломали и снова смотрели, сколько выдержит. Не зря взрослые люди с чистыми руками и пустыми глазами называли его удачным, когда он переставал кричать раньше других. Тэхён ненавидел это слово, ненавидел само воспоминание о том, как его тело становилось не телом, а доказательством чужого успеха, но отрицать результат было глупо. Он заживал быстро. Слишком быстро. Как на собаке, которой можно пробить бок, а она через пару дней уже снова скалится и готова вцепиться в руку, если кто-то подойдёт не с той стороны. Значит, нужно было продолжать выглядеть больным. Это было выгодно. Тэхён медленно поднял руку и посмотрел на пальцы. Они уже не дрожали. Совсем. Он специально слегка согнул их, проверяя, как кожа тянется под ремнём, и усмехнулся. Вчера Чонгук спрашивал, удобно ли ему спать. С таким лицом, будто это был обычный вопрос, а не что-то невозможное для человека, который держит его под замком. Хороший ход, Трупоцарь. Очень хороший. Почти опасный. Но если Чонгук думает, что осторожные вопросы могут открыть ему двери в те двенадцать лет, где Тэхёна собирали и разбирали чужими руками, он очень плохо понимает, какую стену собирается трогать. Не хватало ещё, чтобы Чонгук узнал всю правду. Пусть приходит. Пусть смотрит. Пусть пьёт, злится, задаёт вопросы, называет его Розой, делает вид, что всё это контроль, а не интерес, который постепенно начинает пахнуть чем-то более личным. Пусть даже думает, что умеет останавливаться вовремя. Тэхён не против. Если Чонгуку хочется становиться хорошим в собственных глазах, так уж и быть, Тэхён ему подыграет. Подарит пару полуответов, пару правильных пауз, пару взглядов, в которых будет ровно столько правды, чтобы альфа захотел вернуться ещё раз. Пусть влюбляется, если настолько глуп. Тэхён тихо рассмеялся, но смех быстро оборвался, потому что за дверью послышались шаги врача. Он тут же расслабил пальцы, позволил лицу стать усталым, опустил плечо чуть ниже и устроился так, будто каждое движение всё ещё требовало усилий. Когда замок щёлкнул, он уже выглядел ровно так, как должен был выглядеть пленник после допросной, дурмана и нескольких дней восстановления: живой, колючий, но далеко не готовый рвать горло первому встречному. Врач вошёл первым, как всегда, с чемоданом и планшетом. За ним — двое охранников, оба новые. Старше прежних, без браслетов, ниток и лишних выражений на лицах. Чонгук, видимо, после истории с бусиной и чужими взглядами решил вычистить комнату от всего, что можно было зацепить слишком быстро. Разумно. Скучно, но разумно. — Утро доброе? — спросил врач, ставя чемодан на стол. — У кого-то, наверное, да, — Тэхён произнёс это тише обычного и даже позволил себе чуть прикрыть глаза, будто свет неприятно бил по вискам. — Спроси у охраны. Они выглядят так, будто им сегодня хотя бы разрешили жить. Один из альф у двери не шелохнулся. Хорошие. Или очень напуганные. Врач коротко посмотрел на него, потом на Тэхёна, и в его взгляде появилось профессиональное подозрение. Не большое, но достаточно неприятное. — Голова кружится? — От ваших лиц — постоянно. — От моих лиц у тебя уже должен был выработаться иммунитет. Тэхён усмехнулся и позволил врачу подойти ближе. Тот проверил пульс, зрачки, повязку, попросил сесть, потом встать. На этом моменте Тэхён немного задержался. Не слишком. Переигрывать было нельзя: врач не идиот, да и Чонгук потом наверняка прочтёт отчёт. Он просто сделал паузу, сжал пальцами край одеяла, позволил дыханию сбиться на одно движение, а потом поднялся так, будто справился, но только из упрямства. Врач смотрел внимательно. Слишком внимательно. — Лучше, — сказал он наконец. Тэхён едва заметно улыбнулся. — Не звучит как похвала. — Это и не похвала. Это наблюдение. Улучшение быстрее ожидаемого, но после твоих скачков давления вчера я всё равно не советую геройствовать. Если бы врач знал, насколько именно быстрее всё стало лучше, он бы, наверное, уже бежал к Чонгуку с докладом и очень неприятными вопросами. Тэхён опустился обратно на кровать и сделал вид, что устал больше, чем на самом деле. Дышал чуть тяжелее, чем требовалось, смотрел в сторону окна, избегая прямого взгляда врача. Всё это было мелочами, но из мелочей складывается нужная ложь. — Передай своему господину, что я пока не умер, — лениво сказал он. — Пусть не расстраивается. — Уверен, господин Чонгук найдёт в себе силы пережить эту новость. Врач говорил сухо, но Тэхён всё равно уловил тонкую тень. Он тоже заметил ночной визит. В этом доме, конечно, никто ничего не видел, не слышал и не обсуждал, но стены всё равно умели запоминать. Чонгук пришёл ночью с бутылкой. Пробыл долго. Вышел не злой. Для людей у двери этого уже было достаточно, чтобы за утро передать друг другу тысячу молчаливых выводов. Тэхён улыбнулся чуть шире. Пусть думают. Чонгук проснулся с неприятной тяжестью в голове и сразу понял, что утро ему не понравится. Он спал не в кровати. Уснул в кресле кабинета, не раздеваясь до конца, с открытым ноутбуком на столе и почти пустой бутылкой виски рядом с папкой по северной перевалке. За окном уже светлело, но солнце ещё не поднялось достаточно высоко, чтобы залить кабинет теплом. В комнате стоял запах алкоголя, бумаги и усталости. Чонгук несколько секунд сидел неподвижно, глядя на свою руку, лежащую на подлокотнике, и восстанавливал в памяти ночь. Перевалка. Детская куртка. Цветок. Тэхён. Моя Роза. Он медленно прикрыл глаза и сжал переносицу двумя пальцами. Великолепно. Просто чертовски великолепно. Стресс, усталость, виски и мерзость, которую ему подкинули на собственную дорогу. Вот и вся причина. Никаких иных объяснений. Чонгук не собирался разбирать ночной разговор так, будто в нём было нечто важнее информации. Он пришёл к Тэхёну, потому что тот мог знать, как искать «Сад». Выпил, потому что день оказался дрянным. Спросил про руку, потому что ему нужен был пленник в рабочем состоянии. Произнёс лишнее, потому что алкоголь иногда делает язык менее дисциплинированным. Всё. Больше там нечего искать. Он поднялся, чувствуя, как в висках отзывается виски, и прошёл в ванную при кабинете. Холодная вода быстро смыла с лица остатки сна, но не убрала раздражения. В зеркале на него смотрел всё тот же человек, который ночью почему-то решил быть осторожным. Чонгук провёл влажными ладонями по волосам, откинул их назад и долго смотрел себе в глаза. Ему нужно было выдохнуть. Не в кабинете, не на перевалке, не в комнате Тэхёна, где любая пауза становилась слишком заметной. Нужно было вернуть телу простую, понятную усталость. Такую, после которой голова перестаёт крутить чужие фразы и начинает думать о нормальных вещах. О приказах. О маршрутах. О людях, которых нужно найти и заставить говорить. Поэтому через час машина уже везла его в ту часть города, где приличные люди делали вид, что не знают ни одного адреса. Минхо встретил его в комнате на втором этаже. Омега подошёл к нему мягко, босыми ступнями почти не касаясь пола, и положил ладони на его грудь, внимательно смотря снизу вверх. В его глазах не было страха. Были осторожность и профессиональная нежность, к которой Чонгук обычно относился спокойно. Омега коснулся воротника его рубашки, медленно расстегнул верхнюю пуговицу и вдруг задержался, будто почувствовал что-то не то. — Вы сегодня не здесь, — тихо сказал он. Чонгук посмотрел на него. Минхо сразу понял, что сказал лишнее, но не отступил резко. Он умел не делать резких движений рядом с опасными альфами. Только опустил глаза, провёл пальцами по ткани рубашки и добавил уже осторожнее: — Простите. Я не хотел лезть. — Вот и не лезь, — ответил Чонгук. Голос вышел мягче, чем мог бы. Не добрый, нет. Просто без привычного лезвия. Минхо поднял взгляд и на секунду, совсем коротко, позволил себе удивиться. Чонгук заметил и это тоже. — Это не твоё дело, — добавил он, уже ровнее. Омега кивнул. Больше не спрашивал. Дальше всё происходило так, как должно было происходить. Омега был тёплым, податливым, красивым в своей привычной покорности. Его запах был сладким, спокойным, созданным для того, чтобы гасить лишнее напряжение в альфе. Он касался осторожно, не требовал слов, принимал темп, не пытался стать важнее минуты. Чонгук двигался резко вначале, почти зло, как человек, который хочет вытолкнуть из тела чужой голос, чужие глаза, детскую куртку, цветок, ночное «не спрашивай». Потом медленнее. Потом снова резко, но уже без настоящего присутствия внутри происходящего. Минхо это чувствовал. Конечно чувствовал. Омеги в таких местах выживали не красотой, а умением понимать, когда альфа рядом думает не о них. И Минхо, прижатый к подушкам, с влажными губами и сбившимся дыханием, не сказал ни слова. Только однажды осторожно провёл пальцами по щеке Чонгука, как делал раньше, когда тот позволял себе быть чуть менее холодным. Чонгук поймал его руку раньше, чем прикосновение стало слишком долгим. Не грубо. Но достаточно ясно. Омега сразу замер. — Простите, — прошептал он. Чонгук отпустил его запястье и отвернулся, тяжело выдыхая. Раздражение вернулось почти сразу, но было направлено не на Минхо. На самого себя. На то, что даже здесь, в месте, где всё должно быть простым, чужая рука на лице раздражала не потому, что он не любил прикосновений. А потому, что это была не та рука. Это уже начинало бесить. После он долго стоял под душем, смывая чужой запах и жар комнаты. Минхо сидел на краю кровати в халате, тихий, аккуратный, не задающий больше ни одного вопроса. Когда Чонгук вышел, омега поднял на него взгляд и всё же не выдержал: — Вам стало легче? Чонгук застегнул часы на запястье. На секунду его пальцы остановились. — Не задавай вопросы, на которые тебе не нужны ответы. Минхо мягко кивнул. — Понял. Он действительно понял. Поэтому Чонгук не стал злиться. Просто взял телефон со стола, где тот лежал экраном вниз, и в этот момент устройство завибрировало. Номер закрытого крыла. Чонгук принял вызов сразу. — Говори. Голос старшего охранника был напряжённым, но не паническим. Хорошо. Паника у его людей обычно означала, что кто-то уже умер или вот-вот умрёт. — Господин, пленник ранил альфу из дневной смены. Не смертельно. Порез на предплечье и удар в горло, врач уже смотрит. Мы удержали ситуацию. Чонгук медленно поднял глаза. Минхо, всё ещё сидящий на кровати, заметил, как изменилось его лицо, и сразу опустил взгляд. В комнате стало тихо, несмотря на шум воды в ванной и города за закрытым окном. — Чем? — спросил Чонгук. — Металлической пластиной от крепления фиксатора. Мы не понимаем, как он успел её ослабить. Он сделал вид, что ему стало плохо, альфа подошёл ближе, и тогда… — Я понял. Чонгук отключил вызов. Несколько секунд он стоял неподвижно, с телефоном в руке, и неожиданно почувствовал не злость. Не сначала. Первой поднялась почти смешная, тёмная, неправильная усмешка где-то внутри. Всё-таки смог. Даже после допросной, после дурмана, после врача, после всех новых правил, цепей, охраны и осторожного наблюдения. Всё-таки нашёл, чем порезать. Всё-таки подманил. Всё-таки доказал, что больной вид в его случае может быть просто очередной ложью. Роза себе не изменяет. — Мне нужно ехать, — сказал Чонгук, уже направляясь к двери. Омега поднялся, запахнул халат плотнее и провёл его взглядом. — Из-за него? — спросил он очень тихо и тут же будто пожалел. Чонгук остановился в дверях. Повернул голову, и омега побледнел, хотя голос альфы был спокойным. — Ты сегодня слишком часто забываешь, где заканчивается твоё дело. Тот опустил глаза. — Простите. Чонгук вышел, не отвечая. К моменту, когда он вернулся в закрытое крыло, там уже пахло лекарствами и свежим страхом. Не кровью почти — врач успел убрать лишнее, да и рана, судя по докладу, была не такой серьёзной, чтобы пачкать весь коридор. Но страх стоял плотный. Охрана у двери выглядела так, будто каждого из них уже мысленно уволили из жизни. Старший смены держался лучше остальных, но даже у него на виске блестел пот. — Где раненый? — спросил Чонгук. — В медблоке, господин. Врач сказал, жить будет. Голос временно сорван, но трахея цела. Рука рассечена, глубокого повреждения нет. — Повезло. Старший не понял, кому именно повезло, и благоразумно промолчал. Чонгук открыл дверь сам. Тэхён сидел на кровати, поджав одну ногу и устроив свободную руку поверх одеяла. Выглядел почти невинно, если не считать растрёпанных волос, слишком ярких глаз и небольшой красной полосы на пальцах, которую он явно не успел полностью оттереть. В комнате уже убрали всё лишнее, но Чонгук всё равно увидел следы: чуть сдвинутый стул, вода на полу у ножки тумбы, новый фиксатор, застёгнутый временно и слишком осторожно. Врач стоял рядом со столом, лицо у него было такое, будто он одновременно хочет ругаться, жить и уйти в отставку. Тэхён поднял глаза. Сначала Тэхён посмотрел на Чонгука, потом, едва заметно, уловил чужой запах — сладкий, омежий, не до конца смытый душем. Взгляд на секунду стал тоньше, внимательнее, почти злым, но тут же снова лёгким, будто ничего особенного не произошло. Он не скажет. Не сразу. Запомнит, разложит по нотам и вытащит позже, в самый неудобный момент, потому что такие вещи нельзя было тратить впустую. Чонгук тоже это понял. — Всё-таки смог, — произнёс он с насмешкой, проходя в комнату. Не громко, не зло, почти довольно, что бесило всех присутствующих сильнее крика. — Роза, себе не изменяешь. Врач поднял на него взгляд так, будто хотел уточнить, точно ли это правильная реакция на ранение охранника. Не уточнил. Умный человек. Охрана за дверью будто стала ещё тише, а Тэхён, сидящий на кровати с почти невинным видом, улыбнулся устало и красиво, будто именно так и должен выглядеть пленник, который только что испортил смену, порезал альфу и всё равно считает, что день прошёл вполне прилично. — Ты звучишь почти гордо, — заметил он, чуть склоняя голову к плечу. Красные пряди упали на лицо, но он не стал их убирать, только смотрел на Чонгука снизу вверх с тем самым выражением, от которого у нормальных людей начинали чесаться руки то ли ударить, то ли отступить на шаг. — Осторожнее, Трупоцарь. Ещё немного, и я подумаю, что ты мной любуешься. — Я просто удивлён, что мои люди всё ещё умудряются недооценивать тебя, когда я им столько раз сказал этого не делать. — Может, ты плохо объясняешь, — легко ответил Тэхён и тут же повернул голову к врачу, будто жаловался уже ему. — Скажи ему. У него, кажется, проблемы с донесением важной информации до подчинённых. Я же не виноват, что они такие впечатлительные. Врач медленно опустил взгляд к своим инструментам, явно решив, что сегодня его профессия требует не медицинского образования, а выдающегося терпения. Тэхён заметил это и улыбнулся шире. Ему нравилось, когда люди в комнате начинали понимать: даже после всех ремней, лекарств, дурмана и чужих приказов он всё равно не собирается лежать тихо и делать вид, что стал удобным. Чонгук подошёл к кровати ближе. Не настолько, чтобы дать Тэхёну возможность дотянуться, но достаточно, чтобы рассмотреть лицо. Омега выглядел слишком бодро. Не полностью здоровым, нет, он играл усталость хорошо: плечи чуть опущены, дыхание спокойное, но будто ослабленное, лицо бледное. Однако глаза выдавали другое. Живые, ясные, почти сияющие после маленькой победы. Вот же дрянь. Он правда почти здоров. Чонгук скользнул взглядом к врачу. Тот тоже это понял, но пока молчал. Возможно, не хотел делать выводы при Тэхёне. Возможно, сам ещё не успел разобраться, насколько сильно их всех водят за нос. А Тэхён, будто почувствовав этот немой обмен, невинно моргнул и устроился на подушках удобнее, словно его вообще не касаются подозрения взрослых серьёзных людей. — Как? — спросил Чонгук, возвращая взгляд к омеге. Тэхён чуть склонил голову. На губах мелькнула такая невинная улыбка, что ей сразу не хотелось верить. — Скучал. — Из-за скуки люди обычно читают книги, Роза. — Я пытался. У тебя плохой выбор литературы, — он на секунду опустил глаза к своим пальцам, где всё ещё оставалась тонкая красная полоска чужой крови, и лениво потёр её большим пальцем. — А потом твой альфа так красиво подошёл ближе, что я подумал: нельзя же разочаровывать человека. Он старался, нарушал дистанцию, почти приглашал меня развлечься. Врач совсем тихо выдохнул. Чонгук смотрел на Тэхёна, и в его взгляде постепенно появлялось то самое опасное веселье, которое пугало людей куда больше ярости. Он злился, конечно. Его человек был ранен, охрана снова оказалась недостаточно умной, фиксатор разобран, а Тэхён сидел на кровати с лицом невинного мученика. Но где-то под этой злостью шевелилось другое — чёрное восхищение чужой наглостью. — Поэтому ты разобрал фиксатор? — Я творческая личность. — Ты ранил моего человека. — Да ладно тебе, — Тэхён вытянул фразу мягко, почти капризно, и подался чуть вперёд, будто собирался поделиться страшной тайной. — Я же просто пошутил. Чтобы жизнь малиной не казалась. У вас тут и так всё слишком грустно: серые стены, строгие лица, скучные книги, охранники, которые падают от одного удара в горло. Я внёс немного разнообразия. — Разнообразия? — Ну не смерти же, — он развёл пальцами свободной руки, насколько позволяла цепь, и посмотрел на Чонгука с нарочитым удивлением. — Я был очень аккуратен. Почти добрый. Твой врач подтвердит, если перестанет так драматично молчать. Врач поднял глаза на Тэхёна с выражением человека, которого втянули в разговор против его воли. — Я подтвержу только то, что альфа жив, а ты невероятно доволен собой. — Видишь? — Тэхён мгновенно вернул взгляд к Чонгуку. — Медицинское заключение: я невероятно доволен собой. Остальное — мелочи. Чонгук неожиданно усмехнулся. Не широко. Но достаточно, чтобы Тэхён заметил и прищурился. Эта усмешка была не мягкой, не доброй, но она выдала главное: Чонгук не собирается кричать. Не собирается бить. Не собирается устраивать показательное наказание за маленькую победу Розы. И это почему-то делало комнату опаснее. — Альфу заменить, — сказал Чонгук уже старшему охраннику за дверью, не поворачиваясь. — Раненого убрать с внутреннего крыла навсегда. Не потому что пострадал, а потому что подошёл ближе, чем должен был. Найти ещё двух новых охранников. Лучше тех, у кого есть мозги и кто умеет слушать приказы с первого раза. — Да, господин. — Фиксаторы заменить полностью. Не усилить так, чтобы врач потом читал мне лекции, а заменить конструкцию. Без съёмных пластин. Без выступов. Без мелких деталей, которые он сможет превратить в игрушку. Тэхён тихо хмыкнул, прикрывая глаза так, будто его глубоко оскорбили в самых светлых чувствах. — Ты лишаешь меня развлечений. Чонгук посмотрел на него. — Я не лишаю, — сказал он мягче, чем собирался. — Я усложняю. Тэхён улыбнулся. — Как заботливо. — Не привыкай. — Поздно. Ты сам меня балуешь, Трупоцарь, — он произнёс это почти ласково, но в глазах блестела чистая наглость. — Комната мягче, вода ближе, одежда лучше, охрана меняется после каждого моего плохого настроения. Ещё немного, и я начну требовать завтрак по меню. Врач сделал вид, что срочно проверяет инструменты. Охрана за дверью будто стала ещё тише. Чонгук задержал взгляд на Тэхёне дольше, чем следовало, и заметил, как тот снова чуть поднял подбородок. Гордый. Довольный. Совсем не такой слабый, каким хотел выглядеть для остальных. И слишком довольный тем, что Чонгук не отрицает достаточно быстро. Чонгук наклонился ближе, всё ещё не переступая безопасной границы. — В следующий раз, моя Роза, если захочешь доказать, что тебе лучше, скажи врачу. Это сэкономит мне охрану. Улыбка Тэхёна стала тоньше. Вот теперь попал. Не потому, что фраза была угрозой. Угроз в этой комнате хватало. А потому, что «моя Роза» прозвучало уже днём. Не ночью, не под виски, не после детской куртки и разговоров о «Саде», а здесь, при враче, при охране за дверью, среди лекарств, чужой крови и разбитого порядка. Чонгук сказал это спокойно, почти буднично, будто имел право. Тэхён медленно провёл языком по нижней губе и посмотрел на него снизу вверх. — А если я не хочу, чтобы тебе что-то экономить? — Тогда продолжай. Я найду новых. — Бесконечных? — Пока ты не устанешь проверять. Тэхён смотрел на него несколько секунд. В глазах мелькнуло что-то острое, весёлое и злое. Он хотел ответить сразу, но, кажется, передумал. Вместо этого откинулся на подушку, позволяя себе выглядеть усталым снова, и медленно прикрыл глаза. Играть слабость было проще, когда в комнате все уже знали, что эта слабость может в любой момент схватить за горло. — Тогда ищи умных, — сказал он. — С тупыми скучно. Чонгук выпрямился. — Найду. Он вышел из комнаты не сразу. Ещё несколько секунд смотрел на него: на красные волосы, на слишком спокойное лицо, на пальцы, которые больше не дрожали, на след чужой крови, который омега всё-таки не успел спрятать полностью. Потом повернулся к врачу и тихо приказал: — После осмотра ко мне. Полный отчёт. И без красивых слов. Врач кивнул. Чонгук уже направился к двери, когда Тэхён, до этого будто утомлённо прикрывший глаза, вдруг заговорил снова. Тихо. Почти лениво. Но так, что в комнате мгновенно стало понятно: именно эту фразу он держал напоследок. — И, Трупоцарь… Чонгук остановился, не оборачиваясь сразу. Врач медленно замер с инструментами в руке. Тэхён открыл глаза и посмотрел ему в спину. Улыбка была мягкой, почти сонной, но яда в ней хватило бы на весь этаж. — Скажи своей подстилке, пусть купит духи поярче. Такая дешевизна для их господина несолидна. Тишина ударила по комнате резче крика. Чонгук повернулся медленно. Очень медленно. На его лице не было ярости, и от этого врач, кажется, напрягся сильнее. Взгляд альфы сначала прошёл по лицу Тэхёна, потом остановился на его губах, где ещё жила эта отвратительно красивая улыбка. Роза не просто заметил запах. Тэхён запомнил, дождался момента и ударил именно тогда, когда Чонгук уже собирался выйти, чтобы оставить последнее слово за собой. Какая же наглая омега. Тэхён смотрел на него почти невинно, но глаза выдавали удовольствие. Он ждал реакции. Знал, что попал. Не в ревность, конечно. Нет. Он бы сам первым рассмеялся над таким словом. Но в территорию. В то самое место, где Чонгук пришёл от чужого омеги к нему, а теперь вынужден стоять под взглядом пленника, который делает вид, что ему всё равно, хотя почему-то пахнет злостью не хуже любого альфы. Чонгук сделал шаг обратно в комнату. — Ты сегодня особенно смелый, Роза. — Я же сказал, — Тэхён чуть приподнял плечо и снова опустил, будто даже это движение давалось ему с трудом. Лгун красивый. — Скучаю. — И ревнуешь? Тэхён рассмеялся тихо, почти нежно, но в этом смехе было столько издёвки, что врач окончательно решил смотреть только на инструменты. — Тебя? Не льсти себе. Просто у меня хороший вкус, а от тебя пахнет чужой плохой работой. Я переживаю за репутацию дома. Чонгук смотрел на него несколько секунд, а потом усмехнулся. Слишком спокойно для человека, которого только что попытались уколоть при враче и охране. Но Тэхён заметил, что взгляд стал тяжелее. Значит, всё-таки попал. Хорошо. — Передам, — сказал Чонгук. Тэхён моргнул. Он ожидал угрозу. Холодную, красивую, может быть, даже почти грубую. Но не это ровное, насмешливое «передам». — Правда? — в голосе у него мелькнуло искреннее веселье. — Конечно. Скажу, что мой пленник недоволен его духами. Альфа больше не задерживался. Развернулся и вышел, оставив за собой напряжённую тишину, запах лекарств и чужую, слишком довольную улыбку на губах Тэхёна. Дверь закрылась. Тэхён ещё несколько секунд смотрел на неё, потом снова лёг на подушку и тихо рассмеялся. Значит, игра продолжается.