Тёплый вересковый рай

Академия Дан-Ши.

Три дня после битвы с Айлен Трехенном.

      Академия приходила в себя. Три дня после самой долгой ночи в году ушли на восстановление сил и бесконечные расспросы декана, который требовал подробных отчётов от каждого участника битвы. Профессор Мин всё ещё лежал в лазарете, хотя уже мог сидеть и даже язвить. Чимин практически поселился у его койки, мотивируя это «заботой о преподавателе», и никого не волновало, что дверь в палату теперь запиралась изнутри.       А Чонгук и Тэхён три дня почти не разговаривали.       Не потому что поссорились. А потому что после того, что случилось в Старой роще, обоим требовалось время. Слишком многое изменилось. Слишком многое было сказано — и ещё больше не сказано, но прочувствовано. Чонгук, привыкший раскладывать всё по полочкам, пытался осмыслить то, что между ними произошло. Тэхён, привыкший жить чувствами, просто ждал.       На третий вечер ожидание закончилось.       В комнате Чонгука горели три свечи — чёрные, бездымные, с тихим магическим пламенем, которое не колебалось от сквозняков. Некромант сидел за столом, но не работал: перед ним лежал раскрытый трактат, который он не перелистывал уже час. Мысли его были далеко в Старой роще, где он впервые позволил себе коснуться руки Тэхёна и не отдёрнуть. Где он впервые поцеловал его — коротко, почти отчаянно, на поле боя.       В дверь постучали. Не требовалось спрашивать, кто это: стук был лёгким, музыкальным, с едва уловимой паузой перед последним ударом.       — Войди.       Тэхён вошёл. Без мантии, в простой тёмно-синей рубашке навыпуск и босиком. Он часто ходил босиком, говоря, что обувь мешает чувствовать магию земли. Его волосы были чуть влажными после вечернего душа, а глаза в полумраке горели тихим янтарным светом.       — Ты избегал меня три дня, — сказал он без упрёка. Просто констатация.       Чонгук отодвинул трактат.       — Я не избегал. Я думал.       — О чём?       — О нас.       Тэхён прошёл в комнату и сел на край кровати, не спрашивая разрешения. Он вообще редко спрашивал разрешения — это было частью его природы.       — И что надумал? — спросил он, и его голос прозвучал мягче, чем обычно.       Чонгук встал. Подошёл ближе, но не сел рядом, а остановился напротив, глядя сверху вниз.       — Я надумал, что устал бояться, — сказал он. — Всю жизнь мне говорили, что некромант должен быть холодным. Что чувства мешают контролю. Что привязанность — это слабость. Я верил в это так долго, что сам стал холодным. А потом появился ты и всё сломал.       — Ты уже говорил это, — заметил Тэхён, но в его голосе была не насмешка, а осторожная надежда.       — Я знаю. Но тогда я только признал, что ты сломал мои стены. А теперь… — Чонгук опустился перед ним на одно колено, так что их лица оказались на одном уровне. — Теперь я хочу, чтобы ты остался внутри.       Тэхён перестал дышать.       — Ты понимаешь, что говоришь? — прошептал он.       — Понимаю. Я редко говорю то, чего не понимаю.       Он протянул руку и коснулся щеки Тэхёна. Его пальцы были холодными, но Тэхён уже привык к этому холоду. Больше того, он смог полюбить его. Потому что за холодом Чонгука всегда пряталось что-то горячее.       — Ты знаешь, кто я, — произнёс Тэхён, и его голос дрогнул. — Я пука. Я старше, чем выгляжу. Я терял всех, кого любил. Если я позволю себе тебя полюбить — а я уже позволил, — то когда-нибудь я потеряю и тебя. Ты смертен. А я буду помнить тебя вечность.       — Я знаю, — ответил Чонгук. — Чимин рассказал мне. И я читал книги.       — И ты всё равно…       — Я всё равно, — перебил его Чонгук. — Я некромант, Тэхён. Я работаю со смертью каждый день. Я знаю её вкус, её запах, её голос. И я знаю, что вечность — это не количество времени. Это качество момента. Я не могу дать себе бессмертие. Но я могу дать тебе себя. Целиком. Без остатка. Если ты этого хочешь.       Тэхён смотрел на него, и в его глазах стояли слёзы — опять, как тогда, когда он рассказывал о своём прошлом. Но теперь это были другие слёзы. Не горя. Облегчения.       — Я хочу, — выдохнул он. — Давно хочу. С первого дня.       Чонгук поднялся, потянув его за собой. Теперь они стояли лицом к лицу, так близко что чувствовали чужое дыхание на себе.       — Тогда иди сюда, — сказал он.       И Тэхён пошёл.       То, что произошло дальше, было не похоже ни на один из ритуалов, которые Чонгук знал. И одновременно это был самый важный ритуал в его жизни.       Он целовал Тэхёна медленно, изучая его губы — более мягкие, чем можно было ожидать от пуки, и чуть солоноватые, как атлантический ветер. Тэхён отвечал сначала робко, что было на него совершенно не похоже, но потом его природная страсть взяла верх, и он вцепился в плечи Чонгука, притягивая его ближе.       — Ты дрожишь, — заметил Чонгук, оторвавшись на мгновение.       — Я нервничаю, — признался Тэхён. — Я не думал, что доживу до этого.       — До чего?       — До того, что ты меня поцелуешь. Не на поле боя. Не в порыве. А вот так.       Чонгук усмехнулся — той редкой усмешкой, которая преображала его лицо и делала почти мальчишеским.       — Тогда готовься. Я планирую целовать тебя много и не на поле боя.       Он провёл ладонями по плечам Тэхёна, спуская рубашку вниз. Ткань соскользнула легко, открывая смуглую кожу с россыпью едва заметных веснушек, которые проявлялись только при свечах, и длинную серебристую линию шрама, оставшуюся после битвы с Трехенном.       — Это ещё не зажило, — сказал Чонгук, касаясь шрама кончиками пальцев.       — Заживёт.       — Я мог защитить тебя лучше.       — Ты защитил меня достаточно. — Тэхён перехватил его руку и поднёс к губам, целуя пальцы. — Ты дал мне свою магию. Ты доверился мне. Для пуки это значит больше, чем любое заклинание.       Чонгук больше не спорил. Он позволил стянуть с себя мантию, затем рубашку, и в полумраке его тело казалось вырезанным из мрамора — бледное, совершенное, покрытое тонкой сеткой шрамов от ритуальных порезов. Тэхён провёл по ним ладонью, и его прикосновение было горячим, как летний полдень на болотах.       — Ты красивый, — сказал он. — Я всегда это знал, но теперь могу сказать вслух.       — Ты тоже, — ответил Чонгук, и это прозвучало так просто и искренне, что у Тэхёна перехватило дыхание.       Они опустились на кровать, и Чонгук оказался сверху. Его волосы рассыпались, касаясь лица Тэхёна, и от них пахло пеплом и чем-то холодным — как от зимнего леса. Тэхён вдохнул этот запах и потянулся за новым поцелуем.       Чонгук спускается ниже, и чужие ноги на спине его совершенно не смущают. Он обводит языком пупок, пальцами гладит ямки над тазовыми косточками. Тэхён, ахая, выгибается, подставляясь губам. Чонгук ловко справляется с застёжками на штанах и мягко выпрямляет ноги Тэхёна, оголяя его полностью.       — Чонгук… — шёпотом срывается с губ, пока маг, не заботясь о целостности, срывает и с себя одежду.       Он снова возвращается к такому вкусному и манящему телу. Целует бёдра, прикусывает косточку и с закрытыми глазами спускается ртом по члену, гладит языком, когда достигает своего лимита. Тэхён неосознанно вплетает пальцы в чёрные волосы, лохматя, но и не думая управлять движениями. От удовольствия он совсем не контролирует свою магию, и та вырывается, кружит вокруг сотнями искорок.       — Хочу чувствовать тебя, — прошептал Тэхён. — Не только кожей.       — Всё, что захочешь, — ответил Чонгук, отрываясь от своего занятия, и его голос был низким, хриплым от напряжения.       — Я хочу смешать нашу магию снова. И тебя хочу, ну же!       Чонгук улыбнулся и навис над Тэхёном. Такой требовательный и в то же время ласково-отзывчивый пука сносил ему последнее здравомыслие. Он закрыл глаза, открывая каналы — те самые, которые всегда держал запертыми, — и позволил их аурам слиться полностью. Это было похоже на удар током, на прыжок в ледяную воду, на взрыв звезды.       Их ауры снова начали смешиваться. Это произошло само собой — без заклинаний, без ритуалов, просто потому, что так работала их связь. Чёрная магия Чонгука и золотая магия Тэхёна струились вокруг них, сплетаясь в тот самый переливчатый узор, который родился ещё на семинаре и усилился в битве с Трехенном. Свечи в комнате затрепетали, тени на стенах затанцевали, а воздух стал плотным и сладким, как перед грозой.       Он двинулся внутрь в первый раз совсем осторожно, приподнял чужие бёдра и, чуть качнувшись, вошёл ещё раз, уже чуть резче, и Тэхён вскрикнул — но не от боли. От полноты ощущений. Их магия пульсировала в унисон, усиливала каждое прикосновение, каждое движение. Чонгук двигался медленно, с той же сосредоточенной точностью, с какой проводил ритуалы, но теперь его контроль служил не смерти — жизни. Наслаждению для Тэхёна.       — Ещё, — выдохнул Тэхён, и его ногти оставили борозды на спине Чонгука. — Пожалуйста, ещё…       Чонгук не ответил словами — он ответил телом. Темп нарастал, но даже в самой дикой точке он не терял контроля — и одновременно отпускал его, потому что с Тэхёном контроль был не нужен. С Тэхёном всё было правильно.       Их магия достигла пика одновременно с ними. Чёрное и золотое вспыхнули, сливаясь в ослепительный белый, и по комнате прокатилась волна пусть и нематериальная, но ощутимая, от которой звякнули склянки на полках и погасли свечи.       В наступившей темноте были слышны только их дыхания — сбивчивые, частые, постепенно выравнивающиеся.       — Вау, — произнёс Тэхён после долгой паузы, и в его голосе звучало искреннее изумление. — Это было… вау.       Чонгук, лежавший рядом и всё ещё пытавшийся восстановить дыхание, фыркнул:       — Серьёзно? «Вау»?       — А какое слово ты бы использовал?       Некромант подумал.       — Я бы сказал «катарсис». Или «трансценденция».       — Заумный ты зануда, — беззлобно усмехнулся Тэхён. — Но я тебя всё равно… — он осёкся.       Чонгук повернул голову.       — Всё равно что?       Тэхён долго молчал. Затем повернулся к нему, и в темноте его глаза светились собственным, не магическим светом абсолютного, незамутнённого счастья.       — Люблю, — сказал он. — Я тебя люблю. Я хотел сказать это раньше, но думал, что ты не готов.       Чонгук смотрел на него. Три слова повисли в воздухе — те самые, которые он никогда не ожидал услышать в свой адрес и уж тем более никогда не думал, что сможет произнести сам.       — Я не знаю, как это делается, — признался он. — Любовь. Я никогда… меня не учили.       — Этому не учат, — Тэхён улыбнулся. — Это просто делают. Или не делают. Ты уже делаешь, Чонгук. Всё это время делаешь.       Некромант помолчал. Затем осторожно, словно ступая на тонкий лёд, произнёс:       — Я тоже тебя люблю. Кажется.       — Кажется?       — Я не уверен, что правильно понимаю это слово. Но если оно означает, что я не хочу быть нигде, кроме как рядом с тобой, и что мысль о твоей боли для меня страшнее мысли о собственной смерти, тогда да. Люблю.       Тэхён моргнул. Потом тихо, счастливо рассмеялся.       — Ты только что описал любовь лучше, чем все поэты вместе взятые. А говорил, что не умеешь.       — Я много чего не умею, — Чонгук притянул его ближе, устраивая голову Тэхёна у себя на плече, словно самое драгоценное сокровище. — Но, возможно, научусь.       Они лежали в бархатной темноте, вслушиваясь в тихий, зимний дождь, что снова зашелестел за окном. Это было не похоже на бурю, что ревела здесь неделю назад, а скорее на ласковое прикосновение. Магия в их венах всё ещё переливалась, сплетаясь в единое целое, и где-то на уровне незримых нитей они продолжали касаться друг друга, их души пребывали в вечном танце.       — Знаешь, о чём я думаю? — спросил Тэхён, когда их дыхание окончательно выровнялось, став единым ритмом.       — О чём?       — О том, что сказал Чимину на следующий день после приезда. Что ты будешь считать меня своим раем. Я тогда не знал, сбудется ли это. А теперь… кажется, сбылось.       Чонгук поцеловал его в макушку неловко, но с такой искренностью, что в этом жесте было больше любви, чем в самых витиеватых признаниях.       — Ты не рай, — сказал он, и его голос был полон глубокого, всепоглощающего чувства. Тэхён напрягся, в его душе мелькнула тень тревоги.       — А кто?       — Ты — всё. Рай — это всего лишь слово, лишь образ. Ты — сама реальность, моя единственная и неповторимая реальность.       Тэхён уткнулся лицом в его плечо, давая волю чистым, невысказанным эмоциям. Но его улыбка — та самая, из детства, «самая заразительная на всём побережье» — сияла в темноте ярче любой магии, наполняя их мир светом.       Утром Чонгук проснулся первым. За окном серело пасмурное ирландское утро, дождь кончился, и в тишине было слышно умиротворяющее биение волн, разбивающихся о скалы у подножия академии. Тэхён спал рядом, свернувшись калачиком, и во сне выглядел совсем беззащитно.       Чонгук смотрел на него, и в его сердце разлилось такое спокойствие, которое он не испытывал много лет. Впервые он не чувствовал желания строить планы, просчитывать риски и готовить запасные пути. Ему было достаточно того, что есть сейчас. Этого утра. Этого человека рядом.       Он осторожно, чтобы не нарушить хрупкий покой сна, коснулся волос Тэхёна. Тот вздохнул во сне и придвинулся ближе, словно инстинктивно ища защиты и тепла. И Чонгук, некромант, повелитель теней, самый холодный колдун потока, улыбнулся, и эта улыбка была полна такого нежного, всеобъемлющего счастья, что могла растопить любой лёд.