Тёплый вересковый рай

Академия Дан-Ши.

Неделя после зимнего солнцестояния.

      Мин Юнги больше не был пациентом. Он настоял на выписке этим утром, мотивируя это тем, что «валяться без дела хуже любой раны». Целительница, старая друидка с руками, скрюченными артритом, но невероятно мощной магией, долго спорила, но в итоге махнула рукой: Кат Ши восстанавливались быстрее людей, и спорить с ними было бесполезно.       Однако в свою лабораторию Юнги не вернулся. Вместо этого он сидел в собственной комнате в преподавательском крыле. Небольшой, но уютной, обитой тёмным деревом и заставленной книгами. Здесь всё пропахло им: мятой, старыми свитками и тем особым, дымным теплом, которое исходило от его магии.       Чимин сидел напротив на подоконнике, скрестив ноги, и смотрел, как за окном падает снег. За последнюю неделю он почти не покидал Юнги. Всегда был рядом: сначала в лазарете, потом здесь. Никто не задавал вопросов. Возможно, потому что Чонгук и Тэхён были слишком заняты друг другом, а остальные студенты слишком боялись профессора Мина.       — Ты идёшь на поправку, — сказал Чимин, не оборачиваясь. — Я чувствую это через узы. Твоя магия восстанавливается.       — Пятьдесят процентов, — отозвался Юнги. — К весне буду в норме.       — А пока?       — А пока я уязвим. — Он помолчал. — Тебя это не смущает?       Чимин повернулся и посмотрел на него. Юнги сидел на краю кровати, всё ещё бледный, но уже не тот призрак, каким был после битвы. Его пепельные волосы были собраны в небрежный пучок, а ворот рубашки расстёгнут. Шрамы на предплечьях тускло мерцали в свете единственной свечи.       — Смущает? — переспросил Чимин. — Ты отдал почти всю магию, чтобы мы выжили, а спрашиваешь, не смущает ли меня твоя уязвимость?       — Я серьёзно.       — Я тоже. — Чимин спрыгнул с подоконника и подошёл ближе. — Ты спас нас всех. Ты спас меня. Думаешь, меня волнует, сколько у тебя сейчас процентов магии?       Юнги поднял на него взгляд. В жёлтых глазах читалась не привычная ленивая насмешка, а тревога. Глубокая, старая, запрятанная далеко под маской профессорского сарказма.       — Дело не в магии, — сказал он тихо. — Дело во мне. Ты знаешь обо мне не всё, Чимин.       — Так расскажи.       Юнги отвёл взгляд. Его пальцы сжали край кровати — жест, которого Чимин раньше за ним не замечал.       — Ты знаешь легенды о Кат Ши? — спросил он.       — Немного. Волшебные чёрные коты, которые могут красть души. Согласно свиткам и рассказам их боялись.       — Да. — Юнги усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Всё, что говорят о нас, истинная правда. Мы действительно можем забрать чужую душу. Не убить, а именно забрать. Оставить тело пустой оболочкой, а душу унести с собой.       Чимин молчал. Он чувствовал через узы, что Юнги говорит правду, и от этой правды веяло холодом.       — Раньше это было наказанием, — продолжил Юнги. — Кат Ши были стражами. Когда кто-то нарушал законы магического мира, нас призывали, чтобы мы забрали его душу. Мы были палачами, Чимин. Судьями и палачами в одном лице.       — Раньше? — переспросил Чимин.       — Раньше. Те времена прошли. Теперь Кат Ши почти не осталось. Я один из последних. И я поклялся никогда не использовать эту способность. Но она никуда не делась. Она всё ещё здесь. — Он прижал ладонь к груди, туда, где под тканью рубашки тускло светился след от их кровных уз. — И каждый раз, когда я… когда я чувствую что-то сильное, этот голод просыпается.       Чимин медленно опустился на кровать рядом с ним.       — Голод?       — Желание забрать. Не потому что я хочу причинить вред. А потому что такова моя природа. Для Кат Ши обладать кем-то означает забрать его себе. Целиком. Навсегда.       Он поднял глаза, и в них стояло то, что Чимин видел впервые — страх.       — Ты понимаешь, что это значит? — спросил Юнги. — Каждый раз, когда я рядом с тобой, я борюсь с собой. С тем древним инстинктом, который требует: забери его. Сделай своим. Унеси в туман. Я не хочу этого. Я никогда этого не сделаю. Но желание… оно есть.       В комнате повисла тишина. Свеча на столе дрогнула, и тени на стенах качнулись. Чимин смотрел на него долго. Затем протянул руку и коснулся щеки Юнги.       — И что? — спросил он спокойно.       — Что — и что?       — Что с того, что у тебя есть этот инстинкт? У меня тоже есть инстинкты. Я пука, забыл? Я создан для хаоса. Я могу сбить путника с дороги, завести в болото, напугать до полусмерти. Это моя природа. Но я этого не делаю. Потому что выбираю не делать.       — Это другое…       — Нет, не другое. — Чимин придвинулся ближе. — Ты говоришь, что боишься. Но я знаю тебя. Я чувствую тебя через узы. Ты не хочешь забирать мою душу. Ты хочешь другого.       Юнги замер.       — Чего? — его голос прозвучал хрипло.       — Ты хочешь, чтобы я остался. Не как пленник. Не как жертва. А как тот, кто выбрал тебя сам. — Чимин взял его лицо в ладони. — И я выбрал. Я здесь. По собственной воле, и не только из-за связи. Я никуда не уйду.       Юнги закрыл глаза. Выдохнул — долго, прерывисто, словно сбрасывал с плеч тяжесть, которую носил столетиями.       — Ты невыносим, — прошептал он.       — Слышал это от тебя уже раз пять.       — Потому что это правда.       Чимин улыбнулся — той самой дерзкой улыбкой, от которой у Юнги когда-то впервые дрогнул хвост под мантией.       — Тогда поцелуй меня, и я, так и быть, замолчу.       Юнги открыл глаза. Посмотрел на него. И поцеловал.       То, что началось как нежный поцелуй, быстро переросло в нечто более жадное. Юнги целовал его, как изголодавшийся — а он и был изголодавшимся. Неделя в лазарете, неделя прикосновений, ограниченных приличиями, неделя, когда Чимин спал на стуле рядом с его койкой, но не мог лечь рядом… Всё это копилось и теперь прорвалось.       Он опрокинул Чимина на кровать, нависая сверху. Его волосы рассыпались, касаясь лица пуки, и Чимин поймал губами одну прядь, забавляясь.       — Ты ещё слаб, — напомнил Чимин, хотя его собственное дыхание уже сбилось.       — Я достаточно силён для этого, — ответил Юнги, и его голос прозвучал низко, с той самой бархатной хрипотцой, от которой у Чимина всегда подкашивались колени.       Он медленно, смакуя каждое мгновение, стянул с Чимина рубашку. Провёл ладонями по обнажённой груди, задержался на рёбрах, на тонкой талии. Чимин задрожал, но не от холода, а от нетерпения.       — Ты… дразнишься, — выдохнул он.       — Я наслаждаюсь, — поправил Юнги. — Ты красивый, Пак Чимин. Я хотел сказать это с первого дня, но не мог.       — Почему?       — Потому что это было бы неуместно. — Он наклонился и коснулся губами ямочки над ключицей Чимина. — А теперь мне всё равно.       Он медленно, методично целовал его тело, словно изучал заклинание. Каждое прикосновение губ оставляло на коже горящий след, и Чимин выгибался навстречу, впиваясь пальцами в плечи Юнги, комкая ткань его рубашки. Их ауры начали смешиваться — как всегда, когда они были близко. Дымная, тёмная магия Кат Ши и золотая, дикая магия пуки. Они сплетались в узор, который был сложнее, чем у Чонгука и Тэхёна, — более резкий, контрастный, но не менее прекрасный. Свеча на столе погасла, но в комнате стало светлее: их магия мерцала, как северное сияние, только в чёрно-золотых тонах.       Юнги наконец избавился от рубашки, и Чимин увидел то, что раньше видел лишь мельком: шрамы на предплечьях шли выше, к плечам, к лопаткам, сплетаясь в сложный узор, напоминающий руническую вязь. Древние метки. Следы палача.       — Это… — начал Чимин.       — Ритуальные шрамы, — подтвердил Юнги. — Каждый Кат Ши носит их. По числу душ, которые мы забрали.       — Сколько? — шёпотом спросил Чимин.       — Сто пять. Но это было давно. Очень давно.       Чимин протянул руку и осторожно, почти благоговейно провёл по шрамам. Юнги вздрогнул, но не отстранился.       — Они не отталкивают тебя? — спросил он глухо.       — Нет. Они — часть тебя. А я хочу тебя целиком.       Что-то в этих словах сломало последний барьер. Юнги низко, утробно, по-кошачьи зарычал и впился в губы Чимина поцелуем, в котором не осталось ни капли нежности. Только голод. Только страсть. Только то самое желание обладать, которое он так долго подавлял. Чимин ответил тем же. Он обхватил его ногами, переворачивая их, оказываясь сверху, и Юнги хрипло рассмеялся:       — Дерзкий пука.       — Ты ещё не видел, насколько дерзкий.       Они двигались вместе в ритме, который был древним, как магия холмов. Их узы крови пульсировали, усиливая каждое ощущение, каждое движение, каждый стон. Чимин брал и отдавал одновременно, и Юнги позволял ему — позволял вести, позволял быть сильным, позволял видеть себя беззащитным. И где-то в этом танце страсти, когда их ауры переплелись так туго, что стали почти неразличимы, Юнги вдруг осознал: он больше не хочет забирать. Он хочет быть забранным. Он хочет принадлежать.       Эта мысль была настолько чуждой для Кат Ши, что он чуть не рассмеялся в голос. Но смех застрял в горле, превратившись в стон, когда Чимин наклонился и прошептал ему на ухо:       — Я чувствую тебя. Всего. И ты не хочешь украсть мою душу. Ты хочешь отдать свою.       — Да, — выдохнул Юнги, и это признание было самым трудным и самым освобождающим в его жизни. — Да, чёрт возьми. Забирай.       Волна накрыла их одновременно. Магия вспыхнула, как сверхновая, и по комнате прокатился импульс, от которого книги на полках сдвинулись на пару дюймов, а оконное стекло покрылось тонкой сеткой инея.       Потом они лежали в скомканных простынях, и снег за окном всё падал укутывая мир белым. Юнги курил, редкая привычка, которую он позволял себе только в моменты крайнего расслабления, и дым поднимался к потолку, свиваясь в причудливые фигуры.       — Ты сказал, что вы были палачами, — тихо произнёс Чимин, нарушая молчание. — А кем вы стали теперь?       Юнги затянулся, выдохнул.       — Никем. Мы вымираем. Последние из нас прячутся в человеческом мире, притворяясь теми, кем не являются. Я преподаю тёмные чары в академии для волшебных существ. Звучит почти как анекдот.       — Это не анекдот, — возразил Чимин. — Ты учишь других. Ты отдаёшь магию, а не забираешь души. Ты выбрал другой путь.       — Я выбрал одиночество, — поправил Юнги. — Думал, что так безопаснее. Для всех.       — А теперь?       Юнги повернул голову и посмотрел на него. В жёлтых глазах, которые когда-то казались Чимину холодными и чужими, теперь светилось что-то удивительно тёплое. Почти человеческое.       — А теперь у меня есть ты. И это меняет всё.       Чимин улыбнулся и придвинулся ближе, укладывая голову на грудь Юнги. Сердце Кат Ши билось ровно, сильно, и в его ритме слышалось что-то древнее — как сама магия холмов, как ветер.       — Я рад, что меня наказали тогда, — сказал Чимин сонно. — За ту дурацкую карикатуру и не менее глупую шутку. Если бы не это, я бы не пришёл к тебе на отработку.       — А если бы не пришёл, я бы всё равно тебя вызвал, — отозвался Юнги. — За что-нибудь другое.       — Правда?       — Правда. Ты мне нравился с первого дня. Просто я не хотел это признавать.       Чимин тихо рассмеялся.       — Значит, мы оба были пленниками. Ты — своего страха, я — своего одиночества.       — А теперь?       — А теперь мы свободны. — Чимин поднял голову и поцеловал его в уголок губ. — Или, наоборот, связаны навечно. С какой стороны посмотреть.       Юнги потушил сигарету и крепко обнял его, прижимая к себе всем телом.       — С любой стороны, — сказал он тихо, — меня это устраивает.

✧･ﾟ: *✧･ﾟ: * *: ･ﾟ✧*: ･ﾟ✧

      Чонгук на следующее утро зашёл в комнату Юнги, чтобы обсудить что-то по дипломной работе, и застал интересную картину. Профессор Мин, обычно собранный и безупречный, сидел за столом с расстёгнутым воротом, а на его плече, фыркая во сне, спал Чимин. Узы крови между ними мерцали в магическом спектре так ярко, что Чонгук на мгновение зажмурился.       — Доброе утро, — сказал он нейтрально.       — Доброе, — отозвался Юнги так же нейтрально.       — Я зайду позже.       — Зайди.       Чонгук закрыл дверь и прислонился к стене коридора. На его губах играла тень улыбки. Академия определённо менялась. И, кажется, он сам менялся вместе с ней.