please stay until i sleep

последний звонок прозвенел для него как-то буднично. никаких слёз, никаких «спасибо учителям». сонхун просто вышел из школы с папкой рисунков под мышкой и выдохнул. художественную школу он тоже закончил, и это было главное. обычная школа — так, галочка. тройки по математике и корейскому его никогда не волновали. он не собирался быть отличником. он собирался рисовать. преподаватели в художке вздыхали, когда смотрели на его работы: «пак сонхун, если бы ты ещё теорию учил, цены бы тебе не было». но сонхун забивал и на теорию. ему было достаточно того, как карандаш ложится на бумагу. как тушь растекается по мокрому листу. как из ниоткуда появляются лица, города, чудовища и люди. после выпуска он попробовал поступить. куда-то, где учат на настоящего художника. но не прошёл на бюджет. а платить — нечем. и некому. отец умер, когда сонхуну было четыре. он тогда не понял ещё, что такое «передоз». просто папа не пришёл домой. потом пришли какие-то чужие тёти и дяди, мама орала, а маленький сонхун сидел в углу и рисовал чёрным фломастером на обоях. он не плакал. он вообще редко плакал. мать… с ней отдельная история. после смерти отца она как будто выключилась. нет, не сразу. первое время ещё пыталась. но к первому классу сонхун уже понял: она его не видит. она видит бутылку, потом мужчин, потом снова бутылку. его не били. его просто игнорировали. он сам себе готовил с пяти лет. сам собирался в школу. сам заполнял дневник и часто подделывал подпись, потому что мать было не дозваться. единственный, кто по-настоящему был рядом — дядя джей. пак джей, родной брат отца. он иногда приезжал. стучался в дверь. мать кривилась, говорила что-то вроде «опять припёрся, вылитый братец», но джей терпел. он привозил продукты, забирал сонхуна в парк, в кино, просто на прогулку. когда мать выгоняла джея, сонхун молча ждал минут двадцать и сбегал через окно. потому что знал: дядя джей сидит в машине за углом. всегда сидит. всегда ждёт. «поехали, — говорил джей. — мороженое?» «поехали», — кивал сонхун. дядя был единственным взрослым, который никогда не врал. он не говорил «мама тебя любит, просто у неё горе». он говорил: «твоя мать сломана, и это не твоя вина». и сонхун за это цеплялся. в шестом классе появился шим джейк. сонхун уже не помнил, как именно они начали общаться. то ли за одной партой посадили, то ли джейк сам подошёл в столовой. но джейк был… другим. тёплым. слишком тёплым для такого замёрзшего человека, как сонхун. джейк смеялся громко, обнимал при встрече, таскал сонхуна за собой везде. сонхун сначала напрягался. потом привык. потом понял, что джейк — единственный человек, рядом с которым можно молчать, и это не будет неловко. они стали почти братьями. джейк знал про мать, про дядю джея, про то, что сонхун иногда ночью бродит по городу с наушниками. джейк не лез с нравоучениями. просто был рядом. а ночи… ночи были отдельным адом. сонхун ненавидел возвращаться домой после девяти вечера. потому что если мать приводила очередного «гостя», стены в их маленькой квартире были картонными. он слышал всё. голоса, стоны, скрип кровати. он сидел в своей комнате, натянув капюшон, сжимая карандаш так, что тот трещал. иногда он просто уходил. надевал кроссовки, вылезал через окно, через лестницу, и шатался по городу до трёх утра. летом — проще. холодно — забивался в круглосуточную кофейню, заказывал самый дешёвый чай и сидел, рисовал. именно поэтому он устроился на работу в июне. сразу после экзаменов. сначала думал официантом, но взяли склад в ночную смену. тягать коробки, слушать гулкую тишину склада, никого не видеть — идеально. платили немного, но для него и это было богатством. он решил: всё лето работать. ни дня отдыха. копить. на что? на съёмную квартиру. это первое. уехать от матери, от её стонов, от её равнодушия. запереться в своей комнате, где никто не войдёт без спроса, где можно рисовать хоть всю ночь. это — ближайшая цель. но есть кое-что ещё. мечта. та самая, о которой он не говорит. она слишком большая, слишком хрупкая. сонхун боится произнести её вслух, потому что если мечта не сбудется, это сломает его окончательно. а он уже и так держится на тонкой нитке.

***

конец лета наступил незаметно. сонхун оглянулся — а позади три месяца работы, синяки под глазами, сухие пальцы от растворителя для красок и ночные смены на складе, после которых он падал на кровать как подкошенный. но у него было накоплено достаточно. дядя джей помогал. не спрашивая, не требуя отчётов. просто раз в две-три недели на карту падала сумма с пометкой «на жизнь» или вообще без пометки. сонхун сначала бесился, пытался вернуть, но джей сказал однажды: «ты моя семья. закрой рот и прими помощь». и сонхун закрыл рот. потому что знал — джей единственный, кто по-настоящему хотел для него счастья. однажды, когда сонхуну было лет десять или одиннадцать, джей пытался забрать его. официально. усыновить. он пришёл к матери с документами, с какими-то бумагами, говорил тихо, но твёрдо. сонхун сидел в коридоре и слышал всё. мать сначала смеялась, потом орала, потом захлопнула дверь перед носом джея. сказала что-то вроде «ты чужой человек, иди вон». сонхун сам тогда не был против. совсем не против. он уже собрал маленький рюкзак с самыми важными вещами — альбом для рисования, два карандаша, любимую толстовку. сидел на кровати и ждал, когда дядя джей скажет «поехали». но дядя джей тогда зашёл с пустыми руками и просто обнял его. «не получилось, хун. прости. но я всё равно буду рядом. всегда». и сонхун кивнул. не плакал. разобрал рюкзак обратно. так джей и остался рядом. не отец по документам, но отец по всему остальному. он звонил каждую неделю. приезжал, когда мог. иногда они просто сидели в машине на набережной, молчали и смотрели на воду. сонхун даже не помнил, чтобы его родной отец когда-нибудь так сидел рядом. в июле, помимо работы на складе, сонхун начал брать заказы. выложил свои услуги на каком-то сайте — просто сфотографировал лучшие работы на телефон и написал «рисую на заказ. портреты, иллюстрации, наброски. цена договорная». сначала ничего не было. потом пришёл первый заказ: девушка попросила нарисовать её кота. сонхун нарисовал за вечер, отправил скан, получил деньги. немного, но это были первые деньги, заработанные тем, что он действительно любит. потом были ещё заказы. портрет пары на годовщину. рисунок для обложки какого-то любительского альбома. абстракция, которую сонхун сам не понял, но заказчица сказала «о боже, это то самое». деньги капали потихоньку, и он складывал их в отдельный конверт — на материалы и на первые расходы после переезда. режим был адский. днём он рисовал заказы и что-то для себя. вечером собирался на склад. ночью таскал коробки. под утро возвращался домой, надеялся, что мать уже спит или её нет, и досыпал пару часов. круги под глазами стали такого цвета, будто кто-то размазал тушь по его лицу. но он не жаловался. никогда. просто копил. и вот — сентябрь. он нашёл квартиру. крохотную. однокомнатную. в часе езды от матери. далеко — чтобы случайно не столкнуться, чтобы она не могла просто так заявиться. адрес он ей не сказал. она и не спрашивала. в единственный выходной за всё лето сонхун поехал смотреть жильё. хозяйка — пожилая женщина с добрым лицом — провела его по комнатам. маленькая кухня, где едва помещались плита и холодильник. проход в комнату: узкая кровать у стены, старый, но целый стол, окно с видом на серую девятиэтажку. балкон завален каким-то хламом, но сам балкон есть. туалет совмещённый с душевой кабиной, всё тесное и не очень новое, но чистое. квартира как квартира. ничего особенного. но когда сонхун встал посередине комнаты, он вдруг понял, что здесь не пахнет чужими мужскими духами. здесь не скрипит кровать за стеной. здесь никто не орёт посреди ночи. он оплатил два месяца вперёд. сразу. чтобы не дай бог не потратить эти деньги на что-то другое. хотелось купить дорогие краски, новые кисти, но он заставил себя отдать деньги за квартиру. крыша над головой — важнее. вещи он собрал за вечер. немного: два пакета одежды, папка с рисунками, старый ноутбук, альбомы, карандаши, краски. всё. на следующий день матери не было дома. сонхун набрал дядю джея. — ты занят? — для тебя — нет. что случилось? — переезжаю. поможешь? через сорок минут джей уже стоял в дверях с ключами от машины. он ничего не спрашивал про мать. просто взял пакеты и сказал: «погнали». квартира встретила их запахом свежего ремонта и тишиной. джей прошёлся, заглянул на кухню, на балкон, приподнял бровь, но ничего плохого не сказал. потом остановился посреди комнаты, огляделся и положил руку на плечо сонхуну. — мда уж, маловато пространства, — голос джея был мягким, без издёвки. — но ты всё равно молодец. скудно, зато своя. он похлопал сонхуна по плечу. жест тяжёлый, но тёплый. по-отцовски. сонхун выдавил слабую, усталую улыбку. губы почти не слушались — он отвык улыбаться по-настоящему. но для дяди джея он попытался. «зато своя», — повторил он про себя, когда джей отвернулся и начал распаковывать пакеты на кухне. сонхун медленно опустился на край кровати, положил ладони на колени и просто посидел минуту в полной тишине. в квартире не было ни столов, ни стульев, ни штор. но она была его. и впервые за долгое время ему захотелось не спать, а рисовать. просто потому, что он может. здесь и сейчас. никто не войдёт. никто не помешает. он достал альбом и карандаш. спустя месяц квартира перестала быть просто четырьмя стенами. сонхун обустроил всё так, как было удобно ему. без лишнего, без попыток понравиться кому-то. просто функционально и уютно по его собственным меркам. в комнате у стены стояла гитара. он брал её редко, но иногда, глубокой ночью, когда не спалось, перебирал струны. играл плохо, почти на слух, но это успокаивало. рядом, в углу, притулилась тумбочка, забитая принадлежностями для рисования: кисти разного калибра, механические карандаши, уголь, сепия, несколько тюбиков акрила. большие листы в тумбочку не влезали, так что они отправились на балкон. балкон он полюбил отдельно. купил дешёвый, но мягкий ковёр, постелил прямо на бетонный пол. теперь можно было выйти ночью, сесть или лечь, задрав ноги на перила, и курить, глядя на звёзды. или на фонари. или просто в темноту. главное — ноги не мёрзли. и никто не спрашивал, почему он не спит в три часа ночи. в кровати он сменил постельное на чёрное. нашёл его случайно в каком-то паблике «отдам даром». женщина писала: «отдам новый комплект постельного белья, чёрный, сатин, не пользовались. забрать сегодня до шести». сонхун написал в личку, договорился, набрал фруктов и сладостей из того, что оставалось от запасов дяди джея, и поехал. дверь открыла милая девушка с ребёнком на руках. малыш лет двух-трёх ухватился за мамину кофту и глазел на незнакомого дядю с большими пакетами. девушка улыбнулась тепло, по-домашнему, протянула пакет с бельём. — мы решили, что не хотим просыпаться на тёмной постели. оно новое, даже не распаковывали. — она улыбнулась, и в её голосе было что-то такое, от чего у сонхуна кольнуло в груди. семья. любовь. чёртова обычная жизнь, которой у него никогда не было. сонхун натянул вежливую улыбку — ту, которой научился за годы, — кивнул, протянул пакет с фруктами и сладостями мужчине, стоящему в коридоре (видимо, мужу), и быстро ушёл. не оборачивался. дома он разорвал упаковку и поменял бельё сразу. чёрное. спокойное. никаких дурацких цветочков, которые ему навязывала мать. через неделю дядя джей приехал с двумя маленькими коробками. — вот, держи. нашёл у себя, всё равно не пользуюсь. сонхун открыл: два диффузора. один с древесным запахом, второй — цитрусовый, лёгкий. джей молча зашёл в ванную, поставил один, потом на кухню — второй. — чтобы пахло домом, а не раменом, — коротко пояснил он и хлопнул сонхуна по спине. хун не сказал спасибо. но джей и не ждал. они давно говорили на другом языке. рисунки на стенах появились не сразу. сначала сонхун сомневался — хозяйка всё-таки, вдруг не разрешит. но однажды он заикнулся, а она махнула рукой: «рисуй, мне не жалко. только если съезжать будешь, стены верни как было». а потом добавила с хитрой улыбкой: «и мне портрет нарисуй. за это прощу». сонхун нарисовал. небольшой, акварелью, с мягкими тенями. женщина ахнула, полезла обниматься, тогда он едва сдержался, чтобы не отшатнуться, и с тех пор называла его «мой художник». он позволял. стены его квартиры теперь украшали несколько его же работ — иссиня-чёрная ночь над городом, портрет девушки, которой не существует, абстрактное пятно, похожее на заживающую рану. еда в его холодильнике была аскетичной до жестокости. дешёвые пачки рамена выстраивались ровными рядами. яйца появлялись на день-два, пока он не съедал их варёными или жареными с рисом. крупы — только самые дешёвые из ближайшего маркета. чипсы он даже не рассматривал. какой смысл платить три тысячи вон за сто грамм воздуха и соли, если на те же деньги можно взять килограмм риса? рис не кончается через пять минут. рис не заставляет чувствовать себя идиотом, спустившим деньги на мусор. и вот, когда квартира наконец перестала быть напоминанием о пустоте — когда появились запах диффузора на кухне, гитара в углу, чёрное бельё и ковёр на балконе, — сонхун пригласил джейка. джейк приехал через весь город с двумя сумками и лучезарной улыбкой, которая могла осветить даже самую тёмную комнату. шим до сих пор жил с родителями. не потому, что не мог съехать — скорее, не видел смысла. у него была нормальная семья, ужины за общим столом, мамины расспросы о делах и папины шутки за кофе. сонхун бы тоже остался, будь у него такие родители. но у него была мать, которая приводила любовников, когда сын пытался спать. так что он понимал джейка. и ни капли не завидовал. ну, почти ни капли. джейк появился на пороге с горой пакетов. в одном шуршали продукты — овощи, какие-то соусы, пара упаковок пельменей «чтобы не только рамен жрать», сказал шим и подмигнул. в другом пакете оказалось искусственное растение в горшке. зелёное, пышное, дурашливое. сонхун уставился на него и нахмурился. — ты серьёзно? — а что? — джейк уже протиснулся внутрь, осматриваясь. — помнишь, я дарил тебе живое? оно упало из окна, потому что ты вечно крутишься возле подоконника как угорелый. сонхун помнил. тогда он действительно собирал вещи в очередной раз, зацепил горшок локтем, и цветок полетел вниз с пятого этажа. потом джейк подарил второй. засох. потому что сонхун забывал поливать. потому что он вообще забывал о существовании чего-то, что требует заботы. может, потому что никто никогда не заботился о нём, и он просто не умел. — этот не засохнет, — джейк поставил горшок на подоконник, расправил пластиковые листья. — хоть и искусственно, но зато за ним не надо следить. он повернулся к сонхуну и улыбнулся — той самой дурацкой улыбкой, от которой у сонхуна всегда смешивались внутри раздражение и странное, давно забытое тепло. сонхун стоял, нахмурив брови, скрестив руки на груди. выглядел так, будто его только что оскорбили. но джейк знал — это просто лицо хуна. его броня. — спасибо, — буркнул сонхун, отводя взгляд. джейк хмыкнул и полез обниматься. сонхун не отстранился. позволил. на пару секунд. этого хватило.

***

время подступало к декабрю. за окном темнело рано, по утрам стёкла покрывались тонкой ледяной коркой, но сонхун всё так же работал — днём рисовал заказы, ночами таскал коробки на складе, по выходным иногда брал дополнительные смены. его мечта копилась на отдельной карте, цифра росла медленно, но росла. и это было главное. он давно знал, чего хочет. не просто рисовать. не просто выживать. а сделать так, чтобы рисунки оставались на коже. навсегда.

***

всё началось пять лет назад. ему было одиннадцать. тёплые дни наступили внезапно, как будто весна устала ждать и ворвалась в город за одну ночь. дядя джей приехал забрать сонхуна, как делал это всегда, когда воздух становился мягче и можно было сидеть на лавочках дольше обычного. в тот день джей был в простой футболке — без рукавов, лёгкой, почти невесомой. и сонхун впервые заметил. рисунки. на руках джея, от запястий почти до локтей, вились чёрные линии. что-то восточное, драконы, волны, цветы. сонхун смотрел не отрываясь, пока они шли до парка. молчал, но внутри у него всё горело любопытством. они сели на лавочку у маленького пруда, где плавали утки и пахло жареными семечками. сонхун выдержал паузу ровно на три минуты, а потом спросил, глядя на дядину руку: — дядя, а что это за рисунки у тебя на руке? — он помолчал секунду, разглядывая чёрные завитки. — можно их разукрасить? джей посмотрел на него и тепло улыбнулся. той самой улыбкой, от которой сонхун чувствовал себя почти в безопасности. джей кивнул, протянул руку ближе, и сонхун моментально полез в свой старый портфельчик. фломастеры были истрёпанные, но работали. он пододвинулся к дяде и начал старательно закрашивать чёрные линии синим, зелёным, красным. получалось криво, неаккуратно, но он был так сосредоточен, что даже языком прикусил губу. — это татуировка, — сказал джей, не шевелясь. — по сути, тоже рисунок, картина. только на коже и навсегда. нравится? — сонхун поднял глаза. в них горел неподдельный восторг. — да! это очень круто выглядит. — он опустил взгляд обратно на руку, провёл пальцем по синей линии поверх чёрной. — а можно я тоже себе тату нарисую? — джей чуть помедлил. — нарисовать можешь. а набить — пока что нельзя. ты ещё маленький. — сонхун нахмурился с той детской серьёзностью, которая у взрослых вызывает улыбку. — я не хочу, чтобы меня били! — джей рассмеялся. громко, открыто, запрокинув голову. сонхун обиженно ткнул его в плечо. — не смейся! у меня тяжёлая работа, надо разукрашивать аккуратно, дядя. наклоняйся! и джей наклонился. послушно. как настоящий отец. они просидели так почти час. к концу рука джея превратилась в разноцветный калейдоскоп, и сонхун откинулся на спинку лавочки с чувством выполненного долга. тогда он ещё не знал, что этот момент решит всё.

***

через пять лет, в ноябре, он заговорил об этом снова. — дядя. я хочу тату. настоящую. — джей вздохнул. они сидели в машине джея, пили кофе из автомата, на улице моросил холодный дождь. — тебе шестнадцать будет через неделю. — восьмого декабря. и это значит, что можно. я нашёл законы. с шестнадцати можно с согласия родителей или опекуна. — сонхун, твоя мать не подпишет. — ты подпишешь. — джей замолчал. долго смотрел на пустую парковку перед ними. сонхун знал, что дядя ищет отговорки, но он тоже знал свои аргументы. — я работаю. я коплю сам. ты не будешь платить. просто подпиши бумажку. будь моим… ну, опекуном хоть на один день. — это не так работает, — джей потёр лицо рукой. — студии не подпишут просто так. — тогда помоги мне найти такую, где подпишут. джей сдался не сразу. неделю они спорили. сонхун приводил доводы, сонхун давил своим упрямством, от которого джей всегда тихо офигевал. в конце концов джей выдохнул: — хорошо. но только если ты сам найдёшь студию, где бьют с шестнадцати. не я. ты. найдёшь — разрешу. и сонхун искал. он обзвонил все студии. писал в сообщества, спрашивал в чатах. везде ему отвечали одно и то же: строго с восемнадцати. или — с шестнадцати, но при согласии родителей , если родители придут лично. но его мать? она бы плюнула ему в лицо, если бы он пришёл с такой просьбой. он уже почти отчаялся. сидел в три часа ночи, при тусклом свете ноутбука, пил уже остывший чай и листал бесконечные страницы. и вдруг — сайт. старая, почти заброшенная студия на окраине города. в разделе «вопросы и ответы» мелким шрифтом: «возможно нанесение татуировок лицам с 16 лет при наличии письменного согласия от одного из членов семьи. разрешение от родителей не обязательно, достаточно подписи совершеннолетнего родственника». сонхун смотрел на экран и не верил. потом проверил ещё раз. потом позвонил джею. в три часа ночи. — дядя! — голос у него дрожал, но не от страха, а от возбуждения. — дядя, я нашёл! в трубке было сонное сопение, потом шорох, потом голос джея — низкий, хриплый со сна, но уже настороженный: — сонхун, ты… часы видел? сейчас три ночи. — я нашёл студию, дядя! бьют с шестнадцати, нужно только твоё согласие. ты обещал! — боже, — джей, кажется, потёр лицо рукой. — ты серьёзно звонишь мне в три ночи из-за этого? — ты обещал. — голос сонхуна стал твёрдым. — я искал. я не спал. я нашёл. джей молчал секунд десять. потом тяжело вздохнул. — ладно. ладно. скинь ссылку. если всё чисто — поедем на этих выходных. они поехали. студия оказалась маленькой, но чистой. пахло стерильностью и чуть-чуть ментолом. мастер — молодой парень, который представился нишимура ники, — выглядел лет на двадцать пять, с пирсингом в брови и татуировками на обеих руках до самых костяшек. он посмотрел на сонхуна, потом на джея, потом на согласие, подписанное дрожащей рукой джея, потому что волновался почему-то он, а не хун, и пожал плечами. — что будем бить? сонхун показал эскиз. он рисовал его месяц назад. маленький дракон в азиатском стиле, свёрнутый кольцом, с приоткрытой пастью. чёрный, с тонкими красными вкраплениями на чешуе. минималистично, но безумно красиво. ники присвистнул. — сам рисовал? — да. — хорошо рисуешь. — сонхун не ответил. он уже выбрал место — предплечье. там, где можно спрятать под рукавом, если надо. и там, где видно, если закатать. больно было. игла вошла в кожу, и сонхун вцепился в подлокотник кресла. челюсть сжалась, дыхание стало поверхностным. но он не пискнул. ни разу. ни слова, ни звука. джей сидел рядом, молчал, но сонхун чувствовал его взгляд — тяжёлый, тревожный. джей переживал больше самого сонхуна. а малец… он разговаривал с ники. — а ты как научился? — спросил он, когда боль стала привычной и почти не мешала. ники, не отрываясь от работы, улыбнулся. — тоже учился в художке. много рисовал. хотел сначала на дизайнера пойти, думал, буду логотипы всякие делать. а потом друг позвал с собой в студию — ему тату били. ну, я пришёл за компанию, посмотрел… и как залип. наблюдал за мастером четыре часа, всё не мог оторваться. так и понял, что хочу этим заниматься. — а как учился? — сонхун слушал жадно, почти забыв про боль. — отучился на курсах. недолго, но интенсивно. купил машинку сначала самую дешёвую, потом получше. пробовал на искусственной коже — знаешь, такие силиконовые листы. потом друга уговорил — я ему маленькую звёздочку набил за пачку чипсов, — ники засмеялся. — потом себе на ноге сделал пробник. криво получилось, но пережил. а потом друзья пошли один за одним — сначала за копейки, за еду, за пиво. а потом уже и клиенты настоящие. вот так и устроился в студию. уже года три здесь работаю. ни разу не пожалел. сонхун кивнул, как будто запоминал каждое слово. внутри у него что-то щёлкало, вставало на свои места. вот оно. вот путь. не единственный, но настоящий. прошёл час, потом второй. дракон на его предплечье обретал форму, дышал, почти шевелился. когда ники отложил машинку и протёр кожу антисептиком, сонхун выдохнул и посмотрел в зеркало. маленький чёрно-красный дракон смотрел на него оттуда, из-под полупрозрачной плёнки. и сонхун улыбнулся. — круто, — сказал он тихо. — афигеть как круто. джей только покачал головой и заплатил. потому что сонхун хотел заплатить сам, но джей не позволил. — это подарок на шестнадцатилетие, — сказал он. — больше не проси.

***

в семнадцать сонхун вернулся к тому же ники — набил вторую тату. маленькую, почти незаметную, на ребрах. что-то личное, о чём он даже джею не рассказывал. на этот раз платил сам. копил с обедов, с проезда. врал матери, что в школе экскурсия, и брал деньги на неё — жалкие копейки, которых хватало разве что на проезд до студии и обратно. основную сумму он заработал сам, раздавая листовки в центре города по выходным. дубак, снег, бесконечные «нет, спасибо» — но он терпел. он умел терпеть. мать узнала случайно. зашла в комнату, когда он спал в футболке, и увидела край старой татуировки на предплечье. полоснула взглядом, потом задрала рукав выше и увидела дракона. сонхун проснулся от того, что его трясли за плечо. — это что такое? — голос матери был ледяным. — на что ты это сделал, а? на деньги? на те деньги, что я тебе даю? сонхун сел на кровати, спустил ноги на пол. смотрел на неё устало, без страха. — ты даёшь мне десять тысяч в месяц на всё про всё. на проезд, на еду в школе, на одежду. я сам заработал. — врать вздумал?! — это правда. она не поверила. никто из них не умел верить друг другу. а потом она впервые ударила его. пощёчина — резкая, злая, оставившая красный след на щеке. сонхун не закрылся. не заплакал. просто отвернулся, натянул футболку, лёг обратно и закрыл глаза. — выйди, — сказал он тихо. — и дверь закрой. она вышла. не закрыла. он сам встал и закрыл. тогда, в семнадцать, он впервые понял, что татуировки для него — не просто рисунки на коже. это броня. это то, что он выбирает сам. то, что останется с ним навсегда, даже если весь мир решит исчезнуть.

***

и сейчас, в середине декабря, ему было уже девятнадцать. за окном кружил снег, на карте копилась сумма, и сонхун каждый вечер заходил на сайт курсов тату-мастеров. смотрел программы, стоимость, отзывы. иногда писал ники — тот отвечал коротко, но по делу. «начни с базовых курсов по рисунку и композиции», «купи дешёвую машинку для тренировок на искусственной коже», «не торопись, это не гонка». сонхун не торопился. но он копил. на мечту. на свою, настоящую, ради которой стоило вставать по ночам на склад и улыбаться незнакомцам, заказывающим портреты кошек. ради которой он терпел боль иглы, холод на улицах и мамины пощёчины. курсы тату-мастера. это был план. это была дорога. и он почти уже видел её начало. сонхун почти не заметил, как пролетели месяцы — в работе, в тату-машинке, в ночных сменах и редких часах сна. но когда он оглянулся, цифра на карте наконец-то достигла нужной отметки. курсы стоили дорого, полгода обучения, и он накопил. по копейкам, по тысячам вон, отказывая себе в нормальной еде, новой одежде, выходных. но накопил. когда он позвонил ники и сказал, что записался, тот помолчал и ответил: — приезжай. я тебе кое-что отдам. через два дня сонхун сидел в маленькой студии ники, разглядывая старую машинку. потёртая, с царапинами на корпусе, но рабочая. ники положил её в коробку вместе с парой запасных игл и проводом. — всё равно пылится на полке. бери. сгодится для начала. сонхун хотел спорить. сказать, что заплатит. но ники посмотрел на него так, что спор стал бессмысленным. — отдаю. не благодари. просто когда-то кто-то помог мне. передашь дальше. сонхун взял. дома он докупил краску, несколько упаковок игл и искусственную кожу. тонкие силиконовые листы, на которых можно было тренироваться, не боясь испортить живого человека. первые недели были ужасны. линии выходили кривыми, дрожащими, как будто иглу вела не рука, а отбойный молоток. градиент получался грязным, тени ложились пятнами, краска расплывалась туда, куда не надо. сонхун смотрел на свои «работы» и хотелось швырнуть машинку в стену. но он не швырял. он брал следующий лист силикона и пробовал снова. спустя месяц линии стали чуть увереннее. ещё через два — появилась чёткость. к четвёртому месяцу он мог провести ровную линию почти без дрожи. градиент перестал быть грязным, рисунки — живыми. он сидел ночами, тренируя запястье, как когда-то тренировал руку, учась рисовать карандашом. это было то же самое, но иначе. глубже. навсегда. из-за курсов и тренировок времени на заказы почти не оставалось. сонхун брал только самое простое — быстрые портреты, чёрно-белые иллюстрации, которые можно было сделать за вечер. зарабатывал меньше, но хватало на квартиру и еду. а на материалы приходилось выкраивать из того, что оставалось. иногда он недоедал. иногда спал по четыре часа. но машинка в его руках становилась послушнее, и это было важнее всего. в один из дней пришёл джей. без звонка, просто с пакетом продуктов и парнем бутылок соевого соуса, потому что сонхун, по словам дяди, «жрёт рамен как нищий, а можно же хоть вкуснее». они поели на маленькой кухне — рис с яйцом и овощами, которые джей привёз. сонхун слушал вполуха, жуя, пока джей рассказывал. — познакомился на прошлой неделе с одной. зовут джиа. работает в цветочном магазине. ну, я зашёл за букетом — прикинь, я зашёл за букетом! — джей усмехнулся, покачал головой. — хотел тебе на день рождения букет прикупить, а ушёл с её номером. сонхун поднял бровь. — в цветочном? ты, дядя джей? за букетом? — а что такого? — джей притворно нахмурился. — я эстет. могу и за цветами зайти. — ну-ну. — она смешная. говорит, что я похож на помесь актёра и вышибалу. я не понял, комплимент это был или оскорбление, но на второе свидание я её позвал. сонхун хмыкнул. доел рис, отставил тарелку и посмотрел на дядю с той странной теплотой, которую редко кому показывал. — тебе уже почти сорок, дядя. пора бы давно. — джей закатил глаза. шутливо, как умел только он. — чья бы корова мычала, пак сонхун. сонхун фыркнул. да, джею действительно было почти сорок. тридцать девять, если быть точным. но выглядел он потрясающе. джей держал форму — ходил в зал, бегал по утрам, даже на тренировки по боксу иногда записывался. работал, обеспечивал себя и, несмотря на отчаянное сопротивление сонхуна, периодически подкидывал деньги на карту. «на кисти новые» или «на нормальную еду, не жри одну лапшу». сонхун злился, но возвращал редко — джей умел быть настойчивым. женщины у джея были. девушки, романы, короткие вспышки. но ни одной, с кем бы он захотел остаться навсегда. может, боялся. может, не встречал ту самую. сонхун не спрашивал. сам он в этом вопросе был ещё хуже. у сонхуна не было никого. не то чтобы он избегал отношений — ему было просто неинтересно. да, он мог заметить: этот парень в метро красиво улыбнулся, та девушка на кассе мило поправила волосы. но внутри — тишина. ни бабочек, ни учащённого пульса, ни желания узнать человека ближе. джейк считал это ненормальным и лез с расспросами при любой возможности. как и сейчас. джейк сидел на его кровати, поджав ноги, и смотрел, как сонхун возится с иллюстрацией на старом ноутбуке. тот тормозил, грелся и жужжал как разозлённый шмель, но сонхун привык. он вообще привык работать с тем, что есть. — сонхун. можно вопрос? — голос джейка был нарочито невинным. — нет. — а можно я всё равно спрошу? — ты спросишь. — джейк ухмыльнулся и подался вперёд. — а может, ты просто парней любишь? плечи сонхуна напряглись. он не повернулся, продолжая водить курсором по экрану, но спина стала жёсткой. — шим, завались. — нет, ну правда! — джейк не унимался, в его голосе не было насмешки, скорее искреннее любопытство. — я без шуток. тебе уже двадцать, а девушки до сих пор нет. ни одной. я тебя вообще никогда ни с кем не видел. ни с парнем, ни с девушкой. — сонхун сжал челюсть. — может, к лучшему. у джея тоже нет. — но у джея хотя бы были! — джейк развёл руками. — и сейчас он, кажется, с кем-то. а ты… боже, сонхун, ты неисправим. так и умрёшь девственником. джейк засмеялся, запрокинув голову на кровати, сам от своей шутки. этот смех — громкий, заразительный, тёплый — всегда действовал сонхуну на нервы. и в то же время это был самый родной звук из всех, что он слышал. пак не раздумывая схватил со стола мягкую игрушку — какую-то безымянную лису, которую джейк же и подарил на прошлое рождество — и запустил ему в голову. игрушка попала прямо в лицо. джейк охнул, схватил её, прижал к груди и продолжил смеяться. — ты такой неловкий в этом, серьёзно! просто признай, что у тебя кто-то есть, и я отстану. — никого у меня нет, — буркнул сонхун, возвращаясь к ноутбуку. — и не будет. отвали. джейк вздохнул, драматично прижимая лису к сердцу. — ну и зря. такая хандра вокруг тебя, а ты даже не пытаешься развеяться. сонхун не ответил. он смотрел на экран, но видел не иллюстрацию. он видел свою комнату, машинку на столе, искусственную кожу с оттренированными драконами и цветами. видел карту с остатками денег. видел план. любовь, романы, свидания — это всё не вписывалось в его жизнь. там не было места. там была только работа, татуировки и редкие вечера с джейком и дядей джеем. и этого, наверное, должно было хватать. по крайней мере, он убеждал себя, что да. прошёл почти год с момента переезда. сонхун ни разу не был у матери. и она ему не звонила. ноль пропущенных, ноль сообщений. как будто он никогда и не существовал. но иногда, особенно в декабре, когда город закутывался в серый холод и приближался его день рождения, в груди что-то ныло. тупая, глупая боль. не от любви — любви он к матери не чувствовал уже давно. а от несправедливости. от того, что у других людей есть мамы, которые хотя бы делают вид, что им не всё равно. и сонхун поехал. сам не зная зачем. может, чтобы убедиться. может, чтобы закрыть этот гештальт раз и навсегда. или просто потому что внутри ещё теплилась та маленькая, идиотская надежда, которую он ненавидел в себе больше всего. ключ от старой квартиры у него остался. сонхун вошёл в коридор и сразу понял, что всё плохо. запах. кислый, тяжёлый, перебитый дешёвым табаком и чем-то прогорклым. пустые бутылки на полу в прихожей. тишина. — пришёл, — голос матери раздался из комнаты. не удивлённый, не радостный. просто констатация факта. сонхун прошёл в гостиную. мать сидела на диване в старой растянутой кофте, с мутными глазами и взъерошенными волосами. на столике перед ней — наполовину пустая бутылка соджу, пепельница, полная окурков. она даже не пошевелилась, когда он вошёл. просто скользнула по нему взглядом и отвернулась к окну. — выглядишь паршиво, — сказала она. без заботы. просто комментарий. сонхун сел на край кресла, не раздеваясь. куртку не снял — хотелось иметь возможность уйти в любую секунду. — ты как? — спросил он. вежливо, пусто. — а тебе не всё равно? — он промолчал. потому что — нет, не всё равно. но не так, как она думала. полчаса они говорили ни о чём. сонхун спрашивал про здоровье, про работу, про то, есть ли еда в холодильнике. мать отвечала односложно, иногда срываясь на раздражённое «не лезь». сонхун видел — ей всё равно. она не спросила, как он живёт. не спросила, где работает. не заметила новую татуировку на шее, которую он даже не прятал. а потом мать допила остатки соджу и её повело в другую сторону. — знаешь, — начала она, глядя в стену, — все мужики — дерьмо. твой отец был дерьмом. те, кто после него — тоже дерьмо. вы все одинаковые. сонхун молчал. он знал этот сценарий. её разносило после алкоголя, и она могла говорить часами. сначала о нём, потом о себе, потом снова о нём. всегда по кругу. — я вообще не должна была с ним связываться, — голос матери стал тягучим, почти мечтательным, но с горечью. — он красивым был. ох, какой красивых. я влюбилась как дура. думала, принц, всё такое. а он оказался… — она махнула рукой, чуть не сбив бутылку. — наркоманом. — сонхун замер. она никогда не говорила про отца. никогда. — я уже беременная тобой была, когда узнала. — мать усмехнулась, криво, с болью. — представляешь? живот уже был. а он закладки свои нюхал, дружков своих приводил. я думала — родится ребёнок, он одумается. любовь же, семья, всё такое. она поднесла дрожащую руку к лицу, потерла глаза. — родился ты. он радовался. первое время. даже пелёнки менял, представь себе. а я думала — всё, наладилось. — сонхун сидел не дыша. внутри всё сжималось в тугой комок. — а через год… через год он снова начал пропадать. то на день, то на два, то на неделю. мы ругались. так ругались, что соседи стучали по батареям. ты лежал в своей кроватке, а он орал на меня, потом хлопал дверью и уходил. и так — раз в две недели. а потом… — её голос дрогнул. она сглотнула, но слёзы всё равно покатились по щекам, оставляя грязные разводы. — потом позвонили. на домашний. ты тогда в коридоре играл, маленький совсем. сонхун помнил. он всегда помнил этот день. как она взяла трубку, как слушала молча, а потом осела по стене. прямо вниз, не удержав ноги. трубка упала на пол, болталась на проводе, а она сидела и плакала. он тогда подошёл, потрогал её за плечо. она его оттолкнула. сильно. — знакомый его позвонил. сказал, что он дозу взял. большую. не рассчитал. — мать сжала бутылку так, что пальцы побелели. — и всё. нет человека. — сонхун молчал. в горле стоял ком, который он пытался проглотить, но не получалось. — он жизнь мне испортил. испортил, и ты… — она повернулась к нему. посмотрела в глаза. в её взгляде не было любви. не было даже жалости к себе. — и ты, со своим рождением, тоже не подарок. эти слова упали как пощёчина. нет, хуже. пощёчину он стерпеть мог. это было другое. это было «я жалею, что ты вообще появился на свет». сонхун смотрел на неё несколько секунд. мать не отвела взгляд. в её глазах плескалось что-то тёмное, давно запертое, и сейчас эта дверь распахнулась настежь. он не заплакал. даже бровью не повёл. просто встал и пошёл к выходу. у порога обернулся — она уже снова смотрела в окно, как будто его и не было. он хлопнул дверью. громко. так, что дрогнули стёкла. может, в последний раз. он вышел от матери с единственным желанием — провалиться сквозь землю. дождь всё ещё моросил. мелкий, противный, липкий. сонхун натянул капюшон, сунул руки в карманы куртки и пошёл. без направления, без цели. просто прочь от той квартиры, от запаха алкоголя и сигарет, от слов, которые будут звучать у него в голове ещё недели, а может, и годы. «ты, со своим рождением, тоже не подарок». он шёл по мокрым тротуарам. где-то сигналили машины, где-то смеялась компания парней, где-то играла музыка из приоткрытой двери бара. мир жил своей жизнью. а сонхун просто шёл, чувствуя себя призраком. прозрачным, невесомым, ненужным. на перекрёстке он остановился на красный. дождь накрапывал на лицо, стекал по переносице, смешивался с тем, что он не позволял себе назвать слезами. машины проносились мимо, поднимая лужицы грязных брызг. сонхун смотрел на них и думал: а что, если сделать шаг вперёд? прямо сейчас. под колёса. всё равно ведь никто не заметит. мать — тем более, обрадуется даже. джей? джей переживёт. джейк — тоже. у них есть свои жизни. а он… зелёный загорелся. он не двинулся с места. — эй, ты на светофор смотришь или так и будешь стоять как столб? голос — резкий, раздражённый. сонхун поднял глаза. перед ним стоял парень. светлые волосы, почти блондинисто-тёплые, мокрые от дождя, падают на лоб. тонкое лицо, высокие скулы, чёрная куртка-бомбер. в руке — телефон, которым он, видимо, только что тыкал, а теперь убрал в карман. и смотрит на сонхуна так, будто тот лично испортил ему вечер. — извини, — сказал сонхун без интонации. он вообще не понимал, о чём речь. — извини? — парень фыркнул. — ты на дорогу выйти собрался? самоубиться решил, что ли? сонхун промолчал. слишком близко. слишком точно. — выглядишь как покойник, — продолжил парень, и в голосе не было жалости. одно раздражение. — мало ли у кого жизнь не сложилась. ты вон на дорогу не вылезай, понял? другим потом расхлёбывать. он развернулся и пошёл. быстро, зло, не оглядываясь. сонхун смотрел ему вслед. внутри было пусто. даже обиды не осталось. только то самое — большое, серое, бесконечное «зачем я вообще есть». и тут парень остановился. среди перехода, под дождём. он стоял несколько секунд, потом резко развернулся и пошёл обратно. к сонхуну. быстрым шагом, с тем же взъерошенным лицом, но что-то в нём изменилось. жёсткость в плечах куда-то ушла. он подошёл. сонхун не отступил. ему было всё равно. — слушай… — парень замялся. посмотрел куда-то в сторону, потом снова на сонхуна. — я… это. переборщил. — сонхун моргнул. — что? — ну, грубо сказал. про покойника и всё такое. — парень сунул руки в карманы, но не отводил взгляд. — у меня день был дерьмовый. но это не повод срываться на незнакомцах. прости. в его голосе не было надменности. даже раздражение прошло. осталась просто усталость и, кажется, искреннее сожаление. он стоял под дождём, уже мокрый с головы до ног, с блондинистыми прядями, прилипшими к щекам, и ждал ответа. пак смотрел на него. странное чувство — кто-то извиняется перед ним. кто-то, кто вообще не обязан. мог ведь уйти и забыть. — ничего, — сказал он наконец. — ты прав. я на светофор не смотрел. — парень невесело усмехнулся. — ты бы ещё на дорогу вышел. я бы потом думал, что это из-за меня. — не из-за тебя, — тихо ответил сонхун. повисла пауза. дождь стучал по асфальту, по капюшонам прохожих, по их собственным плечам. парень с блондинистыми волосами переступил с ноги на ногу, как будто решал, уйти или остаться. потом спросил: — ты вообще куда идёшь? — не знаю. — понятно, — кивнул он. — я тоже не знаю. может, в кофейню какую-нибудь? там тепло. и не надо мокнуть. сонхун покачал головой. — не хочу. — ладно, — парень не настаивал. он был младше — это чувствовалось, хотя сонхун не мог объяснить почему. что-то в манере, в неуверенности, которую он пытался скрыть за лёгкостью. — тогда просто извини ещё раз. и… не стой под дождём. простынешь. он развернулся и ушёл. на этот раз медленнее. и странное дело — сонхун проводил его взглядом дольше, чем следовало. потом он поднял лицо к небу. дождь бил по щекам, как сотни маленьких игл. он хотел умереть. не громко, не драматично. не прыгнуть с крыши и не броситься под поезд. просто — перестать существовать. раствориться в этом дожде, стать частью серого мокрого асфальта, исчезнуть, как будто его никогда и не было. потому что если даже собственная мать говорит, что ты — ошибка, то какой смысл? для кого стараться? для чего вставать по утрам, копить на курсы, тренировать линии на искусственной коже, терпеть боль иглы — если в конце концов единственный человек, который должен был любить тебя безусловно, смотрит и говорит, что твоё рождение — не подарок? но в этот раз в этой темноте была крошечная, микроскопическая трещина. какой-то парень с блондинистыми волосами, который сначала нагрубил, а потом вернулся. извинился. сказал «прости» просто потому, что понял, что был неправ. и это ничего не меняло. совсем. но почему-то сонхун вдруг вспомнил, что забыл купить сигареты. и это было настолько обыденным, настолько человеческим желанием — просто зайти в круглосуточный магазин и купить пачку, — что он развернулся и пошёл. не домой. в магазин. а потом — домой. к своим краскам, к машинке, к тренировкам на силиконовой коже. к дяде джею, который через два дня привезёт продукты и снова скажет «чья бы корова мычала». к джейку, который будет приставать с дурацкими вопросами про личную жизнь. ко всей этой серой, тяжёлой, иногда невыносимой, но всё ещё жизни. он не умер. не в этот раз. уже лёжа в кровати, на чёрном постельном белье, в темноте своей маленькой квартиры, сонхун прокрутил в голове лицо того парня. блондинисто-тёплые волосы. мокрые. злой взгляд, который потом стал извиняющимся. он не знал, как его зовут. и никогда больше не увидит. но почему-то запомнил.