Тёплый вересковый рай

Академия Дан-Ши.

Кабинет Тёмных чар, тремя днями позже.

      Кабинет Тёмных чар располагался в подземном ярусе восточного крыла, и это было не случайно. Тёмная магия любила глубину, сырость и отсутствие прямого света. Здесь не было окон только ряды чёрных свечей, которые сами загорались, когда кто-то входил, и гасли, когда последний студент покидал помещение. Пол был выложен базальтовыми плитами, а кафедра вырезана из цельного куска окаменелого дуба, который, по слухам, когда-то рос на месте древнего капища.       Мин Юнги стоял за этой кафедрой и ждал, пока поток рассядется. Сегодня занятие было только для тех, кто уже определился со специализацией. Семеро тёмных колдунов, один друид (почему он выбрал именно Тёмные чары, никто не понимал) и двое пук.       Вот они, сидят на заднем ряду. Тэхён что-то черкает в блокноте (скорее всего, рисует нечто неприличное), а Чимин… Чимин смотрит прямо на Юнги.       И это не тот взгляд, которым студент смотрит на преподавателя. Слишком прямой. Слишком оценивающий. С лёгкой, едва заметной улыбкой в уголках губ, от которой у Юнги начинало покалывать под лопатками. Кат Ши чуял вызов, и древние кошачьи инстинкты, которые он годами учился подавлять, просыпались.       — Сегодня, — начал Юнги, голосом низким и тягучим, как патока, — мы поговорим о природе страха.       Он вышел из-за кафедры, и его мантия зашуршала по базальту. Свечи чуть дрогнули, реагируя на смену настроения хозяина.       — Тёмные чары — это не просто проклятия и порчи. В своей основе это магия, которая работает с тем, что вы прячете. С тем, о чём вы не говорите. С тем, что лежит у вас под сердцем и ждёт часа, чтобы выползти наружу. Самые сильные тёмные заклинания питаются не силой колдуна, а слабостью жертвы. И слабость эта всегда одна и та же. Страх.       Юнги остановился перед столом Чимина, но смотрел поверх голов, в пространство.       — Задание будет простым. Вы разбиваетесь на пары и пытаетесь почувствовать страх партнёра. Не просто угадать, а именно почувствовать магически, интуитивно. А потом назвать его вслух. Это сложнее, чем кажется. Чтобы залезть в чужой страх, нужно на мгновение открыть свой собственный. А это требует либо доверия, либо…       Он перевёл взгляд на Чимина и закончил:       — Либо смелости.       Пак Чимин даже не моргнул.       — Я буду работать с вами, профессор, — сказал он, поднимаясь. — Раз уж смелости мне не занимать.       По рядам пробежал шепоток. Никто не вызывался работать с преподавателями добровольно, особенно с Мин Юнги, чей кошачий прищур обещал мало приятного. Тэхён тихо хмыкнул и уткнулся в блокнот, оставляя друга наедине с его самоубийственной дерзостью.       Юнги помолчал. Его зрачки, вертикальные, жёлтые, чуть расширились, вбирая больше света.       — Что ж, Пак Чимин, — произнёс он почти мурлыкающе, — давай проверим, чего стоит твоя смелость.       Он взмахнул рукой, и остальные студенты отодвинулись к стенам вместе с партами — простая пространственная магия, освоенная им уже на уровне инстинктов. В центре зала остались только двое: профессор и пука.       — Правила просты, — сказал Юнги, обходя Чимина по кругу. — Ты смотришь на меня. Я смотрю на тебя. Кто первый назовёт страх другого — тот выиграл. Проигравший получает дополнительную отработку.       — А если я выиграю?       Юнги остановился.       — Тогда я освобожу тебя от всех отработок на семестр вперёд.       Чимин улыбнулся шире.       — Идёт.       Они замерли друг напротив друга. Свечи задрожали сильнее, тени на стенах начали вытягиваться и искажаться. Чимин приоткрыл губы, и его дыхание стало глубже. Он настраивался на чужую ауру так, как умели только пуки. Их сила была в эмпатии, в способности чувствовать мир кожей. Он искал трещину в броне Юнги. Лазейку. Страх.       Но наткнулся на стену.       Нет, не стену — на зеркало. Юнги отражал его собственное любопытство обратно, смешивая с чем-то тёмным и пряным. Чимин сделал шаг вперёд, сужая поле. Теперь они стояли так близко, что носки их сапог почти соприкасались.       — Вы пахнете мятой, — вдруг сказал Чимин, и его голос прозвучал ниже обычного. — И ещё чем-то… дымным.       — Это не страх, — отозвался Юнги.       — Я знаю. Я просто отметил.       Чимин смотрел ему в глаза, не отрываясь. Он искал, прощупывал. И вдруг — едва заметная дрожь в левом зрачке профессора. Микроскопическое расширение, которое у обычного человека означало бы интерес. Но Юнги был не человек. Он был Кат Ши — существо, которое чуяло чужую душу и могло украсть её, если бы захотело.       — Ты боишься, что я тебе понравлюсь, — прошептал Чимин.       Зал ахнул.       Юнги замер. Его лицо не изменилось: тот же ленивый прищур, та же полуулыбка. Но тени на стенах взбесились, заметались, превращаясь в оскаленных кошек, которые беззвучно шипели на тень Чимина принявшую форму коня с горящими глазами.       — Неплохая попытка, — проговорил Юнги, и его голос стал на тон тише. — Но ты ошибся.       — Тогда поправьте меня.       Юнги подался вперёд, и теперь расстояние между их лицами измерялось миллиметрами. Чимин не отступил.       — Твой страх, — произнёс Юнги, и каждое слово падало, как капли расплавленного воска на голую кожу, — не в том, что тебя не заметят. Ты слишком хорош, чтобы этого бояться. Твой страх в том, что однажды заметят слишком хорошо. Увидят то, что ты прячешь под маской дерзости. Пустоту, которую ты заливаешь хаосом, лишь бы не оставаться с ней наедине.       Чимин перестал дышать. Его улыбка — всегдашний щит — дрогнула.       — Ты боишься, что если кто-то подойдёт слишком близко, — продолжал Юнги почти ласково, — он увидит: ты не такой уж сильный. Ты просто громкий. А внутри так звенит пустота.       Тишина в зале стала абсолютной. Даже свечи перестали потрескивать. Чимин смотрел на Юнги, и в его раскосых глазах что-то происходило. Гнев? Боль? Или, может быть, узнавание — потому что он впервые встретил того, кто не купился на представление.       — Один-ноль в мою пользу, Пак Чимин, — заключил Юнги, отступая. — Отработка у меня сегодня в восемь. Не опаздывай.       Чимин сглотнул, но быстро взял себя в руки. Он склонил голову в издевательском полупоклоне и вернулся на своё место. Тэхён покосился на друга и тихо спросил:       — Что это было?       — Не знаю, — честно ответил Чимин. — Но кажется, меня только что разделали.       Тэхён хмыкнул:       — А мне показалось, тебе понравилось.       Чимин промолчал.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

      В тот же вечер, без четверти восемь, Чимин стоял перед кабинетом Юнги. В одной руке он держал конспект, в другой — банку с мятой, которую стащил из оранжереи.       — Если ты пришёл подкупить меня травой, — раздался голос из-за двери, — то должен знать: на Кат Ши это действует иначе.       Дверь открылась сама. Юнги сидел за столом, без мантии, в одной белой рубашке с закатанными рукавами. Его предплечья покрывали тонкие серебристые шрамы — следы сложных заклинаний, которые оставляют метки даже на магических существах. Он не выглядел как профессор. Он выглядел как тот, кто ждал именно Чимина.       — Заходи. И дверь закрой.       Чимин зашёл. Дверь закрылась с глухим стуком.       — Ты угадал, — произнёс Юнги, когда Чимин сел напротив. — То, что ты сказал на уроке. Про страх, что ты мне понравишься.       Чимин замер, не донеся банку с мятой до стола.       — Это не было угадыванием, — продолжил Юнги, глядя куда-то в сторону. — Это было попаданием. Только направленным не на меня, а на тебя самого.       — Что вы имеете в виду?       Юнги перевёл взгляд на него, и в жёлтых глазах читалось нечто среднее между усталостью и голодом.       — Ты хочешь нравиться. Всем. Всегда. Это часть твоей природы пуки — быть в центре внимания, очаровывать, дурачиться. Но за этим стоит простой страх: а что, если ты не понравишься? Что, если тебя увидят настоящего и отвернутся?       Чимин сжал банку так, что стекло чуть скрипнуло.       — Вы читаете меня как открытую книгу, профессор.       — Я читаю всех, — пожал плечами Юнги. — Это моя работа. Но тебя… тебя читать интереснее.       Он встал и подошёл к окну, единственному в этом кабинете узкому, как бойница. За ним сгущались Ирландские сумерки, окрашивая небо в цвет мокрого асфальта.       — Отработка будет долгой, Пак Чимин, — сказал Юнги, не оборачиваясь. — И я говорю не о сегодняшнем вечере.       Чимин поднялся.       — А о чём?       Юнги обернулся. Его кошачьи глаза в полумраке светились собственным светом.       — О том, что я не отпущу тебя, пока не пойму до конца. А ты сложный. Так что готовься к тому, что мы будем видеться чаще, чем тебе хотелось бы.       Чимин помолчал. Затем медленно, словно пробуя на вкус, улыбнулся. Не так, как делал это постоянно, а искренне.       — Кто сказал, что мне не хотелось бы?       Банка с болотной мятой с тихим стуком опустилась на стол. Юнги посмотрел на банку. На Чимина. И впервые за вечер улыбнулся по-настоящему — не профессорской усмешкой, а чем-то более личным, почти тёплым.       — Тогда начнём, — сказал он. — У меня как раз есть кипяток.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ:* *:･ﾟ✧*:･ﾟ✧

      Чонгук, проходя мимо кабинета Тёмных чар в десятом часу, заметил свет в окне-бойнице. Он замедлил шаг, услышав смех Чимина и низкий, рокочущий голос Юнги. Ему вдруг стало не по себе. Не потому, что он осуждал происходящее (в конце концов, Чимин был совершеннолетним пукой), а потому, что в этом смехе звучало что-то, чего у него самого не было.       Лёгкость.       Он пошёл дальше, в свою комнату, где его ждали пепел и схемы. Но по дороге остановился у двери Тэхена, за которой не горел свет. Пальцы сами потянулись к ручке, но Чонгук отдёрнул руку.       Он не был готов к тому, что его собственная душа, та, которую он так тщательно прятал, может быть прочитана.       Пока нет.