Время и Ветер

      Дни накатывали на молчаливый Харренхолл волнами.       Погода сменилась на более спокойную, и дождь прекратил отбивать дробь по крышам.       Лужи высохли.       Ветер гнал облака прочь.       Дни же Тайвина Ланнистера полнились заботами.       Совет за советом, каждое заседание приносило новые, отнюдь не утешительные вести со всего Вестероса и всё нарастающие головные боли.       Вороны приносят письмо за письмом, а народ волнуется.       «Старки созвали северные знамёна. Если ничего не предпринять, войско выдвинется. Это станет большой проблемой, учитывая накал со стороны Драконьего Камня».       Кажется, Тайвин чувствует свой пульс в висках.       «Ветры разгоняются день ото дня».       Но только сам Харренхолл не тревожится ни о чём.       Три сотни лет каменный гигант являл своей замершей тушей напоминание о том, чем может обернуться недооценивание противника.       Тайвин не может позволить себе такое расточительство. Харренхолл будет окончательно разбужен под его командованием.       Вековой камень будет согрет от тепла каминов, людские голоса заполнят коридоры, запах еды будет тянуться с кухонь, а свечи — освещать путь в ночи.       Новый мейстер прибудет в течение месяца. Остаётся надеяться, что пугать местных слуг он будет многим меньше, чем Квиберн, отбывший недавно по его приказу.       Квиберн был компетентен во многих вопросах, но, к несчастью, страсть к изучению часто занимала его разум больше, чем приказы лорда. Тайвину не нужен ещё один человек, не исполняющий его приказы в точности и не полностью отдающий себе отчёт в действиях. Клигана было достаточно с лихвой.       А Лорч, Виз и Щекотун отлично справляются с тем, чтобы держать слуг Харренхолла в узде. На малых кухнях царит порядок благодаря суровому нраву старшей кухарки Наты, а командиры отрядов стараются лишний раз не гневить лорда Ланнистера.       Работы идут полным ходом, дворы расчищены, ворота укреплены. Лишний мусор из башни Страха вывезен, а каменщики должны за несколько месяцев управиться с работами во Вдовьей башне.       «Названия тут у всего, конечно, говорящие, однако новые не приживаются. Людская память хранит их в таком печальном, грозном виде. Пусть так.       Уэнты неплохо постарались, восстанавливая Королевский Костёр: крыша была возведена вновь. Если выделить ещё людей, может, даже получится привести всё в пристойный вид».       С этими мыслями Тайвин вышел из кабинета и направился к южным стенам. Он считал, что многие работы нужно проверять лично. Доклады — это хорошо, но его глаза не солгут в угоду жалованья.       Он спустился во внутренний двор, где рабочие уже хорошо потрудились, перетаскивая камни и доски.       Южная стена и Призрачная башня были самыми повреждёнными — здесь кладка кое-где держалась только на честном слове и старом осыпающемся растворе. Тайвин остановился, оглядывая фронт работ. Вспомнил рассказы и пересуды в Речных землях.       Легенда гласит, что Харрен Чёрный из собственной гордыни и желания сделать замок совершенно неприступным совершал жестокий ритуал и примешивал кровь рабочих в раствор, чтобы "заклясть" замок и сделать его абсолютно несокрушимым.       Тайвин провёл рукой по швам — смесь кусочками скатывалась под пальцами.       Глядя на руки, он с усмешкой подумал:       «Если это и правда, то нисколь не помогло».       Десятник, высокий худощавый мужчина с обветренным лицом, поспешил к нему, на ходу вытирая руки о грязный передник.       — Милорд, — поклонился он. — Мы почти закончили расчистку завалов у южных ворот. Камень, что был повреждён, вывезли. Сейчас закладываем новые секции. Раствор хорош, крепкий, глины здесь много и песок есть. Ещё неделя — и стена будет стоять как новая.       Тайвин медленно обошёл участок, приглядываясь к кладке. Здешние каменщики знали своё дело. Пальцы пробежали по свежему шву, проверяя, не крошится ли. Всё было добротно. Он кивнул, но взгляд его уже скользил дальше — к конюшням, которые виднелись за внутренней стеной.       — А конюшни? — спросил не оборачиваясь.       Десятник замялся.       — Конюшни, милорд… там беда. Часть почти рухнула, крыша провалилась, а стропила сгнили полностью. Мы смогли разобрать то, что совсем плохо лежит, но для новой крыши нужна хорошая древесина. У нас её нет. Та, что была, — старая, трухлявая, годится только на растопку. Нам нужен новый лес.       Тайвин нахмурился.       — Сколько?       — На одну конюшню-то? — десятник прикинул что-то в уме. — Сотни две досок, если считать с небольшим запасом. А конюшен, как вы знаете, три. Две можно пока не трогать, они держатся чинно, но восточная — вот, — он махнул рукой, — на ладан дышит.       Тайвин перевёл взгляд на полуразрушенные строения. Действительно, крыша одного из длинных зданий просела, и обломки дерева торчали в разные стороны, словно чьи-то рёбра. Обитателей там давно уже не было, но, если армия разрастётся, конюшни понадобятся — лошадей нужно где-то держать.       Особенно его лошадей.       — Продолжайте работу у стены. О конюшнях я сообщу отдельно.       Десятник поклонился и поспешил обратно к своим людям, явно облегчённый тем, что разговор окончился без нареканий.       Тайвин развернулся, отошёл от стены и направился к Вдовьей башне. Та возвышалась над внутренним двором, чуть ниже Королевского Костра, но всё же внушительна.       У её подножия он заметил фигуру Эйла — тот стоял с какой-то бумагой в руках и разговаривал с мастеровым, указывая на стену.       — Эйл, — окликнул его Тайвин, и управляющий тут же обернулся.       — Милорд, добрый день, — поклонился он почтительно, но в движении чувствовалась деловитость. — Я как раз проверял, как идёт расчистка первого яруса. Там обнаружился старый подвал, должно быть, погреб ещё со времён Харрена. Пуст, правда, но стены целы. Можно использовать под склад, а если потребуется — тюремный блок.       — Сгодится, — кивнул Тайвин. Тюрьмы ему, возможно, понадобятся. Как и склады. Но сейчас его занимало иное:       — Вопрос о древесине. Конюшни почти разваливаются. Десятник говорит, нужно новых досок, и много. Итак, где мы можем взять лес?       Маддон почесал затылок, задумавшись.       Ветер с Божьего Ока, заигравшись, донёс запах влажности и просочился за ворот камзола, Тайвин сдержался, не поёжившись. Солнце всё же светило ярко.       — С этим худо, милорд. Окрестные леса вырубили ещё при возведении замка. Доброй сосны или дуба на много лиг вокруг не сыскать. — Он помедлил, покосившись на лорда. — Можно гнать лес из Каменной Септы, но это задержка. Телеги, дороги разбитые, смена погоды… А если нужда срочная, то проще снарядить баржи и сплавить из земель Вэнсов — у них и дуб добрый, и сосна. Правда, лорд Вэнс, осмелюсь заметить, заломит цену.       Тайвин Ланнистер слушал молча. Мысли выстраивались в цепочку расчётов. Цена — не только в золоте, но и в обязательствах.       — Какие у нас ещё варианты?       — Древесину можно закупить и у торговцев на переправе, но это займёт ещё больше времени и будет дорого, да и нам нужен хороший, сухой лес. Хотя… — в глазах мелькнула мысль, но он словно не торопился ей делиться — есть вариант…       Тайвин ожидающе выгнул бровь, и Эйл тут же сдался.       — Здешняя богороща огромна, она тянется на двадцать акров. Никто туда не ходит, деревья старые, высохшие, многие повалены ветром. Их можно спилить и использовать. Качество — не как у дуба с юга, но для конюшен и перекрытий сойдёт. И чардрева там тоже есть, конечно. Я бы не стал их трогать. Но простые деревья — сосны, старые ясени — вполне.       Тайвин задумчиво смотрел на управляющего. Эйл говорил с увлечением, но в его голосе послышалась едва заметная настороженность. — Богороща, — повторил Тайвин. — И вы предлагаете её вырубать.       Управляющий слегка покраснел, вопрос застал его врасплох.       — Не полностью, милорд. Только то, что уже мертво или упало. Деревья болеют, если за ними не ухаживать. Прорубить просеки, убрать сухостой — это даже на пользу лесу. А маленькая вырубка не повредит. Богороща огромна, уходит на несколько миль к северу. Чардрева, конечно, не тронем. Даже подумать о таком… — он запнулся, словно подбирая слова.       Тайвин заметил его колебания и вдруг спросил прямо, глядя управляющему в глаза:       — Вы приверженец старых богов, Маддон?       Эйл вздрогнул. Лицо его, и без того румяное, стало ещё краснее, но взгляда не отвёл.       — Моя мать, милорд, — сказал он негромко, — была северянкой с Белого Ножа. Я вырос, слушая её рассказы, она молилась старым богам, сам я не верую, да и слишком долго жил в Речных землях по обычаям юга. Но… — он сглотнул, — отношусь с трепетом. Уважением. Нельзя рубить чардрево — грех. Но простые деревья можно, если с нуждой и по делу. Я бы взял на себя это, милорд. Организовал бы вырубку так, чтобы не оскорбить ни богов, ни людей.       Слушал его Тайвин внимательно: набожным человеком он не был, но и беспричинно оскорблять богов, пусть и чужих, много чести не видел.       — Хорошо, — сказал он после короткой паузы. — Будете отвечать за эти работы. Я наведаюсь в богорощу, погляжу, что там есть. Заканчивайте с башнями. Завтра с людьми проверьте, что можно взять без особого вреда, составьте список, проследите, чтобы не тронули чардрева. И я хочу видеть всё своими глазами.       Эйл кивнул, и в глазах мелькнуло облегчение.       — Как прикажете, милорд.

***

      Харренхоллская богороща, как и всё в этом замке, не была обычной.       Сам факт её существования здесь необычен — Харрен Хоар Чёрный, будучи последователем Утонувшего бога, отвёл в своём строящемся замке и место для септы, и место для богорощи, возможно, сердцедрево уже росло на этом месте до строительства замка, и железнорождённые не стали его трогать.       Земля здесь была влажной, устланной палой и прелой листвой. Пахло сыростью, грибами. Тайвин шёл размеренным шагом, оглядывая стволы: старые сосны, кривые ясени, редкие дубы, чьи ветви сплетались так высоко, что почти не пропускали света. Иные деревья и впрямь были мертвы — их корявые остовы торчали из земли, словно кости, обглоданные временем. Некоторые с расщеплёнными молниями стволами тянулись ввысь, словно скрюченные пальцы утопающих. Листва на них была жидкая и тёмная, скорее цвета запёкшейся крови, чем зелени, и даже летом она роняла на землю тени, похожие на рваные раны.       Часть рощи помнила и хранила свою скорбь.       Чем дальше он углублялся, тем ощутимее менялся воздух. Ещё недавно холодный, но игривый ветер просачивался сквозь стволы студёными змеями, теперь вдруг пропал, выстыл. Запахи сгущались: к прели примешался аромат старой золы и ещё чего-то — железистого, как кровь на языке. Воздух здесь не двигался, стоял плотный, а тишина такая, что звук собственных шагов казался громким.       Тайвин нахмурился, но шага не замедлил — суеверным он тоже не был.       И всё же это место было… красивым. Иным. Здесь красота была дикой, почти враждебной, но именно в том таилась её притягательность.       Тайвин задержался у старого ясеня, чей ствол обхватом превосходил две бочки, и провёл ладонью по коре. Шершавая, холодная, живая.       «Двадцать акров, здесь могут водиться олени. Кабаны, возможно. Лисицы, зайцы — вполне дичь для малой охоты с луком».       Он двинулся дальше. Вышел к первому пруду — небольшому, круглому, с тёмной водой, в которой отражалось небо, словно в старом зеркале. Дальше кроны так плотно смыкались, что полотна неба не видать.       «Ночью, должно быть, ни зги не видно. Свет луны не проникает».       Тайвин остановился, вглядываясь в поверхность. Ни всплеска, ни кругов.       «Рыба? Может быть. Лягушки, ужи — обычная живность для такого места. А если повезёт, и рыбачить можно».       Но его тянуло дальше. Туда, где, как он знал, росло Большое сердцедрево и лежал главный пруд.       С каждым шагом холод становился ощутимей. Тайвину думалось, что это тень от крон.       До ушей доносился скрип стволов, похожий на стон.       Тайвин машинально положил ладонь на рукоять меча, но, одумавшись, одёрнул руку.       Деревья расступились внезапно.       Пруд был чёрен, тёмен, как обсидиан, похож на глаз. Лежал он в котловине, окружённый корнями, которые выползали из берегов и даже свисали вниз. Над ним, раскинув ветви на полсотни футов в каждую сторону, высилось сердцедрево.       Его кора была белой, как кость, с глубокими трещинами, из которых сочилась кровь. Ветви изгибались под немыслимыми углами, некоторые свисали до самой земли, и с них беззвучно опадали листья — багряные, пятипалые. Земля под деревом была усеяна ими.       А лик…       Тайвин подошёл ближе. Сапоги утопали во мху и палой листве. Лик на стволе был старше, чем всё, что он видел в жизни. Грубо вырезанный, но оттого не менее выразительный. Глаза — глубокие расщелины, в которых залегла тень, рот — широкая щель, искривлённая в безмолвном крике. Кровь текла из уголков рта, на удивление свежая. На древах, что Тайвин видел раньше, она была запёкшейся.       Думая об этом, Тайвин остановился в нескольких футах. Рассматривал.       «Красиво, — признал он по-своему. — Мрачно, но величественно».       Кланяться не стал.       Взгляд скользнул по корням, уходящим в воду, по чёрной глади пруда. Странно: опять вода была совершенно неподвижна. Ни ряби. Ни единого отражения — кроме его собственного силуэта и белого ствола за спиной.       Тайвин сделал шаг к кромке.       «Глубокий, — подумал он рассеянно. — Боится ли он глубины? Ну… Если здесь есть рыба, она не показывается».       Тайвин наклонился к воде, вглядываясь во тьму. Как водилось, тьма вглядывалась в него самого.       Из пруда метнулось нечто бледное. Рука — человеческая, с обломанными ногтями.       Она сомкнулась на лодыжке.       Тайвин пошатнулся, рука потянула его. Ноги, скользнувшие по мокрой земле, не удержали его. Он упал. Нечеловеческой силы хватка была неизбежной.       Тайвин, вырывая меч, рубанул, но лезвие лишь рассекло воду.       И тут его дёрнули.       Чёрная гладь сомкнулась над головой.       Вода оказалась ледяной. Она заливалась в уши, в ноздри, обожгла глаза. Тайвин пытался выгрести на поверхность, работая свободной рукой, но хватка на ноге лишь усилилась. Нечто тащило его вниз — быстро, неумолимо, а в глубине ждала бездна.       Он рванулся, развернулся, попытался дотянуться до ноги — пальцы не нащупали плоти.       Воздух заканчивался. Лёгкие жгло. В чёрной воде не было видно ничего — ни дна, ни того, что его держало, ни поверхности, которая стремительно удалялась.       «Не может быть», — пронеслось в голове. Мысль была ясной, яростной, но бессильной. — «Я не закончил!»       Он рванулся снова — всем телом, всей волей, — но хватка на ноге стала лишь крепче. В висках стучала кровь. Грудь разрывало.       Тайвин Ланнистер, в объятиях бога, которого не чтил, погружался в глубину, и ярость была его единственным огнём, который вода не могла погасить — но его становилось всё меньше.       Нутро разрывалось.       Поверхность исчезла.       Свет померк.       И только лик сердцедрева — равнодушный — остался глядеть на чёрную гладь пруда.