It means I love you

Прошло так много времени с тех пор, как Нико в последний раз видел Льюиса. По-настоящему видел. Он имел в виду не просто по телевизору, наблюдая, как Льюис обходит очередную легенду и бьёт очередной рекорд. Но и просто увидеть его мельком тоже не считалось. Смотреть вслед его удаляющейся фигуре, зная, что Льюис никогда не оглянётся, — это не значило видеть его на самом деле. Интервью тоже не считались, ведь на них Нико вечно пытался взять себя в руки и вести себя нормально. Это твой лучший друг детства, а вы теперь даже не разговариваете. С ним всё в порядке, правда. Ну и что с того, что он пытается рассмешить Льюиса своим ужасным, слишком сильным акцентом и заумными словами, в значении которых сам всегда уверен лишь наполовину? И что с того, что он просто не может не говорить о Льюисе в каждом интервью, в котором участвует, даже если, по мнению окружающих, Льюис вообще не имеет к делу никакого отношения? Но Нико-то знает лучше: это Формула-1, и пока речь заходит о гонках, он всегда найдёт повод упомянуть своего бывшего напарника. Почему? Потому что Льюис был невероятно, безумно хорош в гонках. Это правда, Нико сам там был! Он видел, как Льюис с самого начала превосходил любые негласные ожидания. Если кто и знает, насколько фундаментальной фигурой Льюис стал для этого спорта, так это Нико. О, вы слышали о Формуле-1? Тогда вы определённо слышали о Льюисе Хэмильтоне, не так ли? Но нет, последний раз, когда Нико Росберг по-настоящему смотрел на Льюиса Хэмилтона — видел его во всей полноте, впитывал его присутствие и грелся в его лучах, — был после того, как первый объявил команде о своём уходе из гонок. Во время самого собрания Нико даже не взглянул на своего напарника. Или на своих инженеров. Он не осмелился, не хотел знать, что увидит в их глазах, и не был уверен, что безразличие не окажется хуже обиды и злости. Нет, единственным, на ком Нико упрямо остановил свой взгляд, был Тото. И он до сих пор молил Бога, чтобы в его глазах достаточно отчётливо отражалась бушевавшая внутри ярость. Впервые за всё это тяжелое испытание именно Нико устанавливал границы, и впервые Тото не мог заставить его передумать. Честно говоря, Нико даже не был уверен, пытался ли Тото вообще спорить. Он не выглядел потрясённым, когда блондин сообщил ему о планах уйти на покой — немного удивлённым, да, это так, но не настолько, чтобы округлить глаза и уронить челюсть на пол. И Нико это устраивало. В конце концов, это означало лишь меньше споров для него самого. Но, оглядываясь назад, возможно, Тото слишком уж поспешно с ним попрощался. Как бы то ни было, это случилось уже после упомянутого собрания. Когда все на выходе пожали Нико руку, стукнулись кулаками и понимающе — скорее для вида — кивнули, Нико остался один в комнате для совещаний, которая внезапно показалась слишком тихой. Он надеялся, что остался один, но один взгляд на комнату доказал обратное. Там, на самом последнем ряду кресел, всё ещё сидел один человек, и его глаза уже были устремлены на Нико. — Что? — фыркнул Нико. — Ты даже не попрощаешься со мной? Льюис усмехнулся. — Я все ещё буду тебя видеть, — он сократил расстояние, шагнув к мужчине, который был чуть выше его ростом. Заметив его приближение, Нико скрестил руки на груди и закатил глаза: — Это метафора. Символизм, называй как хочешь. — Нет, — Льюис остановился прямо перед ним, между ними оставалось буквально несколько сантиметров. Нико почувствовал шлейф его парфюма — этот запах обрушился на него внезапно, словно удар грузовика на полной скорости. — Я имел в виду совсем не это. С этими словами Льюис прошёл мимо него и скрылся за дверью. По сей день, когда Нико не спится по ночам, и он сидит, глядя в окно своего балкона, он вспоминает выражение лица Льюиса. Чистые эмоции, отражавшиеся в его глазах. И он до сих пор готов поклясться, что в этих медовых радужках не было ничего, кроме глубокой, беспредельной обиды. Нико из тысячи узнал бы этот взгляд — взгляд человека, который столкнулся с предательством и осознал, что ему вонзили нож в спину. И Льюису этот образ подходил до ужаса точно. Вопрос в другом: почему у Льюиса вообще был такой вид? Разве он не должен был радоваться, что наконец-то заставил Нико сдаться? Разве не об этом он всегда мечтал — быть в этой команде, побеждать, и при этом не тащить за собой, как обузу, своего надоедливого старого приятеля Нико? Почему он не ухмылялся, глядя на него свысока и высокомерно цедя из-под слишком больших солнцезащитных очков, что всегда знал: Нико не справится? Его глаза должны были сиять так же триумфально и насмешливо, как и его цепочки. И что, блять, значило это «Я всё ещё буду тебя видеть»? Потому что Нико, убей его бог, не имел ни малейшего понятия и ничего не понимал. Льюис сказал это просто так, чтобы поиграть у него на нервах? Нет, взгляд его глаз был слишком честным, искренним и пугающе живым. Но, возможно, в этом и заключался весь фокус. Он сделал это, чтобы окончательно выбить тебя из колеи, чтобы ты не спал ночами, пытаясь отыскать скрытый смысл там, где его нет. Чёрт. Нико глубоко и размеренно вздохнул, пытаясь успокоиться. Так что да, последняя встреча с Льюисом вышла… весьма запоминающейся. Ситуацию усугубляло еще и понимание того, что за долгое время это был первый раз, когда он действительно посмотрел на британца. Предыдущий раз был в 2015 году, когда Льюис стоял на вершине подиума с кубком в руках — новоиспечённый трёхкратный чемпион мира. Ему оставался всего один титул, чтобы сравняться с Себом, и он стремительно приближался к тому, чтобы побить и этот рекорд, нагоняя его со скоростью ягуара на охоте. Нико помнит, как стоял там, наблюдая за празднованием своего напарника, и думал: «Только не снова. Только не сейчас». И ему действительно удалось — он отсрочил неизбежное на год, ведь Льюис смог сравняться с рекордом Себа только в 2017-м, а побил его, завоевав свой пятый титул, в 2018 году. Нико ненавидел себя за то, что помнит всё это так отчётливо. Если бы кто-то напал на него посреди ночи и потребовал назвать все годы, когда Льюис бил рекорды, он перечислил бы их, даже не просыпаясь. Учитывая всё это, настоящее чудо, что Нико не выпрыгивает из собственной кожи, когда в лифте своего жилого комплекса сталкивается со взглядом знакомого оттенка виски. Вместо того чтобы совершить какое-нибудь безумство — например, развернуться и сигануть в окно на этаже, — Нико заворожённо застывает перед открытыми дверями лифта. Пожалуй, «заворожённо» — неподходящее слово, оно звучит слишком мягко. Нет, Нико замирает как олень в свете фар. С той лишь разницей, что эти фары — направленные прямо на него ножи, а его ноги прикованы к полу. — Нико? — именно его голос вырывает Нико из оцепенения, в котором тот находился. Чтобы взамен катапультировать его прямиком в состояние паники. Он пытается натянуть улыбку, но, судя по выражению лица британца, попытка с треском проваливается. — Какого хрена ты здесь делаешь? — процеживает Нико сквозь плотно сжатые ряды идеально белых зубов, чувствуя, как мозг окончательно отказывает. — Я здесь живу, — двери лифта начинают закрываться как раз в тот момент, когда Льюис убирает телефон в карман, чтобы ещё более пристально уставиться на Нико. Прежде чем узкая щель между дверями закрывается окончательно, они снова ползут в стороны. Должно быть, Льюис нажал кнопку внутри. — Нет, — уже твёрже отвечает Нико. — Здесь живу я. Последние три года! А ты, — он шагает внутрь лифта, ткнув обвиняющим пальцем в грудь Льюиса. — Ты здесь не живёшь. Ты живёшь в Женеве, Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Великобритании или где бы там ещё у тебя ни была недвижимость. Но это моё место, я здесь живу. И клянусь богом, если ты… — Я купил квартиру на прошлой неделе. Вчера привезли мои вещи. И знаете, что во всём этом было хуже всего? То, что Нико весь вчерашний день провалялся в постели, закутавшись примерно в два-четыре одеяла (не то чтобы он считал), каждые десять минут щёлкал каналы на телевизоре и жутко бесился из-за шума и суматохи сверху. Что ж, теперь этот шум хотя бы обрёл смысл. — Так что, полагаю, пока ты не выкупишь всё это здание целиком, выставить меня отсюда у тебя не выйдет. Нико фыркнул. Он нажал на кнопку первого этажа и скрестил руки на груди: — Не подавай мне идей. Краем глаза он заметил, как Льюис в ответ закатил глаза.

***

И на этом всё закончилось. Когда они доехали до первого этажа, оба разошлись в разные стороны, не проронив больше ни слова и даже не взглянув друг на друга. Нико направился прямиком в свой любимый бутик. Мысли в его голове настолько спутались, что он забыл повернуть налево, к парковке. Но разворачиваться посреди дороги просто ради того, чтобы забрать машину, было слишком неловко, поэтому он пошёл пешком. Прогулка не повредит. Может, хоть так удастся распутать этот бардак в голове… Хотя, скорее всего, нет. Что действительно могло бы поднять ему настроение, так это покупка новой пары обуви, которую ему абсолютно точно некуда будет надеть. Именно поэтому сейчас он сидел, окружённый целым кольцом из (чересчур дорогих) туфель, с бокалом шампанского в руке и разговаривал с бедной девушкой-консультанткой так, будто она понимала, что делает. (Она не понимала. Нико попросил у неё Шанель, а она притащила дорожную сумку. Дорожную сумку!!!). — Оно слишком зелёное, — Нико залпом допил остатки шампанского. Кого вообще волнуют манеры, когда у тебя есть деньги? Женщина принялась изучать лаймовую сумочку в своих руках, глядя на неё так, словно безмолвно спрашивала: «Ну и почему ты не производишь нужного впечатления?» Нико фыркнул в свой уже пустой бокал. — Поверь мне, милочка, если я говорю, что оно слишком зелёное, значит, оно слишком зелёное, — на последних словах его голос драматично упал, а затем снова взлетел вверх, когда он крикнул: — Шампанского! — любому, кто готов был его услышать. С заново наполненным бокалом он откинулся назад, оперевшись о стоявший позади диван. Конечно, он мог бы просто сесть на него, но, когда сидишь прямо в кольце из обуви, выбирать всегда проще. Как будто так он сразу улавливает с ней какую-то особую связь. Внезапно по магазину пронёсся лёгкий ветерок. — Нико? С восторженным смешком упомянутый мужчина поднялся с пола и обернулся. Перед ним стояла высокая женщина в экстравагантной шляпе. На руках она держала маленькую собачку — честно говоря, там было больше меха, чем самой собаки… С таким же восторгом, как и он, она зашагала к нему размашистыми шагами, а из её губ, накрашенных помадой цвета феррари-ред, вырвался радостный визг. — Почему ты не сказал, что придёшь? — она поцеловала его в обе щеки, для верности дважды. — Я и сам не знал, что приду! — Нико повторил её движения, почти привстав на цыпочки, чтобы дотянуться до её лица. Собачка — Кексик, как вспомнил Нико, — тем временем спрыгнула с рук женщины в поисках кого-то ещё, кто подарил бы ей немного внимания. (В магазине работало достаточно девушек, которые были более чем рады услужить). — Что ж, дорогуша, зачем ты здесь сегодня? Я вижу туфли, я вижу… а это ещё что? — женщина указала на лаймово-зелёную сумку, которую одна из консультанток всё ещё держала в руках, не зная, признать ей уже поражение или нет. — Милый, она же слишком зелёная, о чём ты только думал? Нико фыркнул на замечание подруги, прекрасно помня, что сам сказал точь-в-точь то же самое меньше пяти минут назад. Амандина Ева Касси была владелицей этого магазина под названием «Catwalk». Она открыла его на сбережения от своей прошлой модельной карьеры, на закате которой и познакомилась с Нико на одном из светских мероприятий. Они мгновенно поладили, и с тех пор их связывала потрясающая дружба, где заглавная буква «Д» определённо означала «Дизайн и мода». Нико стал её самым первым покупателем и, вероятно, останется последним, если она когда-нибудь решит закрыть этот магазин.

***

— Тогда я сказала ему, что он может лизнуть мою ногу, если ему так хочется, но взамен я приглашу на свидание его девушку, — закончила свою историю Амандина. — Да ладно, ты реально выдала ему это прямо в лицо? — ахнул Нико. — Хочешь покажу засос, который она мне оставила в качестве доказательства? Нико, наверное, никогда не перестанет поражаться тому, насколько легко Амандине давалось просто быть собой. Во всех смыслах. Он позавидовал её уверенности ещё в самую первую ночь их знакомства, когда Амандина подошла к нему с пикап-фразочкой и тут же извинилась, едва он повернулся: во-первых, он был подростком, а во-вторых — парнем. Да уж, старт их отношений выдался многообещающим… — Я просто поверить не могу, что ты добровольно позволяешь кому-то вытворять с собой подобные вещи, — он брезгливо сморщил нос. — Дорогуша, я была моделью на самом пике моды двухтысячных. Со мной и похуже вещи вытворяли. И вообще, ты бы запел по-другому, если бы знал, какие бабки эти люди готовы платить. Нико закатил глаза: — Как будто ты нуждаешься в деньгах, — и это было очевидно, учитывая стоимость шампанского в их бокалах, дорогущий, сделанный на заказ кожаный диван, на котором они сидели, да и просто мраморный пол под ногами. Амандина рассмеялась. — Знаю, дорогуша, но мне же скучно! А мужчинами так весело играть. — Тебе ли не знать, — пробормотал немец. Не то чтобы Амандина не знала о нём и его проблемах. Он был почти уверен, что она находилась рядом, когда у него случилось осознание собственной гомосексуальности. Просто Нико до сих пор было не так-то просто говорить об этом — учитывая, что всю свою жизнь он должен был соответствовать определённому образу. Он был обязан вести себя определённым образом, говорить определённым образом, и не дай бог ему хоть раз в жизни одеться так, как хочется самому! Но Нико никогда не питал иллюзий. Он всегда понимал, насколько тяжело ему придётся, если он хочет чего-то добиться. Так уж вышло, что делом всей его жизни стал спорт, в котором доминировали белые цисгендерные мужчины гетеросексуальной ориентации. Не самая простая публика, когда ты — подросток-гей, переживающий кризис гендерной идентичности в двухтысячных. Поэтому Нико ещё в раннем возрасте научился молчать о некоторых вещах: о своей ориентации; об одном единственном шкафе в своем доме, который всегда был заперт и куда никому не дозволялось заглядывать; о содержимом своих шоппинг-пакетов; об истории браузера; о старых полароидных снимках Льюиса (и его самого), которые он до сих пор хранил в ящике прикроватной тумбочки. Или просто о том, что ему на самом деле нравилось дурацкое прозвище, которое ему дал Дженсон, и что он весь так и светился изнутри от чего-то похожего на гордость, когда кто-то называл его Бритни. По какой-то причине это заставляло его чувствовать себя сильным, а сравнение (пусть даже чисто внешнее) с Бритни Спирс он считал огромным комплиментом. Сейчас Нико всё ещё приходится привыкать к жизни вне этой токсичной среды. Он больше не сидит за рулём бок о бок с мужчинами, которые на полном серьёзе используют гомофобные оскорбления. Это так странно — когда рядом есть кто-то, кто понимает твои трудности и хочет тебя поддержать. Амандина никогда ни к чему его не принуждает, хотя Нико знает: она подозревает, что во всей этой истории скрыто гораздо больше, чем он когда-либо отважится ей рассказать. Ещё хуже обстояли дела с вещами, в которых он до сих пор не мог признаться самому себе — с тем, что он отчаянно не хотел считать правдой. Ведь если он произнесёт их вслух, ему придётся признать их истинность. Если он озвучит их, они станут реальностью. И он не был уверен, что сможет справиться с подобным грузом прямо сейчас (или когда-либо вообще). Честно говоря, он даже не помнил, был ли у него полноценный каминг-аут перед этой женщиной. В какой-то момент он просто начал обсуждать с ней симпатичных мужчин, и на этом всё. К тому же именно она когда-то приобщила его к макияжу и открыла для него двери в мир высокой моды. Довольно простая задача для женщины, которая владеет модным бутиком в Монако.

***

2:30 ночи. Не то чтобы Нико нужно было рано вставать или типа того. Сейчас летний перерыв, и ему абсолютно нечем заняться, кроме как бездельничать, тихонько предаваться отчаянию, уткнувшись в одеяло, или на любой другой поверхности, где он умудрялся растянуться. Летняя жара в комнате душила, да и на балконе было ненамного лучше. Но здесь, внутри, шум хотя бы приглушался. Что за шум, спросите вы? Да так, просто абсолютный хаос, творящийся этажом выше. Очевидно, кто-то посчитал вполне уместным закатить вечеринку в своих роскошных апартаментах в Монако. Наверное, какой-нибудь богатенький сынок, приехавший на выходные в летнюю резиденцию родителей. Или сегодня была среда? У Нико была эта ужасная привычка полностью терять счёт времени, когда шла не гоночная неделя. А после ухода из спорта стало только хуже: его недельное расписание настолько опустело, что он понятия не имел, куда девать всё это свободное время. Впрочем, это не важно: Нико имел полное право на сон, и он собирался этим правом воспользоваться. Но к данному моменту всё казалось довольно безнадёжным. Он уже звонил на ресепшен и просил найти эту квартиру (что не должно быть так уж трудно, достаточно просто идти на звук) и заставить виновника всего этого столпотворения вести себя потише. Но музыку убавили всего минут на двадцать, после чего кто-то снова выкрутил громкость на максимум. Басы сотрясали стены (и окна!) ещё сильнее, чем прежде. Когда Нико услышал, как наверху что-то упало на пол (и, скорее всего, разлетелось вдребезги), его терпение окончательно лопнуло. Если придётся взять дело в свои руки, то так тому и быть. Он взрослый, самостоятельный мужчина, он справится с этим, он умеет решать конфликты лицом к лицу. Он получит свой сон, даже если ради этого ему придётся подраться на кулаках с каким-то подростком! Найти нужную квартиру в итоге оказалось действительно так же просто, как он и думал. Шум выдавал её с головой. Нико нужно было всего лишь подняться на лифте на последний этаж (как раз над ним) — и бум, цель достигнута. Все знают, что квартиры на последнем этаже всегда самые роскошные и дорогие. Там лучше вид, приятнее планировка и в целом гораздо больше шика. Если ты представляешь собой хоть что-то значимое в индустрии (в любой индустрии, это неважно), ты обязан хотеть квартиру на верхнем этаже. И Нико должен был честно признаться самому себе: его эго изрядно пострадало, когда ему пришлось съехать из своих прошлых апартаментов (на верхнем этаже) в нынешние. Но тогда это была экстренная ситуация, спонтанное решение под влиянием момента, а эта квартира оказалась лучшей из тех, что были полностью готовы к заселению. Тем не менее, он попросил арендодателя сразу же сообщить ему, как только съедет кто-то из жильцов с верхнего этажа, чтобы он мог перебраться на уровень выше. Стоя перед дверью той самой квартиры, откуда на всю мощь гремела музыка, лишь слегка заглушаемая смехом и криками, Нико ни капли не полегчало. На секунду ему показалось, будто он забыл что-то важное, но, проверив и убедившись, что штаны и футболка на нём, он хоть убей не мог додуматься, что же это могло быть. Поэтому он постучал. Разумеется, никто не открыл. С чего бы кому-то услышать стук сквозь такой грохот? Нико забарабанил в дверь кулаком, а затем для верности с силой пнул её ногой. В конце концов дверь все-таки распахнулась, и то, что он увидел перед собой… ну, это точно был не пьяный подросток. — Вообще-то стриптизёра мы не заказывали, — девушка — невысокая, блондинка (определённо крашеная, Нико отличит натуральный блонд от фальшивки даже глухой ночью после пяти стопок водки) — была одета в нечто, что он назвал бы «бикини от кутюр», будь у него сейчас достаточно душевного спокойствия, чтобы шутить. Намёк на то, что Нико Росберг в своих бежевых пижамных штанах (которые на самом деле были обычными трениками, просто стоившими греховно много денег) и серой футболке в пятнах (парная пижамная рубашка валялась в вечно растущей куче грязного белья в корзине и выглядела куда хуже этой…) мог быть стриптизёром, застал Нико врасплох. Мягко говоря. — Кто владелец квартиры? Она захлопала ресницами, наклонила голову и улыбнулась так, что всем своим видом дала понять: «Я понятия не имею, о чём ты говоришь». Нико прекрасно видел её насквозь, и, к несчастью для неё, подобные уловки с ним просто не работали. Да и вообще, он сам мог сыграть глупую пустышку в сто раз лучше неё — это факт. После нескольких секунд его сурового, испытующего взгляда она сдалась. Вздохнув, девушка повернулась к комнате позади себя. — Я щас, — пробормотала она и скрылась в толпе. Вскоре из глубины тускло освещённой комнаты перед Нико появился кое-кто другой. Только на этот раз, едва завидев, кто именно к нему идёт, Нико пожалел, что вообще сюда поднялся. Вот теперь он понял, о какой важной детали забыл. Как только мужчина заметил его, Нико увидел, как тот закатил глаза. Всё точно пойдёт наперекосяк, если он уже настроен враждебно. — Что ты здесь делаешь? — Я не знал, что ты купил именно эту квартиру, — выпалил Нико. Мужчина приподнял брови, словно безмолвно спрашивая: «Ну и что?» — Льюис, я… — Слушай, Нико… Оба замолчали, настороженно разглядывая друг друга. И что Нико собирался сказать? «Мне жаль, что всё так обернулось»? «Я подумываю о переезде, чтобы больше тебя не видеть»? «Предыдущая фраза — ложь, я вижу тебя каждые выходные по телевизору, а когда не вижу по телевизору, натыкаюсь на тебя в своей ленте на YouTube, в инстаграме, твиттере или…» «Я скучаю по тебе». Да ну нет, к черту всё это. Нико снова ощутил фантомную боль от удара ножом в спину — тупую, ноющую боль. Нечто болезненное, похожее на синяк, который держится уже несколько недель и никак не хочет сходить. Но ты ведь знаешь, что однажды он пройдёт. В одно прекрасное утро ты проснёшься, а его больше нет. И ты будешь искать его, давить и тыкать пальцем в кожу, но так и не найдёшь, и вдруг тебя накроет меланхолия по синяку, на который ты хмурился всё то время, пока он у тебя был. «Думаю, однажды я тебя забуду, но до тех пор буду чувствовать себя опустошённым и каждое утро хотеть умереть, но по ночам ты будешь мне сниться, и всё будет хорошо». — Не мог бы ты убавить музыку, пожалуйста? Льюис пристально смотрел на него, его лицо не выражало никаких эмоций. Он выжидал, проверяя, действительно ли это всё, что Нико хотел сказать, и не кроется ли здесь какой-то подвох. — Я просил арендодателя сообщить мне, когда квартира снова появится на рынке. Он не предупредил, что она выставлена на продажу, — Нико потеребил край своей футболки, глядя куда-то позади Льюиса, в глубь комнаты. Льюис фыркнул: — Да, Джона позвонил мне с этим предложением ещё до того, как выставить её на рынок. Мы пересеклись на каком-то мероприятии. «На каком-то мероприятии», скорее всего, означало тусовку на мегаяхте с моделями, миллиардерами и Шакирой. Впрочем, Шакира подходит под обе категории, но это же Шакира — она заслуживает отдельной номинации. Нико действительно очень хотел эту квартиру. Он сильно прикусил язык, прежде чем процедить: — Что ж, пожалуйста, убавь музыку. Некоторым людям вообще-то нужно спать, — после чего развернулся на пятках и рванул к лифту так быстро, как только могли нести его ноги — но при этом стараясь делать вид, что идёт обычным шагом. Он ни за что на свете не стал бы бежать от Льюиса. И он не бежал! В конце концов, это никак нельзя было назвать побегом от своих проблем — ведь Нико высказал ему все претензии по поводу шума и озвучил то, ради чего пришёл. И сделал он всё это в пижамных штанах и грязной футболке. Боже, какой позор. К 3:24 ночи в доме воцарилась гробовая тишина. Льюис не просто убавил музыку, как просил Нико, — к тому моменту, как Нико спустился обратно на свой этаж, тот выключил её полностью. Наверху ещё оставалась какая-то суета, но это, должно быть, расходились гости, потому что теперь стало так тихо, что можно было услышать, как падает иголка. Когда Нико увидел, как Льюис выходит из толпы людей, он был уверен, что тот врежет ему — и это был бы ещё лучший расклад. Вместо этого он свернул свою вечеринку просто потому, что Нико сказал ему, что хочет спать. Что, чёрт возьми, это значило?

Спустя 12 дней

— Можешь засунуть свой паршивый гонорар себе в задницу! Может, хоть тогда получишь какое-то удовольствие! — проорал Нико человеку на том конце провода, после чего нажал на кнопку сброса с такой яростью, что это просто чудо, как его экран не треснул. Они хотели, чтобы он дал интервью. Это его нынешняя работа, ладно, неважно. Специальный получасовой спецвыпуск «один на один» для Sky Sports. Окей, круто, он никогда раньше не делал ничего подобного, но ладно, почему бы и нет? С Льюисом Хэмильтоном. Аб-со-лют-но, блять, нет! Ни за что на свете он не сядет с Льюисом Хэмильтоном — из всех людей на планете! — обсуждать его блестящую гоночную карьеру бог весть сколько времени ради того, чтобы редакторы потом смонтировали из этого 30 мучительных минут, наполненных неловким молчанием и полными обиды взглядами. Это совсем не то, на что Нико подписывался. Он будет бороться за это зубами и когтями, но шансов, что он согласится на это дурацкое интервью, просто нет!

3 дня спустя

— Доброе утро, Льюис, пожалуйста, присаживайся вон туда. Начинаем через пять минут. Как он вообще здесь оказался? Нико решительно уставился в пол, пока Льюис усаживался в кресло напротив него. Какая же это глупость. Женщина, которую, как Нико был почти уверен, звали Кэти, занималась организацией всего этого процесса. Сейчас она снова стояла за камерой и о чём-то переговаривалась со световиком. Ну, разумеется, это была не её личная задумка или проект; руководитель креативного отдела Sky Sports (или как там называются должности этих людей) наверняка сам выдумал эту идею, как и все остальные до неё. Но Кэти полностью контролировала исполнение этого интервью. Была ли она режиссёром? Это правильный термин? Нико никогда особо не утруждал себя запоминанием того, кем ему представляются люди. «Всё равно я вряд ли увижу их снова» — так он обычно говорил себе раньше. Сейчас же он был достаточно честен с собой, чтобы признать: ему просто всё равно. Что они сделают, если он не запомнит их имена? Уволят его? Ха! Нико пришлось приложить усилия, чтобы не рассмеяться вслух от этой мысли. — Нико, хочешь немного макияжа? — окликнула его Кэти со своего места рядом с Мистером Световиком. — Я что, опять бликую от света или как? — он-то прекрасно знал, что нет. Его пудра — от Dior. И макияж он нанёс сегодня утром сам, как и перед каждым другим интервью (или любым другим появлением на публике). И никому не обязательно знать, что его ресницам нужно совсем немного туши, чтобы выглядеть такими тёмными. Кэти покачала головой. В чем вообще её проблема? — А вот мне, пожалуй, не помешает, — подал голос Льюис со своего места. — Не хочется выглядеть как потный хомяк на моём первом за долгое время крупном интервью, — пошутил он. Разумеется, вся съёмочная группа дружно посмеялась над его шуткой, улыбаясь и качая головами, мол: «Ох уж этот забавный Льюис». Ага, забавный, блять, Льюис. Вечно умудряется влюбить в себя всех окружающих в радиусе пяти метров за первые же пять минут своего присутствия. Будь Нико чуть менее зрелым человеком, он бы показал ему язык. Но он уже перерос этот детсадовский возраст. Частично. — Действительно, не хватало ещё, чтобы публика подумала, будто старина Хэмильтон стал именно стариком, — Нико откинулся на спинку кресла. Колкая реплика сорвалась с его языка сама собой, чисто на автомате. Льюис посмотрел на него волком, тоже откидываясь в своём кресле: — Мы одного возраста, Нико. Если я старик, то кто тогда ты? — на его губах заиграла улыбка, но Нико видел её слишком много раз, чтобы купиться на эту фальшивку. Льюис сейчас вёл себя точно так же по-мудацки, как и он сам. Но Нико никогда не нравилось быть с Льюисом на одном уровне — он всегда хотел быть на шаг впереди. — Вообще-то, ты старше. — На пять месяцев. — Оу, ты помнишь, когда у меня день рождения? Льюис усмехнулся: — Я помню, каким плаксивым ребёнком ты становился, если тебе кто-то ничего не дарил. — Не обманывай себя. Ты сам строил Тото щенячьи глазки каждый раз, когда он планировал что-то на твой день рождения, потому что тебе больше хотелось тусоваться весь день напролёт, — огрызнулся Нико. — Для этого дни рождения и нужны, — парировал Льюис. — Что ж, хорошо, что меня больше никто не заставляет туда приходить, — Нико скрестил руки на груди. — Хорошо, что мне больше не приходится смотреть, как ты стервозничаешь из-за того, что не всё внимание приковано к твоей персоне. — Рад, что мы в этом разобрались, — процедил Нико. — Идеально, — выплюнул Льюис. Оба испепеляли друг друга взглядами, полными злости. В их глазах отражалась буквально каждая ссора, которая когда-либо между ними происходила. — Так, я очень рада, что вы высказали всё это до того, как включились камеры, потому что на записи нам такое точно не нужно. Итак, хотите добавить что-то ещё? Всё выяснили? Вы можете ладить друг с другом всего тридцать минут, пожалуйста? Чем быстрее вы пройдёте по этим вопросам, тем быстрее снова разойдётесь в разные стороны, — объясняя это, Кэти собрала волосы в небольшой пучок, словно сама готовилась к драке. — Только Нико читает не очень быстро. У него с английским проблемы… — Господи Исусе, да чтоб тебя! Это мой второй язык! Я свободно говорю на английском, французском, немецком, испанском и итальянском. А ты-то на каком ещё языке говоришь, кроме своего родного, а?! — это был всё тот же старый спор. Льюис дразнил Нико из-за его произношения или нехватки специфических слов с самой первой их встречи. Поначалу Нико и сам над этим смеялся, шутил вместе с Льюисом и даже нарочно утрировал свой акцент просто ради того, чтобы развлечь друга. Но шло время, менялись и они сами. В какой-то момент дружеские подколы Льюиса превратились в язвительные замечания, призванные задеть и опозорить его перед другими. Нико никогда не умел адекватно воспринимать критику. (Не то чтобы поведение Льюиса можно было назвать критикой, нет, это было чистое излитие желчи). И тот факт, что он до сих пор цепляется за этот недостаток Нико, вынося его на публику просто потому, что знает, как это бесит немца… Потому что это заводит Нико настолько, что он гарантированно выставит себя в неприглядном свете перед окружающими — это было уже чересчур. — Вместо того чтобы вечно разглагольствовать о культуре, уважении к корням и прочей псевдопозитивной чуши, которую твоя пиар-команда насочиняла на этой неделе, тебе стоило бы самому начать изучать чужую культуру. Как насчёт того, чтобы для начала отстать от меня и выучить немного немецкий, а? Я бы сказал, что мог бы тебя поучить, но знаю, что ты откажешься. Ты ведь никогда не придерживаешься своих принципов, если это становится тебе неудобно. Нико почувствовал, как заливается краской, и внезапно порадовался, что сегодня не накрасился румянами. Кэти открыла рот — вероятно, чтобы отчитать их за поведение уровня двух детсадовцев, — но не успела произнести ни единого слова. Льюис подался вперёд в своём кресле, его глаза горели как раскалённые угли. — Я надеюсь, Нико, что ты хоть раз в жизни будешь счастлив. Всё это дерьмо уже давно не имеет отношения к гонкам, и ты сам это прекрасно знаешь. Так что отпусти это и будь счастлив. Возвращайся к своей жене и… Однако никто из них так и не узнал, что именно Льюис советовал Нико делать с женой, потому что упомянутый мужчина подался вперёд и влепил Льюису пощёчину. Сильно. Настолько сильно, что от удара голова британца мотнулась в сторону, а ладонь Нико обожгло болью. Льюис застыл на месте; его щека горела и краснела на глазах, а челюсть приоткрылась от шока. У обоих на лицах было написано одно и то же: какими бы масштабными ни были их ссоры, какими бы темами они ни были вызваны, сколько бы оскорблений они ни швыряли друг другу в лицо и как бы долго ни орали друг на друга через всю комнату, они никогда, абсолютно никогда не распускали руки. Они даже ни разу не толкали друг друга, не говоря уже о том, чтобы пустить в ход кулаки. Это было что-то новое, и ни Нико, ни Льюису это не понравилось. Испорченные отношения не должны были разрешаться подобным образом. Разрушенная дружба со временем должна была стать горько-сладкой, а не превращаться в чёртову гниль. И пока эти мысли со скоростью молнии проносились в голове Нико, он принял решение: он будет держаться от Льюиса Хэмильтона как можно дальше. Начиная прямо с этой секунды. Пока все в студии молчали, слишком потрясённые, чтобы сообразить, что сказать или сделать, Нико вскочил со своего кресла и стремительным шагом покинул здание. Сюда он приехал на такси, но сейчас у него не было ни времени, ни душевного спокойствия, чтобы вызывать машину и ждать её подачи. Поэтому он просто шёл вперёд; здания и улицы проносились мимо, пока сам он понятия не имел, куда вообще держит путь. Впрочем, это было неважно — он просто хотел оказаться как можно дальше от этого места, от камер, от устремлённых на него взглядов и от этого разочарованного выражения лица Тото, которое до сих пор преследовало его всякий раз, когда он лажал. Но это была не просто проигранная гонка или упущенные очки. Нет, сейчас на кону стояла его карьера. Если бы Льюис захотел, он мог бы уничтожить Нико прямо сейчас. Но что хуже всего? Нико знал, что совершил нечто непростительное. И дело было даже не в самой пощёчине. Его беспокоила причина, стоявшая за ней: у него случился эмоциональный срыв из-за того, что Льюис ударил по больному месту. Он подставил Льюису своё уязвимое брюхо, показав ему в точности, где именно находится тот самый синяк. И зная своего бывшего напарника, британец обязательно использует это знание против него, чтобы получить преимущество везде, где только сможет, — он будет тыкать в это фиолетовое пятно до тех пор, пока не станет больно. Это было чертовски паршиво. Почему ты не можешь хоть раз сделать то, что тебе говорят?!

На следующее утро

Нико просыпается в месте, которое можно назвать только преисподней. Когда он, зажмурившись, открывает глаза, его встречает слепящий свет. Стоит ему перевернуться на бок, чтобы спрятаться от этого солнца, как приходится иметь дело с полным ртом песка. С брезгливым «пфь-блэ» он пытается выплюнуть его обратно. Наконец, приняв сидячее положение, Нико снова открывает глаза, заставляя себя привыкнуть к окружающей яркости. Испытывая лёгкий шок, но по большей части — полное недоумение, он обнаруживает, что сидит на пляже. Рядом с ним лежит бутылка «Джек Дэниэлс», от которой осталась едва ли четверть. Превозмогая усталость, Нико берёт бутылку и поднимает перед собой, подставляя под солнечные лучи. Золотистая жидкость поблёскивает на свету, и до него внезапно доходит, ради чего он вообще её купил. Чёрт. Он оставался трезвым с самой своей свадьбы в 2017 году. Пять лет псу под хвост. Ну или, точнее, коту в глотку, разве нет? Нико бессильно опускает руку обратно, и песчинки покалывают кожу от удара. Глаза нещадно жжёт; Нико понимает, что по его лицу текут слёзы, только когда они начинают капать с подбородка. Блять. И вот Нико просто сидит на песке какого-то случайного пляжа в Монако, отрешённо глядя на море, где маленькие волны то набегают на берег, то отступают обратно. Кажется, будто они танцуют — не способные замереть на месте, они закручивают песчинки в крошечные вихри, уносят их с собой и каждый раз возвращаются за новой порцией. Забирают, забирают, забирают; им никогда не бывает мало, сколько бы пляж ни отдавал. Слёзы продолжают катиться по его лицу, обжигая кожу точно так же, как беспощадно палящее сверху солнце. Вокруг тихо, слышен лишь рокот моря неподалёку. В его голове нет никаких мыслей — внешняя тишина перекинулась и на его разум тоже. Нико понятия не имеет, сколько времени он так сидит, да и который сейчас час вообще. Его оцепенение прерывается лишь тогда, когда на него накатывает волна тошноты. Стоит Нико выплеснуть на песок всё содержимое своего залитого алкоголем желудка, как мысли лавиной возвращаются обратно. Словно он выблевал саму тишину, освободив место для хаоса. Ты — разочарование для команды! Почему ты не можешь поспевать за Льюисом? С такими успехами нам проще заменить тебя обезьяной — она и то лучше справится с машиной и будет слушать указания! Почему ты вечно ведёшь себя как законченный эгоистичный козёл? Ты просто избалованный, заносчивый мальчишка, и ничего больше. Как я вообще мог когда-то любить тебя? В этом виноват только ты, и больше никто. Ты всё просрал — точно так же, как засираешь всё хорошее, что происходит в твоей жизни! Один за другим из горла Нико вырываются всхлипы. Он не хочет плакать, но не может остановить слёзы. Он не хочет издавать ни звука, но голосовые связки отказываются подчиняться его воле. Чтобы заглушить рвущиеся наружу звуки, он сворачивается калачиком, крепко прижимая к груди почти пустую бутылку. Ему до боли хочется, чтобы рядом была мама — чтобы её ладонь коснулась его щеки, а большой палец смахнул слёзы. Но он знает, что это движение сопровождалось бы строгими словами: Слёзы тебе не к лицу, милый. У тебя нет никаких причин плакать. Он мечтает о тёплой отцовской руке на плече, о подбадривающем, добром рукопожатии. Но он знает, что пальцы отца лишь больно вопьются в кожу, и он услышит брошенное сквозь зубы: А ну прекрати реветь, не показывай им слабость, иначе ты уже проиграл. Ты кто — сопляк или мужчина? Он жалеет, что не религиозен, не ходит в церковь и не молится. Ему бы так хотелось иметь высшее, мудрое существо, в которое можно верить; кого-то, кому он мог бы доверять и рассказывать абсолютно всё, кого-то, кто точно спасёт его из этого кошмара. Но он понимает, что разочаровался бы в результате. Знает, что не смог бы опуститься на колени и вверить свою жизнь в чужие руки. Тем более в руки того, чьё существование никто не может доказать. Нет, Нико всегда верил только в себя, прекрасно понимая: если он сам этого не сделает, то кто тогда сделает за него? Поэтому, когда Нико чувствует, как уходящее солнце сменяется прохладой, он наконец разгибается, поднимается с песка на дрожащих ногах и разминает затёкшие мышцы. Он бросает последний взгляд на океан, после чего поворачивается к нему спиной и направляется обратно к улицам Монако. У него есть дом, он богат — он вполне может побыть несчастным в собственной постели.

***

Оказалось, что он каким-то образом умудрился забрести на частный пляж перед чьими-то владениями. К счастью, этого «кого-то», по всей видимости, не было дома, так как поместье выглядело совершенно безлюдным, и никто не вызвал полицию, чтобы избавиться от бомжа, спящего на их песке. По крайней мере, именно так поступил бы сам Нико, окажись он на месте хозяев, заметивших его на пляже. Благодаря тому, что телефон был заряжен на 28%, а география Монако была ему прекрасно знакома с самого детства, он успел добраться до своего жилого комплекса до наступления темноты. Однако до самой квартиры он так и не дошёл. В вестибюле стояли трое полицейских, и едва он переступил порог, все они разом повернулись в его сторону. — Мсье Росберг! — окликнул его первый, а остальные двинулись следом за ним навстречу мужчине. — С вами всё в порядке, сэр? — спросил он, когда Нико остановился перед ними. — Э-э, да, конечно, — ложь. — А почему со мной должно быть что-то не так? — Мсье, вчера нам поступил звонок от одного из ваших соседей. Сообщили, что после ссоры вы пропали и так и не вернулись домой. Нам передали, что вы можете причинить себе вред, поэтому на ваши поиски был выдан ордер, — объяснил первый полицейский. Самый высокий из них с недоверием покосился на бутылку «Джек Дэниэлс» в его руке. Нико не стал оставлять её на пляже — ещё чего, он же не мусорит! — Напомните, кто вам звонил? — Нико толком не знал, что сказать. Какой вообще протокол в подобных ситуациях? Полицейский, который с ним разговаривал, проводил его наверх, пока двое других улаживали дела внизу. Неужели Нико числился пропавшим без вести? Мать твою, он что, сам себя похитил? Стоп, так ведь нельзя сделать, верно? В его голове роились самые разные вопросы, но стоило полицейскому войти в его незапертую (какого хера она была незаперта?) квартиру, как мозг снова сковало гробовое молчание. — Боже мой, Нико! — Льюис подскочил с дивана, на котором сидел в гостиной Нико (!!!). Вон из моей квартиры, видеть тебя больше не хочу! И не смей больше ни ногой ступать в этот дом, Нико, клянусь богом, я вызову полицию! Льюис пересёк комнату с таким видом, словно собирался подбежать к Нико и броситься ему на шею, но буквально в полуметре от немца передумал и резко затормозил. — Где он был? — он повернулся к полицейскому так, будто Нико не мог говорить за себя сам или не собирался говорить правду. — Не знаю, сэр, он сам зашёл в здание. Если вы не возражаете, мы могли бы присесть и поговорить здесь, — невысокий офицер указал на обеденный стол в совмещённой столовой. Но Льюис покачал головой: — Нет-нет, пожалуйста, дальше я сам со всём разберусь. Нет никакой нужды в дальнейшем расследовании. Вы можете, э-э, закрыть дело. Ну или что там обычно делают. — К сожалению, сэр, я не могу, — вздохнул мужчина. — Мне нужно должным образом довести это до конца. Это не займёт много времени. Эти слова прозвучали как окончательный вердикт. Невысокий полицейский провёл обоих мужчин к обеденному столу, сел и достал блокнот (откуда он его вообще вытащил) и ручку. Они быстро прошлись по вопросам. — Почему вы ушли? — Вас никто не похищал? Вы уверены? — Как вы вернулись обратно к зданию? — Должны ли мы беспокоиться о том, что вы можете причинить себе вред сейчас или в ближайшем будущем? — И ещё: у вас есть психотерапевт? Нико глубоко вздохнул, и его взгляд переместился на Льюиса, который за всё это время не проронил ни слова, сидя прямо напротив него. — Да, — ответил он, по-прежнему глядя в эти глаза цвета виски. У них у обоих были терапевты, они оба это знали. Льюис вообще был первым, кто когда-то посоветовал ему пойти в терапию. Правда, в какой-то момент фраза «Тебе стоит подумать о терапии, я уверен, это поможет» превратилась в «Тебе нужна помощь, серьёзно, ты просто больной на голову!» Полицейский кивнул: — D’accord, на этом пока всё. Если у меня появятся дополнительные вопросы, я позвоню. Спасибо за ваше время. И мсье Росберг, — он повернулся к Нико уже на выходе. — Пожалуйста, больше так нас не пугайте. Он ушёл, кивнув Льюису на прощание. — Какого чёрта, — британец нарушил тишину. Нико сдавил пальцами переносицу, собираясь просто велеть Льюису убираться — они оба понимали, что этот разговор ни к чему не приведёт, — но Льюис быстро заставил его замолчать. — Нет, заткнись, теперь моя очередь, — он провёл рукой по своим заплетённым в косички волосам. — Послушай, я знаю, что облажался, ладно? Я переступил черту, я это вижу и понимаю. Мне не следовало этого говорить, ну, ты сам знаешь о чём. Ни Вивиан, ни ты этого не заслужили. Но от своих слов я не отказываюсь. Я имею в виду то, что сказал до этого! Я… — Льюис издал раздражённый звук, резко поднялся со своего места и зашагал к большому окну. Он уставился на улицу, повернувшись к Нико спиной. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, Нико. Ты этого заслуживаешь. Мы оба заслуживаем, — с глубоким вздохом он снова повернулся к нему. — Вот почему мне нужно, чтобы ты засучил рукава, — быстрыми шагами он приблизился и встал прямо перед Нико, выжидающе глядя на него сверху вниз. — Что? — весьма красноречиво для человека, который говорит на пяти языках, но он на взводе и в полном замешательстве, так что простим ему это! — Покажи мне свои руки, Нико. — С какого, блять… — но Нико прекрасно понимал, зачем. Доказательства всё ещё оставались на его теле — тонкие, белые и едва заметные. Просто он не думал, что Льюис зайдёт так далеко. — Я не собираюсь просить дважды. Либо ты сделаешь это сам, либо это сделаю я. Оба прекрасно знали, что он сделает и сможет. Льюис с его навыками в боевых искусствах без труда удержал бы Нико на месте, чтобы осмотреть его кожу. И тогда, с вызовом глядя на него, Нико медленно закатал рукава своей рубашки, обнажая бледную кожу. Льюис взял его руку в свою. Он наклонился ближе, чтобы получше разглядеть, и бережно повёл взглядом, осматривая каждый сантиметр кожи в поисках свежих следов. Но он нашёл лишь шесть тонких линий, которые тянулись от предплечья через сгиб локтя к плечу Нико. Старые, белые, едва заметные — выцветшие под солнцем. Их нельзя было различить, разве что при хорошем освещении и если точно знаешь, что именно ищешь. Медленно, почти нежно, большой палец Льюиса очертил эти контуры. Кожа в этих местах была другой: шрамы делили бледную плоть на секторы, словно границы на карте. Прямые, уходящие вглубь кожи. — Мне жаль, — шепчет Льюис, и Нико прекрасно понимает, что за этим кроется. Мне жаль, что меня не было рядом. Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. Мне жаль, что тебя недостаточно любят. Мне жаль, что ты не знаешь, что такое настоящее счастье. Мне жаль, что ты настолько сломлен. Мне жаль, что я не могу тебе помочь. Нико высвобождает руку из ослабевшей хватки и закатывает рукава обратно. — Не надо, — бормочет он. «Всё нормально, я оставил это в прошлом», — хочет сказать он. Но молчит. — Ты так и не рассказал мне, почему именно шесть, — Льюис прочистил горло. Нико уставился в стол: — Разве? — Нет, — британец покачал головой. — Я спросил тебя тогда, и ты ответил, что однажды расскажешь, когда тебе станет лучше. — По-моему, я использовал слово «готов». — Ты так и не рассказал, — повторяет Льюис. — Ну, — Нико вздыхает. — Значит, мне так и не стало лучше. Их глаза встречаются. Виски и небесно-голубой. Они никогда не подходили друг другу. — Прости, — снова шепчет Льюис. — Не надо, — Нико отводит взгляд в сторону, мимо Льюиса, в окно. — Это моя вина, — добавляет он. — Не всё и не всегда происходит по твоей вине, Нико, — это звучит строго, упрямо, как самое начало очередного спора. Нико чувствует, как на него накатывает усталость. — Оу, то есть ты признаёшь, что это твоя вина? — Я не несу ответственности за твоё психическое здоровье, Нико, — Льюис хмурит брови, его голос звучит ровно, но заметно громче. Такая дикая, невыносимая усталость. — Да. Полагаю, что так. Они так и застывают в тишине. Нико просто хочется снова свернуться калачиком. И ничего не чувствовать. — Знаешь, мне звонила Вивиан, — Льюис садится на стул, который до этого занимал полицейский; во главе стола, по левую руку от Нико. — В тот день, когда ты… — ему не нужно заканчивать фразу, они оба прекрасно знают, что именно он опустил. Нико терпеть не мог, когда люди не могли сразу перейти к делу. Либо имей яйца сказать то, что хочешь, и живи с последствиями, либо вообще помалкивай. — В тот день, когда мы расстались, — закончил он за него. Льюис кивнул: — Да. Тишина. Он что, ждал реакции Нико? Высматривал, готов ли тот вообще обсуждать это прямо сейчас? Нико не собирался говорить ни слова, пока Льюис наконец не доберётся до сути своего вопроса. — Я имею в виду… Я знаю, что ты тот ещё козёл, — фыркнул Льюис. — Но я никогда не думал, что ты из тех парней, кто способен изменять своей жене. «Ну вот и оно», — подумал Нико. Он мог бы всё рассказать Льюису, прояснить ситуацию, но это была бы лишь половина правды. Он знал, что не сможет быть до конца откровенным. — Я знаю, что для тебя значит верность. Мы ведь говорили об этом достаточно часто. Именно это и привело нас туда, где мы сейчас. Именно это нас и разрушило. — Так что я меньше всего ожидал звонка от твоей жены, которая, захлёбываясь слезами, рассказала мне, что ты ей изменил. И, судя по её словам, даже не один раз. Хотя и одного было бы вполне достаточно, — Льюис снова прочистил горло. — Я сказал ей, что это наверняка какое-то недоразумение и ей стоит поговорить с тобой. Но она ответила, что уже сделала это, и ты сам во всём признался. Что за херня? — он выглядел… разочарованным. — Прошло уже три года, приятель. Ты немного опоздал на семейную терапию, тебе не кажется? — это задумывалось как подколка, шутка без злого умысла. Однако Льюис не выглядел хоть сколько-нибудь развлечённым. — Мы, вообще-то, не особо общались, — ответил он. — А сейчас, значит, общаемся? — Нико подался вперёд, слегка наклонив голову, чтобы получше разглядеть лицо Льюиса. — Ого, а щека у тебя знатно покраснела. Слушай, мне кажется, я даже вижу очертания своих пальцев! — с его языка так и капал сарказм. — Не веди себя так, Нико, — осадил его Льюис. Его тон слишком уж сильно напоминал Тото, что немцу очень не понравилось. — Если тебе не нравится, как я веду себя в собственном доме, убирайся, — он указал в сторону двери где-то позади себя. Льюис глубоко вздохнул — вдох, выдох. — Что здесь произошло? — Где? — С тобой! — пояснил Льюис. — Господи Исусе! Что с тобой случилось, Нико? Ты совсем не тот человек, которого я когда-то знал… — Мы уже очень давно не дети, и мы не знаем друг друга годами! Льюис с силой ударил по столу кулаком: — Да ради всего святого, дай мне сказать! Нико захлопнул рот так быстро, что прикусил язык. Ещё хоть одно слово от тебя, и клянусь богом, я запру тебя в подвале! Он чувствует во рту вкус сочащейся крови, пока глаза снова щиплет от соли непролитых слёз. Откуда в нём вообще ещё могут оставаться слёзы после стольких рыданий? Неужели это наконец прорываются наружу все те эмоции, что он годами копил в себе? — Я больше не узнаю тебя. Ты проходишь мимо меня в паддоке, а я даже не понимаю, что это ты, пока кто-нибудь не назовёт твоё имя. Ты смеёшься иначе, а когда споришь, кажется, будто ты присутствует здесь лишь наполовину. Это как… как… — Льюис раздражённо стонет и роняет голову на ладони. Тишина. — Я устал, — шёпот Нико едва нарушает безмолвие комнаты. Скрежет ножек стула Льюиса по деревянному полу больно бьёт по ушам Нико. — Спокойной ночи, Нико. Дверь за ним закрывается без единого звука.

Следующий день, полдень

На следующий день ему позвонили. Ну, вообще-то, звонков было несколько, но Нико не ответил ни на один. Зато он прослушал сообщение, которое представитель Sky Sports оставил на автоответчике. Там было что-то вроде: «Нико, тебе не обязательно участвовать в этом интервью. Мы нашли другого человека. Это поможет… снять лишний накал». На этом всё. Серьёзно, и зачем он только изначально на это согласился? Ах да, точно, потому что Амандина твердила ему, что это отличный шанс показать Льюису, насколько он повзрослел и оставил в прошлом те времена, когда они были врагами. Что ж, всё пошло совсем не по плану. Если, конечно, вы не считаете повзрослевшим того, кто лепит пощёчину своему бывшему напарнику прямо перед съёмочной группой. К удивлению Нико, всего через пятнадцать минут тот же парень со Sky прислал ещё одно сообщение. «Привет, это снова я, Итан. Прости, что приходится беспокоить тебя дважды за день, но, эм… не хочешь записать интервью с Тото Вольффом? Ты абсолютно не обязан, мы просто подумали, что тебе могло бы быть весело устроить ему небольшую прожарку, позадавать вопросы и вспомнить, каково оно было тогда. Что-то вроде, ну не знаю, «взгляда в прошлое», — Итан хихикнул, но, похоже, быстро спохватился, вспомнив, чем вообще занимается. Он прокашлялся. — В общем, мы подумали, что это могло бы быть реально забавно, но если не хочешь — без проблем. У нас полно другого дерь… в смысле, материала — материала, для тебя, так что подключайся, как только будешь готов». Он даже забыл попрощаться перед тем, как повесить трубку. Общался ли Нико вообще когда-нибудь с этим Итаном? Имя он не помнил (хотя в его случае это ничего не значило), но он был уверен, что запомнил бы парня, который общается с ним как с хрустальной вазой. «Только если ты сам захочешь», «Если у тебя будет желание». Что за чертовщина?! Давать интервью — это его работа, и совершенно неважно, нравится ему собеседник или нет. Как бы то ни было, сама идея действительно казалась забавной. Устроить Тото допрос и погонять его каверзными вопросами — идеальный способ поднять себе настроение и восстановить самооценку.

***

— Да я тебе клянусь, со всего маху прямо по лицу! Думаю, у него до сих пор отпечаток на щеке остался. И что он теперь скажет журналистам, если кто-то увидит его с моим следом от ладони на лице? — Нико уронил голову на мягкие подушки роскошного дивана Амандины, стоявшего в VIP-комнате. Ткань приглушила стон муки, который он издал от собственного отчаяния. Амандина цыкнула: — Во-первых, откуда им знать, что это именно твоя рука? А во-вторых, с чего ты вообще о нём печёшься? Тебе о себе надо беспокоиться — подумай, что ответишь, если у Sky хватит наглости поднять эту тему, — она обновила ему бокал шампанского, стоявший на мраморном журнальном столике перед диваном. Нико снова застонал: — Это безалкогольное шампанское? Поставив бутылку обратно на стол, женщина замерла и пристально посмотрела на Нико, который всё ещё прятал голову в мягких подушках. — Да. Оно всегда безалкогольное, когда ты приходишь в гости. Нико пренебрежительно махнул рукой: — Принеси мне нормального, пожалуйста, — его слова, конечно, прозвучали глуховато из-за уткнувшегося в ткань лица, но Амандине в любом случае пришлось бы переспросить, чтобы поверить своим ушам. — Что ты сейчас сказал? — Я хочу алкоголя! — Нико… Но Нико уже рванулся вверх, так что его лицо — теперь красное от нехватки кислорода, с прилипшими ко лбу от пота волосами — снова оказалось на виду. Он уставился на подругу, словно разгневанная медведица на напроказивших медвежат. — Я вчера и так всё просрал. Какая разница, если я выпью ещё несколько бокалов нормального шампанского. Глаза Амандины округлились от удивления. Это открытие ни капли её не порадовало. Мягко отодвинув Нико на один край дивана, она села рядом с ним. Взяв его ладони в свои, она заговорила медленно и веско: — Нико, дорогуша, ты же знаешь, что я всегда рядом, правда? В любой момент, когда я тебе понадоблюсь, и неважно ради чего. Мы можем просто поболтать, я могу тебя выслушать, мы можем посмотреть кино, чтобы отвлечь тебя от дурных мыслей. Я примчусь по первому твоему зову, понимаешь? Я очень сильно тебя люблю, милый, но есть одна вещь, в которой я тебя никогда и ни за что не поддержу. Она освободила одну руку, мягко коснулась пальцами подбородка Нико и приподняла его лицо, заставляя его посмотреть ей прямо в глаза: — Я никогда не налью тебе алкоголь и сделаю абсолютно всё, что в моих силах, чтобы не дать тебе снова сорваться. Если ради этого мне придётся не спать ночами, распродать всю свою коллекцию сумок и столкнуться с твоей ненавистью — пускай, меня это устроит. Но мне нужно, чтобы ты снова был в порядке, дорогой. Она глубоко вздохнула, на мгновение прикрыв глаза, а затем открыла их с новой, решительной силой: — Я лично отправлю тебя в рехаб, если потребуется. Нико вырвался из её рук и отвернулся, отрешённо уставившись на мраморный пол под ногами. Ты не сможешь утопить свои горести в алкоголе, ты только утопишь в нем всё своё человеческое достоинство! На сегодня бокалов достаточно, Нико, не перебарщивай снова. Ого, Нико, сколько стопок ты уже бахнул, чувак? Это его четвёртый бокал за пятнадцать минут, он вообще в норме? Да ладно тебе, уверен, он просто хочет повеселиться. — Ты разве не хочешь, чтобы мне было весело? — его голос потерял всю свою силу, робко нарушив воцарившуюся между ними тишину. — Алкоголь не приносит тебе счастья, милый. Никогда не приносил. Нико фыркнул, не зная, что на это ответить. Он и сам понимал, что это был вовсе не вопрос. — Ну хотя бы ещё один глоточек, прежде чем мне снова придётся завязать? — он повернулся к Амандине, умоляюще глядя на неё щенячьими глазами. Фантомный вкус виски всё ещё держался на языке — зубная паста никак не могла его заглушить. Суровый взгляд, которым его наградила подруга, мгновенно пресёк любые попытки манипуляции. — Ладно! — он снова откинулся на мягкую спинку дивана. — Будем считать, что я снова продержался целый день! Слегка усмехнувшись, Амандина добавила: — Шаг за шагом, дорогуша. Ты со всем справишься.

2 недели спустя

Какого чёрта они все на меня уставились? Это было первой мыслью Нико, когда он прибыл на съёмочную площадку для интервью, которое должен был взять у Тото. Затем он вспомнил, чем закончилось его прошлое интервью. Но взгляды, которыми его провожали, не были похожи на панику из-за того, что он может сорвать и эти съёмки. В них не было обиды за то, что в прошлый раз он в последнюю секунду запорол всю работу, поведя себя как истеричный придурок, способный контролировать собственные эмоции. Поскольку интервью проходило в штаб-квартире Mercedes AMG Petronas (видишь, Льюис, это название не так уж трудно запомнить!) в Брэкли, Нико согласился, чтобы здешние стилисты занялись его причёской. (Он прилетел сегодня, собирался отработать это интервью и как можно скорее улететь обратно в Монако. Ему незачем было слишком долго зацикливаться на старых воспоминаниях…) Молодая девушка — Нико мысленно называл её «девочкой», потому что ей было от силы лет двадцать, — бережно укладывала его светлые пряди и, надо признать, проделала отличную работу. Она молчала всё это время, пока наконец не протянула Нико ручное зеркало, чтобы он мог поближе рассмотреть, как она расчесала, высушила феном и зафиксировала лаком его волосы. — Я понимаю, что это, наверное, не моё дело, но… — она отвела взгляд, прикусив нижнюю губу. — Я думаю, вы правильно поступили. Мистер Хэмильтон не должен был об этом распространяться. Мне кажется, я выражу мнение многих, если скажу: это здорово, что вы постояли за себя и свою… эм, бывшую жену, — девушка залилась краской до самых ушей. Неужели Нико не ослышался? Она только что сказала, что одобряет его пощёчину Льюису? Что за чертовщина? Должно быть, всё его замешательство отразилось на лице, потому что девушка тихо пискнула «до свидания» и тут же растворилась в толпе людей, которые бегали вокруг, настраивали оборудование и занимались работой. Когда Нико направился к месту, где должно было пройти интервью с Тото, до него наконец дошло, что это был за взгляд у окружающих: жалость. Они жалели его из-за того, что ему пришлось пережить развод (который вообще-то был три года назад, господи боже, люди, займитесь уже своей жизнью!), и одновременно гордились тем, что он защитил свою бывшую жену от нападок бывшего напарника. Если бы кто-то сказал Нико в 2015 году, что он влепит Льюису Хэмильтону пощёчину прямо перед съёмочной группой, а те будут только рады этому — Нико рассмеялся бы этому человеку в лицо.

***

— Какова, по вашему мнению, ваша стратегия работы с гонщиками? Я, конечно, по собственному опыту знаю, что соперничество может выйти из-под контроля, да и пилоты сами по себе люди крайне эмоциональные, когда речь заходит о гонках и наборе очков, — Нико буквально впился взглядом в душу Тото, пытаясь уловить в его поведении хоть какую-то знакомую деталь, которая выдала бы его истинные мысли. Тото кивнул, на его губах играла лёгкая улыбка. Вы это называете пилотажем? Я называю это грёбаным цирком! Это была катастрофа! Иногда я искренне надеюсь, что вы оба расшибётесь, чтобы вы хоть чему-то научились на этом дерьме! Ты хочешь быть чемпионом мира? Тогда веди себя, блять, как чемпион и соберись уже, потому что с таким поведением ты никогда не станешь никем лучше, чем богатенький сынок-неудачник! — Что ж, конечно, гонщики — это, по сути, просто маленькие травмированные дети. Ты что, творишь, а?! Я сказал «жми на газ», идиот! Ты что, педаль газа от тормоза отличить не можешь?! Какая от тебя польза, если ты не способен удержать позицию даже на первом же круге?! — Все они пожертвовали тем или иным, чтобы оказаться там, где они сейчас. Что значит «у тебя нет друзей в школе»? Я уверена, что ты им всем нравишься. Конечно, они знают твоё имя, милый, не глупи. У тебя нет времени на видеоигры! Что сказал бы твой отец, увидь он, как ты бездельничаешь вместо того, чтобы возиться с картами? Чем больше ты будешь привыкать к этому, тем меньше будет болеть. Так что просто налегай на тренировки, развивай выносливость. Поверь мне, к концу сезона ты эту боль вообще замечать перестанешь. Что значит «ты не можешь поехать со мной»? Ты же обещал ещё, блин, в начале года! Детка, это несправедливо, ты же знаешь, что я не могу поехать одна! Мне плевать, что у тебя работа, пошли их всех к чёрту, я прошу тебя всего об одной этой услуге! — Так что, разумеется, будучи руководителем команды, ты должен научиться правильно к ним подходить. Это немного похоже на игру в маму и папу, где они — дети, потому что иногда они в этом нуждаются, — Тото смеётся. Милый, ты не можешь подвести своего отца. Он хочет, чтобы ты добился успеха, тебе нужно делать то, что он говорит. Ты обязан побеждать, и никак иначе. Гонки у тебя в крови, Нико. Я стал чемпионом, и теперь твоя очередь, так что ты уж постарайся сделать так, чтобы я, блять, тобой гордился! Ты меня боишься? Ха-ха-ХА-ХА! Боишься?! Только попробуй не прийти на тренировку, и я устрою тебе реальный повод для страха! Я твой отец, ты понятия не имеешь, что такое настоящий страх. Что это вообще значит?! Ах ты неблагодарный мальчишка! Мы что, слишком сильно тебя разбаловали?! Ты не можешь уйти, ты носишь фамилию Росберг, а Росберги не сдаются! Ты сядешь за руль этой проклятой машины и ты обязан в ней победить, иначе клянусь богом, я лично вышвырну тебя из этого дома! И к кому ты тогда пойдёшь, а?! Ты никому не нужен, потому что ты просто ничтожество! — Но с тобой и Льюисом всё было немного сложнее, потому что вам обоим требовался разный подход, и вы хотели слышать от меня совершенно разные вещи. Иногда мне даже приходилось лгать, просто чтобы поддерживать вас в хорошем настроении, — Тото усмехнулся. Пожалуйста, только не называй меня снова разочарованием. Я не имею права облажаться, мне нужны очки. Мне нужны очки. Мне нужны очки мне нужны очки мне нужны очки — Льюис, убирайся прочь с моей дороги! Он меня уволит, я больше недостаточно хорош, Льюис намного лучше, зачем ему увольнять действующего чемпиона, я снова всех разочарую — что скажет отец? Чёрт, я не могу проиграть, я не могу проиграть! Я так больше жить не могу. Пожалуйста, Господи, пусть в следующий раз, когда я разобьюсь, я просто погибну. — Ну да, полагаю, когда у тебя два горячих молодых парня бьются за титул, оставаться порядочным человеком бывает непросто. Иногда ведь наверняка хочется просто размозжить их черепушки о стену, я угадал? Ты не смеешь разговаривать со мной в таком тоне! Ты кто вообще такой по-твоему? У тебя здесь нет никакой власти! Если я захочу убрать тебя из команды, твои навыки не будут иметь никакого значения, я просто вышвырну тебя вон! — Конечно, эмоции зашкаливают, в этом спорте так у всех: у механиков, инженеров, пилотов и руководителей команд. Но я бы никогда не пожелал зла своим гонщикам. Они ведь тоже просто люди, и они очень ценны для команды, да, — Тото скрестил руки на груди, слегка наклонив голову вбок, как он часто делал, когда речь заходила о какой-то сложной теме. Пошёл ты нахуй, пошёл ты нахуй, и особенно ты — пошёл нахуй! Видеть вас обоих не хочу до следующей гонки. Серьёзно, если я услышу хоть слово о вас двоих, я лично позабочусь о том, чтобы вы больше не сели за руль этой блядской машины! — Что ж, без пилотов совершенно неважно, насколько хороша машина, ведь очевидно, что никто просто не сможет на ней поехать, — резюмировал Нико. — Вот именно! — рассмеялся Тото. — Хотя без машин нам, пожалуй, пришлось бы смотреть, как гонщики соревнуются на велосипедах, а это, думаю, было бы уже не так захватывающе. Нико покачал головой: — Ну нет, я бы с огромным удовольствием посмотрел на прошлогоднюю битву между Льюисом и Максом, но на великах. Мне кажется, это было бы уморительно! Взглянув на следующий вопрос в карточке, которую он держал в руках, Нико прикусил белоснежными зубами нижнюю губу. — Раз уж мы заговорили о соперничестве: как, по вашему мнению, выглядят отношения между Льюисом и Джорджем Расселлом с точки зрения руководителя команды? Как вы считаете, они достаточно подгоняют друг друга, или Джордж всё ещё слишком заворожён своим кумиром, выступающим с ним бок о бок, чтобы выкладываться на все сто? — Очевидно, что здесь всё иначе, чем было у вас двоих, — Тото выпрямился в кресле. — Я бы не сказал, что Джордж обязательно боится навязывать Льюису борьбу, но он ещё молод и…

***

Интервью прошло хорошо. Нико пожал руку Тото, после чего попрощался со съёмочной группой и направился к выходу. У задней двери здания, слегка ссутулившись, стоял высокий — серьёзно, в нём было метра два роста, не меньше — и худощавый парень с сигаретой в руке. Заметив выходящего Нико, он удивлённо выдохнул облако дыма. — Вот это да! — веснушки на его лице выглядели очаровательно, отчего его океански-голубые глаза выделялись ещё сильнее. «У него длинные ресницы», — отметил про себя Нико, — «и тонкие губы, потрескавшиеся и окровавленные в тех местах, где он, должно быть, искусал их до крови». — Нико Росберг, привет! — он протянул руку — ту, в которой не было сигареты, — а его окровавленные губы расплылись в широченной улыбке. Нико слегка оторопел («кто это вообще такой?»), но из чистой вежливости всё равно пожал ему руку. — О боже, — странный тип отдёрнул руку назад. — Ты понятия не имеешь, кто я такой. Извини, мы ведь никогда не виделись. Эм, меня зовут Итан, Итан Уорнер. Я занимаюсь твоими интервью и прочими делами на Sky. Ну, то есть придумываю для тебя вопросы, ищу собеседников, бла-бла-бла, всё в таком духе — в общем, вся эта скукотища, до которой тебе нет дела, — он хихикнул. — Ну, в смысле, тебе и не должно быть до этого дела, потому что я уже со всем разобрался… Короче, неважно. Рад наконец-то познакомиться с тобой, приятель. Ты, типа, намного ниже, чем я думал. Нико лишь захлопал глазами в ответ. Слишком много информации для одного раза. — Я… я имею в виду, не то чтобы это плохо, ты просто… То есть, полагаю, все гонщики типа невысокие. Не то чтобы я встречал кого-то, кроме тебя, но это как бы… Ну, я знаю твой рост и всё такое, просто нельзя по-настоящему сравнить воображение с реальностью, понимаешь? — Итан спотыкался на каждом слове, как новорождённый жеребёнок, который впервые пытается встать на ноги. — Рад знакомству, Итан, — пробормотал Нико. Неужели Итан был его фанатом? Он определенно вёл себя как безумная фанатка, умоляющая жениться на ней. Никакого хейта в сторону безумных фанаток — Нико на самом деле всегда радовался, когда кто-нибудь поднимал плакат с надписью «женись на мне, пожалуйста» и кучей восклицательных знаков. Ему всегда поднимало настроение знание того, что он желанный. Просто этот парень, Итан, был немного… странным. — Оу, блин, стоп, мы реально это делаем? Мы теперь общаемся на «ты» и по именам? — Э-э… — В смысле, я ведь называл тебя мистер Росберг… Погоди, я называл тебя мистер Росберг по телефону в прошлый раз? Чёрт, мне стоит называть тебя «сэр»? Погоди, нет — это звучит слишком странно. То есть… нет, не звучит, ну… хотя как бы звучит, но типа… по обоюдному согласию? Чёрт, да я вообще не думаю, что… ты? Нет, наверное, нет. Погоди, а это вообще прилично спрашивать? Матерь божья, я ведь уже спрашиваю… Просто я не думаю, что ты… ну… гей. — Итан прочистил горло, прикусив нижнюю губу с такой силой, что по ней потекла свежая капля крови. Он быстро слизнул её языком. Нико мог бы ответить на это. У него было два варианта: сказать правду или солгать. Он мог бы быть честным — ну кто поверит этому парню? Но… тогда ему пришлось бы признать это самому себе вслух. А он был совсем не в том настроении, чтобы заводить очередную воображаемую беседу в духе: «Да, у меня была жена, но вообще-то я гей». Не то чтобы он хоть раз в жизни вёл такие разговоры на самом деле… — А почему это имеет значение? Ты что, влюбился в меня? — игриво, легко, отвлекающе. — Возможно, — ответил Итан. — Возможно? — Немец приподнял бровь. — Ты что, сам не знаешь? Воздух с шумом вырвался из лёгких Итана на одном выдохе: — Нет, блин, я влюбился в тебя так сильно, что вообще ни о чём другом думать не могу. Чёрт, когда я готовлю для тебя интервью, я делаю это только с мыслью о том, что ты увидишь эти вопросы и оценишь, насколько хорошо они продуманы. Я сохну по тебе с тех самых пор, как впервые увидел по телику, когда сам ещё был подростком. Я мечтаю о тебе целую вечность и больше не могу нормально подрочить, не думая о том, как твои губы обхватили бы мой член… Мать твою, я так сильно хочу тебя, что это уже похоже на физическую потребность. С каждым предложением, вылетавшим из Итана, брови Нико ползли всё выше и выше. Это было похоже на то, как если бы в ванне выдернули пробку, и вода хлынула бурным потоком. — Значит, я тебе нужен? — уточнил Нико. Итан отчаянно закивал. Нико сделал ещё один шаг к долговязому парню, прижимая его к стене позади. — И ты хочешь меня на самом первобытном уровне? — Я хочу тебя в любом смысле, пожалуйста, — захныкал тот. — К черту всё, — прошептал Нико прямо перед тем, как привстать на цыпочки, притянуть Итана к себе за воротник рубашки и с силой впиться в его губы. На вкус парень был как кровь и сигареты.

На следующее утро

Нико проснулся от запаха блинчиков и яичницы-болтуньи. Едва уловимая, мягкая нотка кофе едва ли ощущалась на этом фоне. Он медленно потер глаза, пытаясь разобраться во всех нахлынувших на него ощущениях. Сначала этот самый аромат, затем прикосновение хлопковых простыней под ним и мягкий пушистый плед, наброшенный на ноги. Он почувствовал, как тепло солнечного света коснулось его лица, согревая кожу. Над собой он увидел однотонный потолок, потрескавшийся в нескольких углах, и одинокую лампочку, свисающую на кабеле — его единственный источник света, когда темнеет. — О, доброе утро! Как спалось? Блинчики будут готовы с минуты на минуту. Тебе кофе или чай? У меня ещё есть апельсиновый сок, но я почти уверен, что он уже испортился, а мне совсем не хочется тебя отравить, — рассмеялся парень. Точно, Итан. Нико был в лондонской квартире Итана, лежал на его маленькой двуспальной кровати. Потому что они переспали. Потому что Итан — гей. И Нико тоже. Матерь божья. — А-а-а, — зацокал Итан, когда Нико попытался подняться и выбраться из постели. Матрас был настолько продавленным, что чем сильнее Нико боролся, тем глубже в него проваливался. Кровать-предательница! — Лежи, милый. Я принесу тебе завтрак, как только скажешь, чего хочешь. И вот Нико ел блинчики с корицей и сахаром в постели незнакомца, периодически отпивая ромашковый чай. Итан засыпал его вопросами всё утро: «Какое твоё любимое место для отдыха? Оу, правда? А почему именно оно? Тебе стоит поехать туда снова в ближайшее время, полезно делать то, что приносит тебе радость». Он непринуждённо поддерживал разговор, каким-то образом всегда зная, что сказать, чтобы немец продолжал делиться своими историями. На кухне царил полный беспорядок, но Итан, казалось, этого даже не замечал — он смотрел только на Нико. Парень поддакивал, смеялся в самых подходящих моментах и во все глаза наблюдал за тем, как Нико возился со своими блинчиками, эмоционально распинаясь о бутике в Греции, где ему умудрились пожизненно закрыть вход. Всё было настолько легко, что Нико всё утро чувствовал себя лёгким, как пёрышко. А когда они покончили с завтраком, и Итан послушно загрузил всю посуду в посудомойку, они снова растянулись на кровати. Они лениво целовались, пока долговязый парень без умолку осыпал Нико всевозможными комплиментами. Это были приятные слова — не банальные «ты красивый» или «сексуальный», а что-то по-настоящему искреннее, идущее от самого сердца. — Я хочу, чтобы ты всегда так красиво улыбался. — Не думаю, что на свете есть ещё хоть один человек, способный выглядеть настолько чувственно в обычном банном халате, — над этим Нико даже рассмеялся. Казалось, стоило им оказаться в постели, как Итан обрёл уверенность, которую теперь ничто не могло поколебать. Это было хорошо. Всё это было чертовски хорошо. — Я пропустил свой рейс, — пробормотал Нико сквозь поцелуй. Парень понимающе промычал в ответ. — С тебя компенсация за билет. Итан рассмеялся, уткнувшись в кожу Нико: — Прости, у меня нет таких денег. Но взамен я могу предложить тебе эту кровать, — и он спустился поцелуями ниже по бледной шее. — Думаешь, я стал бы жить в этой дешёвке? — Ой, прости, я и забыл, что ты у нас настолько богат, что можешь купить нам обоим по новому дому, — хмыкнул он. Нико заёрзал под его прикосновениями, пока Итан бережно изучал его правый сосок губами, будто пытаясь навечно запечатлеть в памяти каждый квадратный сантиметр его кожи. — Мы не съезжаемся. — Как скажешь, детка, — промычал Итан. — Мы не в отношениях. — Само собой, я ведь даже на свидание тебя не приглашал, — Итан слегка прикусил его. Нико издал тихий, высокий стон: — Мы переспали только потому, что это было удобно. Ты гей, я гей. Никто не должен об этом знать. Итан оторвался от его груди и посмотрел Нико прямо в глаза: — Ты серьёзно думаешь, что я позволил бы вот этому… — он для пущего эффекта сжал оба соска Нико, — выскользнуть из моих рук ради сомнительного шанса выдать твой секрет публике? На дворе 2022 год. Мне плевать на то, что ты знаменитость, чемпион мира или кто там ещё. Я переспал с тобой, потому что был очарован твоей ухмылкой с первой секунды, как увидел её, потому что влюбился в твои глаза. И всё. Если бы я хотел разрушить твою жизнь, я бы уже давно это сделал. Нико ошарашенно замолчал. — Ты только что сказал, что влюблён в меня? Итан прикусил губу, и она снова закровоточила. Нико подался вверх, слизывая капли крови прямо с губ британца. Они с глухим стуком снова повалились на матрас. — А я тебя не люблю, — выдохнул Нико прямо в их поцелуй. Итан перевёл дыхание: — Конечно, нет. Ты ведь меня даже не знашь. Нико прогнулся в пояснице, приподнимаясь над матрасом и прижимаясь к Итану: — Я никогда тебя не полюблю, я просто не смогу. И быть с тобой я тоже не смогу. Мы не будем ходить на свидания, и никто никогда не должен узнать о том, что между нами было. Но, возможно, я буду звонить тебе в три часа ночи и просить тебя быть со мной так безумно, чтобы этот твой чёртов дешёвый каркас кровати не выдержал. Итан ответил на это глубоким поцелуем, явно пытаясь заставить его замолчать. Но Нико изо всех сил постарался договорить последние слова: — Тебе придётся этим довольствоваться. Пообещай мне это, иначе мы прекращаем прямо сейчас. В глазах Итана блеснуло нечто такое, чего Нико никогда раньше в них не видел: — Я приму всё, что бы ты мне ни дал, детка. Нико прерывисто вздохнул: — Ладно, теперь сделай так, чтобы у меня появился реальный повод заменить этот твой скрипучий каркас.

Август

Скажем так, последние несколько дней выдались для Нико… весьма авантюрными. Он переписывался с Итаном почти каждые два дня. В этих сообщениях никогда не было ничего серьёзного, ничего такого, что имело бы реальное значение. Просто Нико было скучно и хотелось близости, ладно? А секстинг отлично ему подходил, так почему бы и нет? Наконец-то у него появился парень, с которым можно было развлечься и не переживать, что тот побежит в прессу. Что само по себе иронично, ведь чисто технически Итан и был прессой. Впрочем, если бы в новости каким-то образом просочилось, что Нико Росберг крутит роман с Итаном Уорнером со Sky Sports, оба мигом вылетели бы с работы. И Итан явно не стал бы так рисковать: похоже, он действительно любил свою работу — пусть даже только из-за возможности пересекаться с Нико. Последний до сих пор не до конца понимал всю эту историю с одержимостью своей персоной, но ему было как-то плевать. Итан подходил ему, и только это имело значение. Поэтому, когда Итан написал ему, что взял пару выходных, Нико тут же забронировал ему билет на самолёт до Монако. Вот так Итан и оказался на зрительском месте, аплодируя и громко свистя, пока Нико дефилировал по длинному обеденному столу в туфлях на каблуках, которые до этого не мог показать никому, кроме Амандины. В тон к экстравагантной обуви на нём было свободное летнее платье с разрезом на бедре, обнажающим гладко выбритые ноги. Разумеется, образ дополняли идеально подходящие по стилю огромные солнцезащитные очки и пляжная шляпа. — Это в стиле «пляжная штучка, чей папик только что прикупил новый домик у моря, и теперь она должна показать, как сильно она ему благодарна», — Итан расплылся в улыбке до ушей, сидя на стуле у самого края стола и получая искреннее удовольствие от устроенного для него показа. Это был уже третий наряд. Нико фыркнул, издав совсем не женственный смешок. — Вот только «папик» здесь я. Так что, технически, я кошу под пляжную штучку, но дом купил себе сам, — он приспустил очки на переносицу, чтобы подмигнуть Итану поверх оправы, после чего дошёл до другого конца стола и осторожно спустился на пол. Внезапный стук в дверь заставил обоих вздрогнуть. Итан с вопросительным видом повернулся к своему любовнику: — Ты кого-то ждёшь? Нико покачал головой: — Нет, и еду я тоже не заказывал, я думал, мы позже сходим в мой любимый ресторан, — затем, вспомнив, во что он одет, Нико начал паниковать. — Эй, эй, — Итан перехватил того за плечи. — Успокойся. Иди в гардеробную, переоденься во что-нибудь… попроще. А я разберусь с дверью, ладно? Если там что-то важное, скажу, что ты в ванной или типа того. Мы со всем справимся, окей? — он поцеловал Нико в лоб, после чего аккуратно подтолкнул его в сторону спальни. Нико послушно ушёл. — Привет, — поздоровался Итан с широкоплечим мужчиной, стоявшим по ту сторону двери. Глаза незнакомца округлились, но от чего именно — от недоверия, ужаса, шока или замешательства — Итан разобрать не мог. Затем пришелец окинул долговязую фигуру британца оценивающим взглядом с ног до головы. — Ты ещё кто такой? Дело в том, что на Итане не было ничего, кроме тех самых провокационных шорт, которые Нико бросил ему пару часов назад; прямо на ягодицах белыми стразами была выложена надпись «enemy of the state». Ах да, и ещё розовое боа из перьев, которое Нико накинул ему на шею во время примерки своего второго наряда, состоявшего из розовых ковбойских сапог и самого вызывающего… Боже, нужно остановиться, иначе физическая реакция выдаст его прямо перед этим парнем. — По-моему, это моя реплика? — Итан улыбнулся мужчине, приподняв бровь. — Ты здесь не живёшь, — констатировал незнакомец. — Верно, — кивнул Итан. — Но и ты тоже, так что мне просто интересно, чего ты здесь хочешь? В смысле, без всяких там «я набью тебе лицо». Просто: чего тебе надо, приятель? Незнакомец моргнул. Он снова окинул взглядом его тело, боа и шорты, а затем прошептал в полном изумлении: — Обалдеть… Нико спит с тобой. Вот это застало Итана врасплох. Неужели это было настолько очевидно? Ну, если не считать боа и эти шорты… Подождите, неужели от него всё еще пахнет близостью? Быть не может, он же ходил в душ после всего. Хотя они повторили это и там… но вода ведь должна была всё смыть. Правильно? — Понятия не имею, о чём ты говоришь, — ответил он, радуясь тому, как уверенно прозвучал его голос. — Парень, на тебе… Да неважно. Мне нужно поговорить с Нико. Позови его, пожалуйста. — Я вообще понятия не имею, кто ты такой, приятель, — Итан скрестил руки на груди. Его соски начали подмерзать: по коридору гулял сквозняк. Возможно, где-то было открыто окно. Мужчина приподнял бровь: — Я Льюис Хэмильтон. А теперь пропусти меня, иначе я пропишу тебе в челюсть. Итан так и застыл на месте — зажатый между Льюисом Хэмильтоном перед ним и Нико Росбергом где-то позади, — и в его голове наконец-то всё встало на свои места. — Матерь божья, ты реально Льюис Хэмильтон! Чувак, я тебя даже не узнал, в жизни ты гораздо ниже! И типа… твои волосы собраны в пучок, я тебя никогда таким не видел. Льюис фыркнул: — Это ты просто чертовски высокий. Итан сделал шаг в сторону, но всё же выставил руку, упершись Льюису в грудь, чтобы не дать ему войти. — Погоди секунду… Вы же с Нико не ладите! Что тебе вообще от него нужно здесь, в его квартире? Льюис сбросил его руку со своей груди: — Не смей, блять, меня трогать, чувак. — Извини, но пока Нико сам не скажет, что хочет тебя видеть, я тебя внутрь не пущу, — Итан покачал головой. — Клянусь, я сейчас… — Что здесь происходит? — оба разом повернули головы на звук голоса Нико, эхом донёсшегося до них из-за спины Итана. Он уже успел переодеться в банный халат — один из тех дорогущих халатов, которые и выглядят как облако, и на ощупь точно такие же, — а на его голове красовалось высоко намотанное полотенце. Надо отдать ему должное, выглядел он и правда так, словно только что вышел из душа. Его голова высунулась из дверного проёма прямо за спиной Итана — казалось, он оценивал обстановку перед тем, как сделать следующий шаг. Но стоило его взгляду упасть на Льюиса, как Нико готов был на месте сквозь землю провалиться. — О, привет, де… босс. Я открыл дверь, когда закончил с… уборкой. Ну, помнишь, я же должен был помыть окна, да? И тут этот парень, Льюис Хэмильтон — представляешь? — постучал в дверь, ну я и открыл. Вот так мы здесь и оказались, — Итан с трудом сглотнул скопившуюся слюну. Его ложь выглядела, мягко говоря, неубедительно, учитывая, что сам он был одет буквально как шлюха, а Нико стоял в банном халате. Боже, и зачем только они выбрали эту нелепую байку про ванную и уборку? Это было просто ужасно. Нико настороженно окинул Льюиса взглядом с ног до головы, скрестив руки на груди: — Кто умер? Льюис так и перекосился: — Никто не умер. С чего вообще кто-то должен умереть? — С того, что ты никогда не приходишь просто так. И единственный раз, когда ты заявился, был тогда, когда ты испугался, что умер я. Так кто умер на этот раз? — огрызнулся Нико. Льюис уставился на него — зрачки расширены, брови приподняты, рот слегка приоткрыт; он словно не верил собственным ушам. — Да я просто… — его взгляд снова переместился на Итана. — Да впусти ты меня уже, ради всего святого! Мы можем поговорить наедине, Нико, пожалуйста? Итан посмотрел на него, готовый сделать всё, что тот скажет. Со вздохом Нико кивнул ему, давая знак отойти в сторону. И Итан подчинился. — Ну и по какому ты делу? У меня не так много времени. — Ага, потому что ты дико занят тем, что трахаешь этого долговязого твинка, — фыркнул Льюис. Все трое уселись за обеденный стол: Льюис и Нико друг напротив друга, а Итан расположился с краю. — Я его не трахаю! — взвизгнул Нико. — О, прошу прощения, значит, это он трахает тебя, — Льюис скрестил руки на груди. — Да никто никого не трахает! — заорал Нико, краснея как болид Феррари, пока Итан просто молча сидел рядом. Льюис усмехнулся: — Ну да, и эта ложь не стала бы ни на грамм убедительнее, даже будь на нём нормальные, блять, штаны. Послушай, Нико, я пришёл сюда не для того, чтобы… — он скользнул взглядом по Итану. — Он может уйти? — У него вообще-то имя есть, — Нико откинулся на спинку своего стула. Самый старший из них всплеснул руками: — Вообще-то он не представился! И, если честно, мне плевать, как зовут твоего партнёра по перепихону. Он может просто свалить, чтобы мы могли поговорить? — Да я вообще без понятия, о чём ты хочешь поговорить! Насколько я понимаю, нам обсуждать нечего, — отрезал Нико, проигнорировав выпад про партнёра по перепихону. — Я видел твоё интервью с Тото. Тишина. — Итан, не мог бы ты оставить нас наедине на пару минут? Итан неохотно отодвинул стул и поднялся. Какое-то мгновение его фигура нависала над Нико, словно он сомневался в своем следующем шаге. Но затем он всё же наклонился к его уху, сложившись почти вдвое, чтобы дотянуться. — Если он доставит тебе проблемы, просто позови меня. Я знаю достаточно о том, как ломать челюсти, чтобы лишить его возможности водить машину на ближайшие месяцы, если ты этого захочешь. Его губы едва ощутимо коснулись мочки уха Нико, а затем исчезли вместе с теплом его тела где-то за пределами видимости немца. — С каких это пор ты?.. — Льюис проводил взглядом Итана, который ушёл в спальню Нико. — С каких это пор ты трахаешься с парнями? С каких пор вы с ним вместе? С каких пор ты переступил через себя и подпускаешь людей так близко? Вариантов того, что именно имел в виду Льюис, было слишком много. — Так что насчёт интервью? — Нико откашлялся. — Что с ним? Глаза цвета виски заглянули глубоко в его душу, читая его как открытую книгу. Льюис оставил свой прежний вопрос и решил ответить: — Ты выглядел нормально. Нико усмехнулся: — Очень надеюсь, что это так. — Да нет же, Господи, Нико, я не об этом. Я имею в виду, ты выглядел так, будто тебя это вообще не задевает. Они просто уставились друг на друга: Нико взглядом подначивал Льюиса продолжить, а Льюис пытался подобрать правильные слова. — Но я-то тебя знаю. Я видел, как дрожали кончики твоих пальцев, когда ты пытался перетасовать карточки в руках, чтобы найти нужную. Я видел, что в твоих глазах не было ничего, кроме притаённой обиды на Тото, и… Господи, Нико, эта фраза про «оставаться порядочным человеком»? Ты ведь мог сделать это хоть немного менее очевидным, а? Он сделал вдох и на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями. — Другие могли и не заметить, — продолжил он. — Но я заметил. И уверяю тебя, Тото тоже это понял. Ты думаешь, он творил всё это и ничего не помнит? Нико, он заставлял нас быть лучшими версиями себя, чтобы мы превзошли все ожидания, потому что знал — мы способны на это. Он знал, что мы оба можем стать чемпионами мира. — Ага, и я уверен, что ему обязательно нужно было растоптать моё ментальное здоровье, чтобы я добился успеха. Было бы неплохо, умей он говорить «отличная работа», но, похоже, таких слов просто нет в его лексиконе! — Немец прикусил язык, чтобы не наговорить лишнего. — Ты думаешь, ты единственный, кто страдал? Каково, по-твоему, было мне, когда мой лучший друг вонзил мне нож в спину ради проклятой победы?! — Я вонзил тебе нож в… Ты стал чемпионом мира, это то единственное, о чём мы всегда мечтали! Ты воплотил нашу общую мечту в реальность, а я стоял рядом с тобой как последний идиот, улыбался и прыгал как маленький ребёнок, потому что был безумно рад за тебя! Я никогда, никогда не думал о том, чтобы отнять это у тебя. Но это был 2008 год. А когда ты сделал это снова в 2014-м, всё изменилось! Внезапно ты перестал быть моим другом, мы не могли говорить о гонке без того, чтобы один из нас не вцепился другому в глотку. Тото, блять… Нико тяжело вдохнул, пытаясь заглотить как можно больше воздуха и одновременно сдерживая подступающие слёзы. — Тото стравил нас друг с другом. Он никогда не думал о нас как о напарниках по команде, как о друзьях, которые гоняют на одинаковых машинах. Он сделал всё, чтобы мы боролись и на трассе, и вне её, чтобы эти битвы становились всё более ожесточёнными, и мы подгоняли друг друга ради новых побед. Чем выше ставки, тем лучше награда, или вроде того, я хрен знает… Но что я знаю точно, так это то, что всё вышло из-под контроля. Он не смог совладать с хаосом, который сам же и выпустил на волю, и теперь посмотри на нас! Он указал рукой сначала на себя, а затем на сидящего напротив британца. — Мы разрушены. Льюис усмехнулся. Он не мог смотреть Нико в глаза. — Не сваливай это на Тото. Ты сам начал этот бред, Нико! Ты — жадный мелкий паршивец, который понял, что никогда не будет достаточно хорош, и поэтому взял то, что тебе не принадлежало, чтобы хоть как-то компенсировать нехватку мастерства! Но даже это тебе не помогло, верно? Я всё равно выиграл. Потому что я… …лучше тебя! С твоим чёртовым стилем вождения ты никогда ничего не добьёшься! Не пойми меня неправильно, но мы все прекрасно знаем, почему ты здесь, и это уж точно не из-за твоего пилотажа. — Только попробуй, чёрт возьми, это сказать, — прошипел Нико. — Что сказать? Что я… — Не смей! — закричал Нико во всю глотку, настолько громко, что стекла в окнах задрожали. Одинокая слеза скатилась по его лицу, задержалась на подбородке и, став слишком тяжёлой, разбилась о деревянную поверхность стола. За ней тут же последовала другая, и внезапно слёзы хлынули потоком — Нико абсолютно ничего не мог сделать, чтобы остановить их. — О, началось. Малыш Нико снова плачет, потому что всё идёт не по его указке. Ты просто нытик, чувак, всегда им был. Стоит чему-то пойти не в твою пользу, как ты начинаешь скулить и надеяться, что кто-то обратит на тебя внимание. Ты взрослый мужик, веди себя соответственно. Только посмей сейчас зареветь, Нико. Я тебе устрою повод для слёз, если увижу хоть одну слезинку! Не плачь, милый, это делает тебя таким уродливым. Мне не нужен уродливый ребёнок, ладно? Это что, слёзы? Фу, почему ты ревёшь как девчонка? А, нет, я понял: ты и есть девчонка! Только такой капризный ребёнок, как ты, может сейчас реветь. — О, ну прости меня, — прохрипел Нико сквозь слёзы, смахивая их и больно щипая себя за бедро, чтобы заставить их остановиться. — За то, что у меня есть эмоции. В отличие от кое-кого в этой комнате, я вообще-то умею быть ранимым. Извини, но не все могут быть бесчувственными роботами. — Роботами? Ты сам-то себя слышишь? Не я выбросил всё, что между нами было, из-за какой-то грёбаной гонки! Нико, ошеломлённый этим заявлением, почувствовал, как слёзы начали отступать. — Что за хрень? Да, именно ты! Ты… — Ты сам это начал! — закричал Льюис. — Ты сам это начал, когда использовал эти чёртовы нелегальные режимы двигателя; ты заставил команду выдать тебе это проклятое досье с данными о моей телеметрии! — Это был мой отец! Это он купил эти данные… — Нико скривился. — Я не хотел этого! Но чего ты от меня ожидал, когда отец давил на меня, а? Ты же знаешь, я никогда не мог ему отказать. Тото был не против поделиться данными, сказал, что главное — чтобы это улучшило мои результаты… — он тряхнул головой, словно пытаясь прогнать это воспоминание. Небесно-голубые глаза яростно столкнулись с тёмными, цвета виски. Нико чувствовал затяжное послевкусие вины на языке. Оно было со вкусом «Джек Дэниэлс». — Было ли то, что я сделал, неправильным? Да. Я не ищу себе оправданий, но я называю тебе причину моих идиотских поступков. Ты сам знаешь, какой у меня отец. И вообще, если тебя это так задело, ты мог бы оказаться выше этого, как ты всегда любишь говорить, и не устраивать точно такую же херню на следующей же гонке! — Нико зажестикулировал перед собой, будто трасса была прямо здесь, и он до сих пор видел то разочарование в собственных глазах, когда осознал, что Льюис творил с ним во время заезда. Льюис опасно усмехнулся. — Я лишь сделал то, что ты уже сделал до меня. Это расплата. Это справедливо. — Мы могли бы всю ночь обсуждать, что справедливо, а что нет, но я не… …хочу с тобой ссориться. Пожалуйста, Льюис, дай мне объяснить! Пожалуйста, просто выслушай меня! Чёрт… Я же пытаюсь, ясно? Я делаю всё, что в моих силах, но ты просто не хочешь меня слушать! Я не лгу тебе, зачем мне это? Я хочу быть твоим другом, но ты мне просто не позволяешь! — Кстати, раз уж мы заговорили об этом, знаешь, что ещё было ни хрена не справедливо? То, как ты испоганил мне победу в Монако. Это была тупая херня. Руки Льюиса сжались и разжались вокруг собственных бицепсов. Если бы перед ним стоял стакан, он, скорее всего, уже разбил бы его. Нико лишь уставился на него в ответ с отвисшей челюстью и широко раскрытыми глазами. — Ты ведь это несерьёзно, — произнёс он. — Ещё как серьёзно. — Ты до сих пор… это было восемь лет назад! Льюис, я разбился, я, чёрт возьми, разбился! За этим нет никакого заговора, никакого плана, ничего, кроме того, что я отпилотировал как полное дерьмо. Вот и всё. Он хотел запустить руку в волосы, потянуть за пряди, чтобы заставить свои мысли перестать нестись с такой бешеной скоростью. Но вместо этого наткнулся на полотенце, плотно намотанное на голову. Разозлившись, Нико сорвал его и швырнул куда-то в сторону. Об этом он позаботится позже. — Но ты видишь, в чём тут проблема, Льюис? Тот факт, что ты всё ещё держишься за это, что ты… ты стал таким грёбаным параноиком! Ты постоянно думал, что я собираюсь подставить тебя под удар, и поэтому вместо этого сам подставил меня! Я разбился во время квалификации, а ты публично объявил, что мы больше не друзья! БАХ! Кулак Льюиса с силой опустился на стол. — Потому что ты строил заговоры против меня! Ты купил мои грёбаные телеметрические данные, чтобы получить преимущество! — Это был мой ОТЕЦ! — закричал Нико так громко, что его голос сорвался, а голосовые связки засаднило от хрипа. — Ну да, — усмехнулся Льюис. — И ты, в конце концов, ничем не лучше него. Спустя столько лет ты всё ещё не можешь постоять за себя перед ним. Папочка до сих пор крепко держит тебя за узду. Нико вытер уголки глаз. Почему, чёрт возьми, слёзы должны так сильно обжигать? — Я прекратил с ним общаться, — Нико опустил руки, глядя себе на колени. — Вообще-то уже довольно давно, после свадьбы. Он рассеянно потирал ладонью левое бедро. Бесчисленные порезы горели от его прикосновений — словно они слышали его слова и требовали, чтобы он держался стойко. Покажи ему! Заставь его пожалеть о своих словах! Докажи ему, что ты заплатил за свои ошибки! Он чувствовал эти шрамы сквозь ткань своего халата; они зудели. — Я вообще не уверен, жив ли он ещё, — немец издал грустный, тихий смешок. Льюис прикусил внутреннюю сторону щеки. — Я хотел поговорить с тобой, — пробормотал он. — По-моему, мы именно этим сейчас и занимались, — Нико вонзил ногти в бёдра. — Я не знал, что тебе нравятся парни. — Льюис… — Нет, — он покачал головой. — Всё нормально. Ты же знаешь, я поддерживаю ЛГБТКИА+, но я удивлён, что ты мне никогда об этом не говорил. Он вздохнул. — Просто… ты ведь сбежал с девчонкой. Нико закатил глаза. — У нас у всех были девушки. — Да, но ты женился. — Не приплетай сюда развод, — прорычал Нико. Льюис подался вперёд на своём стуле. — О, а я думаю, что приплету. Он встал и быстро сократил расстояние между ними, обойдя торцевую часть стола. Когда Нико тоже попытался подняться — не желая, чтобы над ним возвышался тот, кто был ниже ростом, — Льюис толкнул его обратно в кресло, свирепо глядя сверху вниз своими глазами цвета виски. — Ты изменил своей жене. Ты не был верен ей, точно так же, как не был верен мне. Похоже, преданность — это то, на что ты в принципе не способен, — выплюнул он. — Я не изменял ей! — слова со свистом вырвались из его горла, мучительно, словно последние капли из мокрой тряпки, которую пытаются выжать насухо. На долю секунды Нико показалось, что в этих глазах цвета виски промелькнуло что-то мягкое, янтарное — облегчение. — Тогда скажи это ей, — беззвучно произнёс Льюис, после чего развернулся так стремительно, что Нико едва успел уследить за его движением. Он поспешил за Льюисом, который уже направлялся к входной двери. — И ты прав. Британец замер, его рука застыла на дверной ручке. — Ты лучший гонщик. Льюис не смел произнести ни слова, боясь, что проснётся от этого сна, стоит ему только пошевелиться. Нико перестал дышать. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Слова не обязательно было произносить вслух, чтобы они были услышаны. Льюис открыл дверь и ушёл.

***

— Пожалуйста, ты не можешь тоже меня бросить! — Нико подбежал к двери, раскинув руки и ноги как можно шире, чтобы перекрыть Итану любой выход. — Я не бросаю тебя, Нико, — выдохнул тот. Он поставил свой рюкзак на пол. — А теперь, пожалуйста, отойди с дороги. Я и так уже прилично опаздываю из-за того, что ты спрятал мой телефон. Нико затряс головой. — Нет! Пожалуйста, Итан, умоляю, я сделаю всё что угодно! Скажи, чего ты хочешь, я всё куплю, или… или, может, тебе что-то нужно от меня? Я готов на всё, лишь бы ты… — Господи! Ты вообще себя слышишь? — Итан всплеснул руками, отворачиваясь, чтобы не смотреть на слёзы, наворачивающиеся на глаза немца. — Была одна вещь, которую я хотел, Нико. И я говорил тебе об этом. Но ты не можешь мне её дать, и это нормально! Я понимаю, в смысле… я же видел тебя. Я видел, как ты смотрел на Льюиса, и даже несмотря на то, что вы продолжали ссориться и орать друг на друга, я знаю, что ты не можешь его забыть. Теперь-то я это понимаю. Итан преодолел короткое расстояние до дверного проёма спальни Нико, в котором тот стоял. — Я люблю тебя. Слёзы в глазах Нико наконец прорвали плотину, хлынув тёплыми каплями. Он открыл рот, чтобы ответить, но не смог выдавить ни слова. Грустная, почти меланхоличная улыбка медленно расплылась на губах Итана. — Я знаю, малыш. Я знаю. Он привлёк того в мягкие объятия, прижимая к теплу своего тела: одна его рука легла на спину, выписывая успокаивающие круги, а вторая — на голову, нежно поглаживая большим пальцем густые волосы Нико. — Вот почему я не могу так с тобой поступать, малыш. Ты заслуживаешь быть по-настоящему счастливым. Нико всхлипывал, один короткий плач сменялся другим, и его слёзы насквозь пропитывали серую хлопковую футболку Итана. При этом он изо всех сил сжимал её ткань в кулаках за его спиной. Скоро она совсем изомнётся, и все в аэропорту поймут, что в его объятиях кто-то рыдал. — И я знаю, что ты никогда не будешь доволен мной. Знаю, что не смогу сравниться с ним в твоих глазах — что бы ты мне ни говорил, ты всегда будешь думать о нём, — Итан запечатлел поцелуй на его макушке. Нико ещё сильнее уткнулся лицом в грудь, цепляясь за него всё крепче. Он не мог это отпустить, не мог потерять эту единственную хорошую вещь в своей жизни, ведь это было правильно, это было здорово, пожалуйста… Кто-нибудь, пожалуйста, помогите мне. Но его мольба осталась неуслышанной: небо было пустым, а Бог был мёртв. Ничего хорошего никогда не случалось с теми, кто об этом умолял. — Шшш, — успокаивал его Итан. — Я всё ещё буду любить тебя, детка, но издалека. И ты справишься. Ты будешь в порядке без меня, я тебе не нужен. Нико завыл в ткань его футболки, глуша в ней свои рыдания. — Выплесни это, детка, всё будет хорошо, — британец прижался своим лбом к лбу Нико; оба стояли с закрытыми глазами. Нико — потому что не хотел сталкиваться с этой реальностью. Итан — потому что хотел насладиться этим последним моментом, держа своего малыша на руках. — Я всё равно буду время от времени вспоминать о тебе с нежностью, — прошептал он.

Кто знает?

Нико уже и забыл, насколько отвратителен звук рвоты. От унитаза перед его лицом несло «Джек Дэниэлс» и чем-то ядовитым. Нико попытался откашлять застрявшую в горле слюну, и его снова вывернуло сухим спазмом в пустоту керамической чаши. Голова шла кругом, он больше не мог нормально видеть — всё вокруг него вращалось, а свет был слишком ярким. Где был потолок? Он падал?

Кому не плевать?

Мягкий ковёр под ним был липким от чего-то, что Нико не помнил, когда успел пролить. Он повернул голову и наткнулся взглядом на бутылку «Джек Дэниэлс» — пустую. Блять. Он застонал. Голова пошла кругом, когда он попытался подняться; ноги были как желе, он не чувствовал своих стоп. На журнальном столике стояла ещё одна бутылка. Точно, он ведь в гостиной. Почему папа так странно двигается? Что это значит — «выпил лишнего»? Лишнего чего? Мой отец не алкаш! Ему просто нравится время от времени выпить стаканчик хорошего виски. Не ходи туда, милый, твой отец… Милый, иди поцелуй мамочку, хорошо? Дыши, Нико, дыши. Он делает ещё один большой глоток из бутылки на журнальном столике, в которой ещё что-то оставалось, а затем, покачиваясь, плетётся в ванную. Чуть не споткнувшись о коврик перед душевой кабиной, он замечает ещё одну пустую бутылку, валяющуюся на холодном белом кафеле рядом с унитазом. Открыв самый нижний ящик шкафчика в ванной, он достал канцелярский нож: синий пластиковый корпус и острое лезвие на конце. Длинное, резкое, заострённое — как клык зверя, которого не хотелось будить. Но то, что зверь спит, ещё не значило, что он исчез. Дрожащими пальцами Нико снял с лезвия маленький пластиковый защитный колпачок. Желудок скрутило, бедро обожгло — словно они знали, что грядёт, и пытались напомнить ему, почему это плохая идея. Положив нож на столешницу раковины, он стянул брюки, которые липли к коже непонятно в чём, и сел на закрытую крышку унитаза. Он снова потянулся за ножом, чуть было не смахнув его на пол. Взглянув на своё левое бедро, он увидел бесконечные шрамы, покрывавшие кожу: одни были выпуклыми, другие врезались в плоть; одни — совсем тонкие, другие — толще его мизинца. Одни белые, другие фиолетовые, третьи — багрово-красного цвета. Но все они были старыми, затянувшимися. Нико рассеянно принялся их считать, но быстро бросил это занятие, осознав, насколько сложным было это переплетение линий: они набегали друг на друга и пересекались. Нико затошнило. Он понимал: если его и вырвет, то опять одной слюной — его желудок был пуст. Вдох. Выдох. Нико приставил лезвие к коже — оно было холодным. Он почувствовал сопротивление и натяжение под его напором. Он представлял себе каждое мгновение того, что должно было последовать за этим давлением: как прорвётся кожа, как проступят капли крови, постепенно превращаясь в поток, который окрасит его бедро и который потом придётся долго смывать с пальцев с мылом, прежде чем спрятать повреждённое место под слоем марли и одежды. Следующие несколько дней ему будет трудно нормально ходить, садиться и вставать, подниматься или спускаться по лестнице. Переворачиваться во сне будет больно, а надевание брюк превратится в непосильную задачу. Даже лёгкое, как пёрышко, прикосновение шёлка к марле будет прошивать его нервы болью, похожей на разряды тока. Но со временем они заживут. Со временем боль станет слабее, пока не утихнет полностью, и Нико будет вспоминать об этих ранах только тогда, когда раздевается: каждое утро, каждую ночь, каждый раз, когда он принимает душ, ходит в туалет или примеряет шорты короче обычных — чтобы тут же быстро их снять, потому что из-под них видны края шрамов. Он будет чувствовать их всякий раз, когда его рука поднимется слишком высоко по бедру; сквозь любую ткань они прощупывались достаточно отчетливо, чтобы он мог мысленно составить их карту прямо поверх брюк. Он будет чувствовать, как они зудят, когда портится погода, когда он думает о них или когда чувствует себя так, как сейчас. Они снова будут болеть, как раскалённый прут, выжигающий клеймо на его теле, всякий раз, когда он будет говорить: «Я в порядке». Было иронично, что они словно слышали его и пытались заставить выдать правду. И тогда Нико снова придётся сесть в своей ванной с канцелярским ножом в руке — тем самым, который был у него с самого первого раза. Прошло уже несколько лет, но Нико хорошо очищал лезвие, заботился о нём так же, как и о своих шрамах. Он всегда дезинфицировал раны, бинтовал их и мазал кремом, чтобы они меньше прилипали к бумажным полотенцам, которыми он промакивал излишки крови. Но сколько бы лет ни прошло — он всё ещё сидит здесь, как жалкий неудачник, собираясь полоснуть себя в очередной раз, хотя и знает, что этого никогда не будет достаточно. Он всегда будет возвращаться за добавкой. Где-то слабо, вдали, он слышал шум океана в ушах. Его взгляд скользнул вверх по руке, державшей нож, и остановился на бледной коже внутренней стороны предплечья. Открытая, голая — чистый холст. Нико никогда особо не любил красный цвет, но что ж, в глазах Льюиса его кровь всегда была достаточно голубой. Видишь, я знал, что ты не сможешь. Мне следовало самому убить тебя, когда была возможность. Милый, ты будешь выглядеть отвратительно, если весь испачкаешься в крови. Я всегда буду любить тебя. С чего ты взял, что мне не плевать? — Пожалуйста, — этот кроткий, тихий шёпот едва ли смог нарушить тяжёлую тишину в комнате. Почему ты сегодня так болен, милый? Ты не видел мои снотворные? У меня почему-то пропала целая пачка… Что это такое? О, тебе нужно быть поаккуратнее с соседскими кошками, если они продолжают так скверно тебя царапать. Милый, тебе всего четыре года, перестань говорить, что ты больше не хочешь жить. Что значит «меня никто не любит»? Мы хотели тебя, милый, иначе тебя бы здесь не было, верно? — Пожалуйста, пусть в этот раз всё сработает. Боль ослепляет — та самая острая, горячая вспышка, которая всегда бывает в первую секунду, уступая место последующему жгучему порезу. С жутким, макабрическим очарованием Нико наблюдает, как расходится его плоть, сильно прикусив нижнюю губу, чтобы рука не дрожала. Он вонзает лезвие всё глубже и глубже, пока ему не кажется, что оно ушло под кожу почти целиком. Ему чудится, что он слышит треск, с которым нож продвигается дальше по руке. Кровь уже бежит вниз, от этого щекотно. От смеси этих ощущений у Нико ещё сильнее кружится голова. В комнате воняет «Джек Дэниэлс» и кровью. Кафель расписан крупными каплями красного. Кап. Кап. Кап. Ровный ритм. Он чувствует металлический привкус на языке — его и алкоголя. У вины неприятный вкус, но он отлично подходит к облику человека-разочарования, сочетается с запахом смерти, который он носит на себе как парфюм. Депрессия подбирает дикий гардероб, а апатия паршиво справляется с ролью зеркала — всё одно и то же. Нико надавливает на руку по краям раны. Она горит огнём. Кровь хлещет с новой силой — красная река, только что прорвавшая плотину. Этого ли он хотел? Достаточно ли глубок порез? Он тянется через всю внутреннюю сторону предплечья. Столько ли крови должно вытекать? Или должно быть больше? Может, стоит погуглить? Пожалуй, прыгнуть ласточкой с крыши было бы идеей получше. Сколько времени это займёт? Должен ли он уже почувствовать усталость? Боже, как хочется пить. Нико оглядывается в поисках ещё одной бутылки «Джека», но единственная бутылка в ванной пуста. Он сердито смотрит на кран, словно тот был виноват в том, что по его трубам не течёт виски. Кап. Кап. Кап. Рука ужасно горит. Нико не хочет на неё смотреть. Если он посмотрит, всё станет реальным. Кап. Кап. Кап. Виски ничего не исправляет. Голова кружится ещё сильнее. Надо поесть. Поешь чего-нибудь, тебе нужно поесть, иди поешь. Не так много, милый, посмотри на мамину тарелку. Видишь, сколько у меня? Этого достаточно. Нет, ты не голоден, это тебе только кажется, ты уже наелся. Ты получишь поесть только тогда, когда пробежишь этот круг с нормальным временем! Это же издевательство какое-то! Ой, нет, спасибо, я не буду мороженое. Да я просто… эм… не особо люблю его вкус. Нико выворачивает всем виски, что он успел выпить с тех пор, как вернулся в гостиную. Ковёр испорчен. По всей квартире виднеются красные пятна; он не понимает, откуда они берутся, но они словно преследуют его. Он стоит в собственной рвоте — водянистой жиже, отливающей золотистыми оттенками. Рука болит просто невыносимо. Он чувствует слёзы ещё до того, как осознает, что снова плачет. Он и правда всего лишь бесполезный плакса. Нико стоит посреди лужи, пропахший чем-то мёртвым, с засыхающей на руке кровью, которая, однако, продолжает течь. Глаза жжёт — то ли от слёз, то ли от недосыпа. Но он устал. Ему просто хочется снова стать чистым, приятно пахнуть, свернуться калачиком на мягких простынях и уснуть. Ему хочется уснуть и больше никогда не просыпаться. Боже, он ведь так и не сказал Вивиан правду! Он же не может умереть и оставить её в неведении, верно? Нет. Нет, она заслуживает знать правду. Она заслуживает знать, что он любил её. Где, блять, его телефон? На него словно резко накатила волна адреналина. Он принялся лихорадочно обыскивать комнату за комнатой в поисках маленького гаджета. Телефон обнаружился на кухне, прямо рядом с очередной бутылкой «Джек Дэниэлс». Её номер был в самом низу списка контактов. Всё ещё сохранён, хотя с этого нового телефона он ей ни разу не звонил и не писал. Кап. Кап. Кап. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь гудками в трубке Нико. Пожалуйста, ответь. Ну же, пожалуйста, возьми трубку. Который вообще час? Она вообще спит? — Алло? О Боже. — Алло, кто это? — её голос был заспанным и тяжёлым, на самом кончике языка угадывался акцент. Из его груди вырвался надрывный всхлип. Сука, только не плакать сейчас! — Вивиан? Пожалуйста, не вешай трубку, это я, Нико, просто… — Нико? Какого хера… Зачем ты звонишь… — Пожалуйста, не злись. Я знаю, ты не хочешь меня слышать, но я просто не могу… — из его груди вырвался очередной всхлип. — Я не могу сейчас быть один. Чего Нико не знал, так это того, что в его голосе отчётливо сквозил алкоголь. Вивиан прекрасно слышала, как сильно он пьян. — Нико, — её голос прозвучал сурово, от сонливости не осталось и следа. — Ты в новой квартире? — он жил здесь уже три года. — Оставайся там, я еду. Она повесила трубку. Конечно, Вивиан знала о его проблемах с алкоголем. Она знала, что он не пил со дня их свадьбы, но не догадывалась, что не так давно он всё просрал. Не надо было ей звонить. Чёрт, какой же он идиот. Что это — потеря крови или алкоголь? О нет, его рука! Ей нельзя это видеть! Нико должен был позвонить Амандин. Но та лишь снова посмотрела бы на него как на сплошное разочарование. Сейчас он бы не вынес этого взгляда. Ему хотелось добиться успеха в жизни, ну хоть один-единственный раз. Да! Чемпион мира! Потрясающе! Нико, ты чемпион мира! Боже, дай мне вздохнуть. Тебе следовало набрать больше очков. Победу с таким минимальным отрывом не стоит особо праздновать. Просто дай мне вздохнуть. В следующий раз… Нико рухнул на холодную, жёсткую плитку в ванной. Он не проснётся, даже когда зазвонит дверной звонок. Но это не было сном: силы от этого не восстановятся, и никаких снов он не увидит. Не очнётся он и тогда, когда дверь поспешно распахнёт слегка запаникованная Вивиан, за спиной которой будет растерянно стоять консьерж, выдавший ей ключи, с полицией на быстром наборе. Он так устал. В следующий раз он пришёл в себя, когда какой-то парень в маске похлопал его по щеке. Выглядел он довольно забавно, но Нико мог различать только цвета — остальные очертания и детали сливались в сплошную кашу из форм и красок. Незнакомец что-то кричал ему, но голос звучал так далеко, а слова казались такими чужими, что в голове у Нико всё перепуталось. Его глаза снова закрылись. Первый раз, когда он проснулся и действительно это осознал, Нико уже лежал на больничной койке где-то в Монте-Карло. Ослепительный свет лился из окна рядом, пока он пытался сообразить, где находится. — Виви? — сумел прохрипеть он, заметив женщину, которая сидела в кресле у его кровати, положив голову на край матраса возле его ног. Она подскочила быстрее, чем успела бы ударить молния. — Нико! О боже мой… — она двигалась так стремительно, что Нико не успевал следить за ней, когда она прижала его к себе. Нико обнял её в ответ изо всех сил, на какие был способен. — Я думала, мы тебя потеряли… — она плакала, шмыгая носом ему в плечо. — Я… когда я увидела тебя на… — она поперхнулась словами. Отстранившись, она посмотрела ему прямо в глаза, нахмурив брови. — Больше, блять, никогда так не делай. Не смей. Затем она поцеловала его в макушку, её губы были тёплыми. — Ты позвонил мне, — прошептала она, уткнувшись в его волосы. Нико кивнул: — Прости. — Не надо, — снова отчитала она его. — Я сейчас позову врача. Он проверит, действительно ли с тобой всё в порядке. Физически. А потом я позвоню твоему психотерапевту, скажу, что она уволена и проделала просто хренову тучу дерьмовой работы. Я найду тебе нового, а ты расскажешь мне… — она глубоко вздохнула. — Расскажешь мне всё.

***

Когда пришёл врач — его звали месье Андре, — он провёл осмотр, спросил Нико, как тот себя чувствует и нужно ли ему что-нибудь. Всё это время Нико избегал смотреть на свою руку. Но он отчётливо чувствовал швы. Месье Андре спросил, есть ли кому присмотреть за ним первое время, уверен ли он, что не повторит подобное в ближайшем будущем, или, возможно, он тоже считает, что ему стоит на какое-то время лечь в психиатрическую клинику. Просто чтобы взять ситуацию под контроль. Но Нико даже не успел открыть рот, чтобы ответить. — Теперь он в надёжных руках, — сказала Вивиан. — Простите, а кем именно вы ему приходитесь? Сестра или… — Жена, — Вивиан скрестила руки на груди, но довольно быстро поняла свою ошибку и тихо уточнила: — Бывшая жена. Месье Андре приподнял бровь, но Вивиан заставила его замолчать одним взглядом: — Он был моим мужем два года, мы были вместе половину нашей жизни, я знаю его. Очевидно, всё ещё недостаточно хорошо, но в этот раз я буду рядом и не сбегу в панике, когда станет тяжело, — говоря это, она смотрела на Нико. Я люблю тебя. Ему не нужно было слышать эти слова вслух, чтобы понять, что они только что были произнесены.

***

— Я никогда тебе не изменял, — они остались в палате одни. Нико чувствовал, что наконец-то должен сказать это — на случай, если у него больше не будет возможности, как прошлой ночью. Это ведь было только вчера, верно? Или он пробыл в отключке дольше? Вивиан взяла его ладонь в свою. — Мне следовало догадаться, — пробормотала она. Когда она посмотрела на него, её глаза были словно из расплавленного стекла. — Но почему? Почему… всё это? Нико, я… — она сглотнула подступивший к горлу ком. — Ты для меня весь мир, понимаешь? Всегда им был. ЯлюблютебяЯлюблютебяЯлюблютебя — Но ты был таким отстранённым, а потом я увидела тебя с той женщиной и… — она застонала, в отчаянии закусив губу. Её взгляд опустился на белое одеяло, укрывавшее нижнюю половину тела Нико. — Я ведь знала, ладно? Ты бы никогда… ты… Я думала, что знаю тебя! Я думала, что люблю тебя! Я думала, это хоть что-то для тебя значит! Но, похоже, я просто очередной этап в твоём плане бесконечного саморазрушения. Продолжай уничтожать всё хорошее в своей жизни, Нико, и ты останешься ни с чем, только с пеплом в руках. Смотри, как горит твоё чёртово королевство, мне плевать. Мне больше плевать. Его ладонь так легко коснулась её щеки, идеально встав на место — совсем как во все те прошлые разы. Они знали друг друга так долго, что всегда могли читать друг друга без слов. — Мне нужно было тебе всё рассказать. Ты издеваешься надо мной?! Мой сын — не грёбаный педик, слышишь?! Пожалуйста, милый, послушай отца. Он желает тебе только добра. Что скажут люди, если узнают? Никогда больше не говори ничего подобного, хорошо, милый? Никому. Это ради твоего же блага. И вообще, я знаю одну очень милую девушку, она тебе понравится. — О том, что ты не хотел на мне жениться? — фыркнула Вивиан. — Ээ, да, представь себе, — её тон был дразнящим, но Нико видел отразившуюся в её глазах боль. — Нет… ну, то есть да, и это тоже. Но я имею в виду — почему я не хотел… Почему нет, Нико? Ты теперь на пенсии, мы женаты, твои родители ждут внуков, мои родители ждут внуков. Я хочу детей! Это чушь, и ты сам это знаешь! Мы богаты, у нас есть всё, чтобы сделать их жизнь максимально счастливой! Если кто и должен заводить детей, так это мы! Если бы ты действительно любил меня, ты бы тоже их хотел. Но, похоже, я для тебя уже недостаточно хороша. Точно так же, как тебе мало было гонок, мало было побед. Скажи мне, Нико, когда тебе вообще бывает достаточно? Когда ты наконец будешь удовлетворён? Мне что, убить себя, чтобы ты стал счастлив? Этого тебе хватит?! Он тяжело вздохнул, взял руки Вивиан в свои и убедился, что она смотрит прямо ему в глаза — так, чтобы она могла видеть застилавшую их искренность. — Женщина, с которой ты меня видела? Это моя близкая подруга. Ее зовут Амандин, и нет, мы никогда не спали. Почему ты больше не прикасаешься ко мне, Нико? Мне приходится буквально заставлять тебя просто взять меня за руку. Почему ты не ложишься со мной в постель? Ты не храпишь, идиот, мне не хватает тебя рядом. Малыш, пожалуйста, нам нужно снова спать вместе, иначе мы так и будем жить как соседи, а не как пара. Так вот в чём причина? Я слишком молода для тебя?! Тебе нравятся старые и сморщенные бабы?! Я всё переживала, что стала для тебя некрасивой, а правда в том, что тебе нужна женщина, чьё либидо уже превратилось в труху? О, прошу прощения, ну конечно, ей, наверное, всё ещё приходится силой тащить тебя в постель, чтобы ты к ней прикоснулся. Да она же тебе в матери годится, Господи Иисусе! Что за фрейдистское дерьмо сломало твой мозг?! — На самом деле, Амандин помогла мне понять… кое-что о себе. Я гей. И это оказалось так просто. Эти два слова слетели с его языка без малейшего труда. Если бы только Нико произнёс их несколько лет назад, если бы только он смог признаться в этом самому себе намного раньше. Всё сразу встало на свои места. Глаза Вивиан округлились от внезапного осознания — словно она почувствовала, как последний, недостающий элемент мозаики наконец встал на своё место. — О боже мой. Она попыталась сделать вдох, но у неё перехватило дыхание от этой шокирующей правды: — Господи, Нико, ты… о боже, а я… — Нет, — Нико покачал головой. — Ты ни в чём не виновата. Ты переживала за наш брак, пока я пытался это игнорировать. Но из этого, очевидно, ничего не вышло, — он горько усмехнулся. — Но это не твоя вина. Я солгал об измене, потому что, когда ты завела об этом речь, я увидел в этом выход для себя, понимаешь? Я не хотел причинять тебе боль и не знал, как выбраться из могилы, которую сам же себе и вырыл. Поэтому, когда ты, по сути, сама протянула мне решение, я просто не мог им не воспользоваться. Он посмотрел направо, туда, где сквозь жалюзи яркими лучами пробивался солнечный свет. — Конечно, я знаю, что это тоже ранило тебя. Но я думал, что так ты сможешь поступить по собственному усмотрению. Это дало тебе возможность контролировать ситуацию, потому что… — он принялся водить левой ладонью вверх-вниз по бедру. — Потому что я трус. Я не умею сам принимать такие важные решения. Мне слишком страшно… Вивиан, всё ещё державшая его правую руку, снова взяла его левую ладонь в свои и прижала к своей щеке — точно так же, как он сделал несколько минут назад. — Эй, — прошептала она. — Ты самый храбрый мужчина из всех, кого я знаю, хочешь знать почему? — на её губах появилась слабая улыбка. Только сейчас Нико заметил, что они потрескались. — Потому что ты выбирал борьбу там, где другие уже давно бы сдались, — она повернула голову и поцеловала внутреннюю сторону его ладони. — Но я ведь сдался, — он мысленно ощутил швы на руке. Она фыркнула: — Ага, и знаешь что? Ты всё ещё здесь. — Потому что я никчёмный трус, который не способен даже покончить с собой. Её пальцы сжались крепче. — Нет, — её глаза встретились с его глазами, взгляд был нежным. — Потому что твоё сердце не смогло отказаться от твоей души, — одинокая, случайная слеза скатилась по её лицу и разбилась о колено Нико. — Потому что в глубине души, какая бы ни была ситуация, с каким бы вызовом тебе ни пришлось столкнуться, ты — борец, Нико. Ты всегда им был, — она рассмеялась, и её зубы показались ему чуть более жёлтыми, чем он помнил. — Хочешь ты того или нет, ты будешь бороться за победу, всегда и навечно. Просто пообещай мне, что в этот раз ты немного сбавишь скорость. Ты всё ещё можешь бороться, даже если время от времени будешь останавливаться, чтобы посмотреть на цветы у обочины, малыш. ЯлюблютебяЯлюблютебяЯлюблютебя — Ты можешь двигаться не спеша и всё равно оказаться на высоте. Так что, пожалуйста, борись с жизнью в разумном темпе на этот раз, ладно? — она поцеловала кончики его пальцев.

***

— И я любил тебя, — Нико смотрел, как она поднимает голову. Она уже лежала рядом с ним на больничной койке, уткнувшись головой ему в грудь, обхватив одной рукой его торс, а другую убрав куда-то себе за спину. Её ноги переплелись с его ногами, а туфли были аккуратно составлены возле кресла, на котором она сидела до этого. Он продолжал одной рукой гладить длинные светлые пряди, спадавшие с её головы. Его вторая рука надёжно покоилась поверх её руки на его теле. — Просто не так, как ты хотела, — продолжил он. — Не так, как ты заслуживала. Её глаза снова наполнились слезами. Он ненавидел себя за то, что заставлял её плакать, заставлял её переживать, заставлял проходить через всё это. Рука болела. Почему он просто не мог быть, блять, нормальным? Пожалуйста, Боже, просто сделай меня счастливым, я сделаю всё что угодно! — Твоя любовь — это лучшее, что когда-либо случалось со мной, Нико. Ты — лучшее, что есть в моей жизни, — она нежно поцеловала его в грудь. — Я теперь завела кошку, всё ещё живу в той квартире. Раньше я не могла спать, но купила новую кровать, так что теперь получше, — она снова опустила голову ему на грудь. — Она бы тебе понравилась. Я слишком её балую, ну да ладно, — она рассмеялась. Нико почувствовал, как этот смех вибрацией отдался в её теле, слегка встряхнув его. — А ещё я помогаю в детском саду. Это для детишек из бедных семей, которые живут в Монако, прямо за чертой Монте-Карло. Мне это помогло, когда мне самой было так паршиво, что я не знала, куда себя деть. Я посмотрела на этих детей, послушала их истории и подумала: «Какого хрена я вообще жалуюсь?» Некоторые из них пережили такое, во что трудно поверить, — она прикусила нижнюю губу, подцепила зубами кусочек сухой кожицы и содрала его. — Там есть один мальчик, Тео. Ему, кажется, сейчас лет десять. Он мне очень напоминает тебя. У вас одинаковые глаза. — Вивиан замолчала на несколько минут. — Отец бил его сколько он себя помнит. Мальчик не понимает значения слов «я люблю тебя», поэтому сам никогда их не говорит и теряется, когда их говорят другие. Он расстраивается, очень часто, потому что не может постичь саму суть любви, но так отчаянно хочет её понять. Его мать сидит на кокаине… или сидела, никто не знает, жива ли она вообще, мы не можем её найти. Тео её не помнит. Он часто называет меня «мама». Мне приходится говорить ему, что я не его мама. Но иногда я этого не делаю. Нико водит большим пальцем кругами по её макушке — точно так же, как когда-то делал Итан. Он надеется, что это успокоит Вивиан так же, как успокаивало его самого. — Я думала о том, чтобы усыновить его, — наконец произносит она. — Но с этим, оказывается, куча сложностей. Правительство, бюрократия и всё такое — они всё усложняют. И особенно из-за того, что я одинокая женщина и у меня нет гражданства Монако, они говорят, что мои шансы очень малы. Нико хочет сказать ей, что всё будет хорошо, но он не уверен. Он больше не хочет ей лгать. — Я знаю, что однажды он всё поймет. Однажды он скажет «я люблю тебя» и вложит в это всю душу.

Два дня после того, как Нико выписали из больницы

Вивиан оставалась с ним всё время. В оба раза — точнее, вообще всегда: пока он лежал в больнице, она ни на шаг от него не отходила, вообще ни ради чего. Она отвезла его домой — к нему домой — и с тех пор тоже никуда не уходила. Они спят в одной постели, но под разными одеялами. Они обнимаются, но лишь ради утешения, совсем как в детстве, когда Нико боялся засыпать, потому что не хотел, чтобы ему снова приснился кошмар. Между ними была любовь. Единственная любовь, которую Нико вообще был способен дать. Это было совсем не то, что он обещал у алтаря. И никогда уже не будет тем же. Но, возможно, это и не нужно — возможно, этого могло быть достаточно. Вивиан готовила для него. Квартира была уже убрана, когда они вернулись два дня назад. Ковра в гостиной больше не было. Впрочем, Нико по нему не скучал. Вместо этого он показал Вивиан свой гардероб — тот самый, который всегда был заперт, когда они жили вместе. Тот самый, в который ей никогда не позволялось даже заглянуть. — О боже мой, — благоговейно прошептала она. Он покраснел, но всё же с гордостью принялся показывать свою коллекцию. — Этот жемчуг просто невероятен! — воскликнула она, указывая на ожерелье. Он протянул его ей. Цену он вспомнить не мог. — Забирай, — сказал он. Глаза Вивиан округлились. Она снова посмотрела на жемчуг в своих руках, приложила его к шее, разглядывая своё отражение в зеркале. — Ты должен сам его носить, — заключила она, потянулась к нему и развернула спиной, чтобы застегнуть замок у него на шее. — Он тебе идёт, — ухмыльнулась она, когда теперь они оба принялись разглядывать его отражение. — Я не могу… — Очень даже можешь. Если кто-то начнёт гнать на тебя из-за этого, отправляй их ко мне, — из них двоих боксировать умел именно Нико. Вивиан же не смогла бы даже замахнуться достаточно быстро, чтобы хоть по кому-то попасть. ЯлюблютебяЯлюблютебяЯлюблютебя Он нежно улыбнулся. Эмоции едва не просачивались сквозь зубы. Внезапный стук во входную дверь заставил их обоих обернуться. — Ты заказывала еду? — Нет. Но ты не мог бы открыть? — она наклонила голову, а затем указала на гардероб. — А я пока приберусь здесь. — Ладно. — Привет, — глаза цвета виски, налитые тягучим мёдом от солнца. Вкус «Джека Дэниэлса», протухший, словно скисшее молоко на языке, пробил себе путь вверх к задней стенке горла. Кровь в руке запульсировала, ударяя в кожу, швы затрещали так, будто готовы были лопнуть, а левое бедро неистово зачесалось. Нико швырнул дверь, закрывая её прямо перед его носом. — Нико, подожди, пожалуйста… — он просунул ногу между дверной рамой и дверью, не давая ей захлопнуться. — Пожалуйста, уйди, Льюис, — ты и так достаточно разрушил мою жизнь. — Дай мне шанс, Нико, пожалуйста. Я знаю, что прошу о многом. Но, пожалуйста, дай мне шанс, — взмолился Льюис. Как будто Нико не давал ему шансов до этого. Как будто это не был уже какой-то тысячный раз… — Ты что, думаешь, можешь вот так просто войти в мою жизнь? После стольких лет? Льюис, прошло слишком много времени, а уж с тех пор, как мы нормально ладили — и того больше! Ты не можешь просто поселиться прямо надо мной и ждать, что всё внезапно наладится! Особенно после всей той херни, которую ты наговорил вслед! — то, что ему не приходилось видеть его лицо благодаря разделявшей их двери, помогало словам легче слетать с губ. Всё из-за этих глаз — этих опасных глаз. — Я знаю! Я знаю, Нико, ладно? До моей тупой башки это наконец дошло, когда мы… — он оборвал сам себя. — В прошлый раз. Я понял, что у нас ничего хорошего не выйдет, мы не сможем быть вместе. Нико потёр ладонью бедро, но зуд никак не проходил. — По крайней мере, без нормального разговора сначала. Нико презрительно фыркнул. О, неужели он не пытался раньше? Сколько раз, только за последние недели, он пытался просто поговорить с Льюисом Хэмильтоном? Но эти двое никогда не могли долго находиться в одной комнате — всё обязательно перерастало в конфликт. Кто-то один всегда говорил то, что задевало другого. И в последнее время Льюис задевал его слишком часто. Швы горели огнём. — Впусти его, пожалуйста, Нико, — голос Вивиан из-за спины ощутился как удар ножом в спину. Прибавь темп, Нико, Льюис впереди. Ну, тебе ведь всё равно это место в болиде не нужно, верно? Быстрее, блять! Этим нельзя гордиться, ты остановишься только тогда, когда я скажу! Ты можешь надеть это, милый, я знаю, что ты сделал это сам, но ты будешь выглядеть уродливо. Ты хочешь выглядеть уродливо? — Предательница! — он отпустил дверь и повернулся к Вивиан, стоявшей позади него. — Ты его пригласила? — Я позвонила ему, пока врачи тебя оперировали, — объяснила она так спокойно, словно это не разбивало ему сердце, словно это не разбивало сердце ей самой. — Он хотел примчаться в больницу немедленно, но я знала, что для тебя это будет слишком. Можешь искренне гордиться моими навыками убеждения — я еле отговорила его, — она подмигнула ему, оставаясь верной себе и пытаясь разрядить тяжёлую обстановку. — Но ещё я пообещала Льюису, что вы двое сможете поговорить, — она прошла мимо Нико и пошире распахнула дверь. Когда Льюис вошёл — со смущённым видом, уткнувшись взглядом в пол, — она снова повернулась к Нико. — Я буду внизу, в лобби. Можешь набрать меня, и я сразу поднимусь. Ну, если только ты не хочешь, чтобы я осталась, но, думаю, вам двоим не помешает поговорить наедине. Мне незачем всё это слушать, — она взяла Нико за руку. — Я прямо внизу, Нико. Как только увижу, что Льюис уходит, тут же вернусь, ладно? — она подарила ему свою самую обнадеживающую улыбку и вышла, закрыв за собой дверь с тихим щелчком. — Она потрясающая женщина, — сказал Льюис. — Лучшая, — прошептал Нико. По крайней мере, в одном они сходились. — Ну давай, говори что хотел, выкладывай всё. А я просто постою здесь и помолчу. Давай покончим с этим, — Нико скрестил руки на груди. — Разговор вообще-то должен строиться не так, — попытался возразить Льюис. — Ну, мне этот разговор в любом случае не нужен. За всю нашу жизнь мы уже наговорились вдоволь. И что, это хоть раз сработало? — вопрос не требовал ответа, иначе они бы сейчас здесь не стояли. — Я не знал, что ты гей. Нико запнулся. Язык завязался узлом, пока он судорожно пытался подобрать хоть какие-то слова. Но они словно забились куда-то глубоко, откуда он никак не мог их достать. — Кажется, я и в прошлый раз это говорил, но… для меня это просто в новинку, понимаешь? Теперь я смотрю на всё это совершенно другими глазами. На всё, что между нами было. Я правда думал, что ты бы рассказал мне такое, когда мы были моложе, — Льюис знал, что всегда открыто поддерживал самых разных людей, и был уверен: Нико понимал, что он никогда и ни за что не стал бы осуждать его за ориентацию. Но, очевидно, Нико никогда не доверял ему настолько. Не в этом вопросе. — Ты знаешь моего отца, — ему не нужно было ничего добавлять. Не нужно было, потому что Льюис действительно знал его отца. Видел достаточно, слышал достаточно. «Но я же не твой отец», — хотел сказать Льюис. «Я не такой, как он, я бы тебя поддержал». Но он промолчал. — Жаль, что ты мне не рассказал, — произносит он вместо этого. Нико презрительно фыркает: — Зачем? Что бы это изменило? Всё. — Если бы я знал… Нико, ты ведь в курсе, что я бисексуал, да? Нет. Ни хрена подобного он не знал. И это, должно быть, было крупными буквами написано на его лице, потому что глаза Льюиса округлились до комичных размеров. — Погоди… Нико! Да я же вёл себя до хрена очевидно! — Ничего подобного! — Да ладно тебе! Я же говорил тебе, какая классная задница у Себа в гоночном комбинезоне! Или… или каким красавчиком выглядел Марк, когда на его лице не было этого вечного страдания из-за Себа! Это же максимально очевидно! — настаивал он. Нико замахал руками перед собой, не зная, как выразить свои чувства — ни словами, ни жестами: — Это… да все считали, что у Себа отличная задница! Льюис приподнял брови, а всё его лицо выразило полное недоумение: — Нет, Нико. Только геи. Немец сморщился: — Что… нет, это не делает тебя геем. Я могу оценить чью-то фигуру, и это не значит, что я гей. — Но ты и есть гей, — уточнил Льюис. Нико закусил губу. А потом его прорвало: — Ладно, окей, неважно. Я гей, ты би, и что теперь? Льюис открывал и закрывал рот, словно выброшенная на берег рыба. Этот чёртов Нико вообще соображает? Насколько сильные лекарства ему вкололи? Взгляд Льюиса сам собой опустился на белоснежную марлевую повязку, закрывавшую всё левое предплечье Нико. Сердце сжалось от этого зрелища так болезненно, что на секунду ему показалось, будто у него случился инфаркт. — Я хочу, чтобы между нами всё было лучше. Нико презрительно фыркнул, на его лице читалось полное неверие. И что-то ещё — возможно, замешательство или сомнение. — Ты что, серьёзно? Льюис упрямо кивнул: — Да. Мы могли бы… — С какой стати ты решил, что имеешь на это право?! Кем ты себя возомнил, а? Думаешь, семь чемпионских титулов делают тебя каким-то… Суперменом? Что можно годами относиться ко мне как к ничтожеству, а потом заявиться обратно в мою жизнь, когда тебе вдруг вздумается? Только для того… только для того, чтобы сделать меня ещё более несчастным, чтобы снова уничтожить меня и напомнить обо всем, через что я… — Нико судорожно перевёл дыхание. — Думаешь, можно вломиться ко мне домой, и всё внезапно станет хорошо? Да между нами годы ничего хорошего не было! Я забыл тебя! — закричал он, внезапно порадовавшись, что Вивиан сейчас внизу. Ему не хотелось, чтобы она переживала ещё и из-за его сорванного голоса. — Мне было нормально! Мне было так хорошо без тебя! Ты не можешь просто вышибать мою дверь и ждать, что я буду тебе здесь рад! — А так ли это? — Льюис сделал шаг ближе к Нико, который яростно пытался убрать волосы с лица, скрывая то, как он впивался в них пальцами, чтобы хоть как-то успокоить мечущийся разум. Кровь слишком быстро бежала по венам, шрамы зудели, швы жгли кожу; он вонзил ногти в кожу головы. — Ты действительно это перерос? Потому что, мне кажется, если бы это было так, оно бы не задевало тебя до сих пор с такой силой, — его взгляд снова задержался на марлевой повязке, ослепляющей своей белизной. — Что, блять, ты имеешь в виду под словом «это»? — выплюнул Нико, словно оно обжигало ему язык. — Нас, — пояснил Льюис. Нико снова презрительно фыркнул: — Нет никаких «нас», Льюис. И никогда не было, — его руки снова опустились и скрестились на груди. От этого движения жемчуг на шее перекатился. Он так сильно ему шёл. Но Льюис не произнёс о нём ни слова. — Но теперь могли бы быть, — он вздохнул. — Я ушёл. — Что? — два коротких слова, но в них было столько смысла. Нико показалось, что он ослышался. И он не хотел знать, правильно ли расслышал. — Я только что вернулся со подписания бумаг. Как только закончится сезон, я официально завершу карьеру, — объяснил он. — Но твой контракт всё ещё действует… — О, это? Я выкупил свой контракт. Да и к тому же, с Тото удалось договориться после того, как я любезно напомнил ему обо всех годах моей преданности ему и команде. Он понимает, что это лучше, чем если бы я перешёл в другую команду, — Льюис пожал плечами. Как будто это было так просто. Как будто это всё, что нужно было сказать. Тишина. — Я ухожу, Нико. С меня хватит. Со всем этим покончено, — он сделал широкий жест руками, словно пытаясь показать масштаб своих слов. — Я… — из его горла вырвался разочарованный звук — разочарованный из-за того, что он никак не мог подобрать правильные слова. — Я тоже хочу двигаться дальше. Но я не… я не могу сделать это в одиночку. Я не хочу быть один. Я хочу стать лучше, когда ты будешь рядом со мной. Ну и что с того, что я был лучшим гонщиком? Ты был лучшим другом. ЯлюблютебяЯлюблютебяЯлюблютебя Нико почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы, и, прежде чем они успели потечь, с силой вытер их основанием ладони. Он не мог снова разрыдаться. Только не сейчас. Это было всё, что он когда-либо хотел услышать от Льюиса — это было максимально близко к извинению. Наверное, настолько близко, насколько они вообще способны были подойти. Почему же он плакал? — Я был таким дураком, — голос раздался гораздо ближе, чем прежде. Нико поднял глаза и увидел, что Льюис стоит уже прямо перед ним. — Я вёл себя с тобой как ужасный человек. И как ещё более дерьмовый друг. А потом взял и променял всё это на гонки… — он поморщился, словно сама эта мысль вызывала у него отвращение. — Но хуже всего то, что я не мог признать этого, пока мне не позвонила Вивиан. Ты прав, у меня была такая чёртова паранойя, что ты окажешься лучше меня, что ты победишь меня любыми путями, что я сам начал использовать любые методы. Я подставил тебя, Нико. И ведь думал, что поступаю правильно, — он покачал головой, испытывая стыд за собственные поступки. — Я продолжал так думать все эти годы. Но когда позвонила Вивиан… — он глубоко вздохнул, собираясь с духом. — Она снова плакала в трубку. Сказала, что ты… что ты сделал с собой… Рука Нико горела огнём. Ему хотелось сорвать эту марлю и выдрать швы. — Это моя вина. Нико пренебрежительно фыркнул, но не успел вставить ни слова. — Нет, моя. Можешь сколько угодно говорить мне, что это не так, но если бы я был лучшим другом… — если бы я просто был рядом с тобой. В голове у Льюиса всплыл образ шести бледных белых полос. Его едва не вывернуло наизнанку. Он помнил, как они выглядели, когда ещё были воспалённо-красными. Он почувствовал, как к горлу подступает желчь. — Я ведь обещал, что буду рядом, помнишь? Что не позволю этому повториться, — прошептал он. В комнате повисла мёртвая тишина. Нико лишь кивнул. — Я не сдержал это обещание. Шрамы чесались просто невыносимо, пульсировали от приливающей крови, давили на джинсы Нико. — Я не могу потерять тебя, Нико, — его слова тонули в подступающих к глазам слезах. — Я уже потерял тебя однажды, но потерять тебя насовсем я не могу, — на этих словах его голос сорвался, раздавленный их собственным весом. Это его вина, он знает. Нико стал бы спорить, утверждать, что это не так, но подсознательно он уже это признал: «Я забыл тебя, мне было так хреново без тебя». Льюис сделал ещё один вдох, позволяя воздуху наполнить лёгкие, а кислороду — побежать по венам. Медленно он потянулся к руке Нико. Когда их кончики пальцев соприкоснулись, Льюису показалось, что мир замедлил свой ход. Пальцы Нико были гораздо мягче, чем он помнил; он и сам не знал, когда именно они прикасались друг к другу в последний раз — без злобы, без оскорблений. Он взял его руку в свою и сжал её — едва ощутимо, на самой грани чувствительности. Это было по-настоящему. Это происходило прямо сейчас. — Я хочу просыпаться рядом с тобой, — его взгляд проследил за венами на руке Нико, правой, до самого плеча. — Я хочу каждое утро первым делом видеть, как ты наливаешь слишком много молока в свои хлопья, — оттуда его взгляд скользнул по ключице к шее. О боже, зачем ты налил туда столько молока? А почему бы и нет? Если тебе хочется давиться своими сухими хлопьями, то ради бога, воля твоя. А я буду наслаждаться тем, как мягко они проходят, не царапая мне горло. Ты такой идиот, о боже мой. Ха-ха-ха! Кто бы говорил! — Я хочу гулять с тобой и слушать, как ты жалуешься на ос, — затем его взгляд скользнул от шеи выше, к подбородку. Почему здесь так много ос? Это просто немыслимо! В смысле — немыслимо, что в лесу летают насекомые? Да! Мы припёрлись в этот глупый лес, и я думал, что тут будет прохладно, а вместо этого я всё ещё потею, так тут ещё и осы! Ха-ха-ха! Ну ты и идиот. Эй! Прости, прости, я хотел сказать — ты такой замечательный, идеальный… человек. Человек? Ты не смог придумать ничего получше, чем «человек»? — Я хочу ужинать в любом ресторане, который тебе приглянётся, и держать тебя за руку у всех на виду, — поднявшись ещё выше, его взгляд остановился на губах Нико. Ты точно уверен, что нам сюда можно? А? Ну конечно, почему нет? Мой отец знает владельца. Да, но тут всё такое… Богатое? Ага, именно. Да не переживай ты, еда тут правда отличная. Пошли, я отведу тебя за наш постоянный столик. Ты просто обязан попробовать… — Я хочу собирать с тобой сложную мебель, которую ты клялся собрать в одиночку, — скользнув взглядом ещё выше, он остановился на носу Нико. Льюиииис… Боже мой, Нико, сейчас три часа ночи, какого хрена? Я знаю, знаю. Но я купил эту кровать для фургона, и инструкция точно с ошибкой, потому что она просто не складывается. …Ты разбудил меня из-за того, что тебе негде спать, потому что ты купил кровать, но не можешь её собрать? Могу! Я же говорю, инструкция… О господи, просто покажи мне. — Я хочу засыпать, когда ты будешь у меня на руках, — наконец Льюис встретился взглядом с сияющими, небесно-голубыми глазами Нико. Тот смотрел на него в ответ — неуверенно, не то чтобы настороженно, но растерянно и в то же время заинтригованно. — Я хочу крепко тебя обнимать, я хочу целовать тебя, я хочу любить тебя. Я люблю тебя. Глаза Нико округлились, и Льюис в режиме реального времени, совсем близко, увидел, как расширились зрачки немца от этих слов. — Я люблю тебя и скучаю по тебе, — он не замечал слёз, катившихся по его лицу, хотя они оставляли тёплые дорожки на коже. — Простишь ли ты меня за то, что я всё это время был полным придурком, и начнём ли мы всё сначала? Мне жаль. Мне так, так жаль. Пожалуйста, полюби меня снова. Я не могу жить без тебя, теперь я это знаю. Он ждал. Нико вытер глаза, заглушая всхлип ладонью: — Блять, ну ты и идиот. Льюис тихо рассмеялся — этот смех был влажным и живым: — Кажется, это моя реплика. Именно Нико притянул их друг к другу. Их тела наконец сошлись воедино, как и должно было случиться ещё много лет назад. Недостающий элемент мозаики наконец встал на своё место. Его руки были тёплыми, когда он прижал их к спине Льюиса. Британец положил голову на макушку Нико, хотя сам был ниже ростом. Впрочем, ботинки давали ему преимущество. Через несколько недель Нико начнёт жаловаться на них, говоря, как это несправедливо, что Льюис лишает его естественного преимущества в росте. Льюис будет смеяться и называть его за это идиотом, заявляя, что теперь он может безнаказанно плевать Нико на макушку, когда вздумается. Но он перестанет смеяться, когда Нико переобуется в туфли на высоком каблуке и с этого момента начнёт легко возвышаться над британцем. Но у Льюиса не повернётся язык жаловаться: вид длинных ног Нико, подчеркнутых парой сногсшибательных шпилек, определённо стоил того, чтобы снова оказаться ниже ростом. Однако пока они оба просто оставались так: растворившись в объятиях друг друга и впитывая любовь, которую они так долго задолжали сами себе.

Спустя месяцы — пожалуй, достаточные, чтобы сложиться в год, а может, и в два.

— Ты куда? — Льюис потянулся, укутанный в мягкий хлопок, и зажмурился, привыкая к свету. — Я сегодня встречаюсь с Виви. Я знаю кое-кого, у кого есть выходы на суд по семейным делам, центры усыновления и всё такое, — Нико натягивал брюки, сделав лёгкий прыжок в конце, чтобы они плотно сели на бёдрах. — Вивиан хочет кого-то усыновить? — Льюис сел, оперевшись о изголовье кровати, и с лёгкой улыбкой стал наблюдать, как Нико застёгивает молнию на своих сапогах. На каблуках. — Она будет потрясающей матерью, — сказал Нико вместо прямого ответа. — Да, — просто согласился Льюис, улыбаясь так, что показалась щербинка между зубами. — «Дядя Нико» — звучит неплохо, тебе не кажется? Нико хмыкнул, поправляя волосы перед их туалетным столиком: — Помни, если я дядя Нико, то ты — дядя Льюис. Льюис рассмеялся, и этот смех эхом разнёсся по просторной комнате с высоким потолком: — Дядюшки, оба на пенсии. Блин, детка, мы стареем. — Надеюсь на это, — Нико нанёс на губы едва заметный слой блеска и слегка похлопал ими друг о друга, закончив. — Ты хочешь быть старым? — спросил Льюис. — Только старым вместе с тобой, — Нико повернулся лицом к Льюису, сидящему на кровати. — Ну как я выгляжу? Льюис улыбнулся — нежно, ласково, с безграничной любовью в глазах. — Идеально. «Совсем как моё будущее», — подумал он.