please stay until i sleep

***

***

прошло несколько недель с той декабрьской встречи у матери. сонхун почти забыл о том разговоре — точнее, не забыл, но закопал так глубоко, что боль притупилась до смутного ноющего фона. он работал. рисовал заказы, тренировался на искусственной коже, по ночам таскал коробки на складе. жизнь вернулась в свою колею: серую, предсказуемую, одинокую. и вдруг — сообщение. незнакомый аккаунт, без аватарки, с простым ником "evan". сонхун чуть не пролистал, приняв за спам. но открыл. "здравствуйте! я видел ваши работы в профиле. вы очень круто рисуете. можно заказать портрет? маслом, большой формат. это мой кот. я заплачу сколько скажете" сонхун поднял бровь. обычно заказы приходили от взрослых людей — на подарки, на память, на украшение интерьера. а здесь… стиль общения был какой-то слишком живой. с восклицательными знаками, с эмодзи котика. подросток, понял сонхун. лет шестнадцать-семнадцать, может, восемнадцать. его это удивило. сейчас подростки не интересовались искусством — ну, по крайней мере, не таким. графика, аниме, что-то цифровое на заказ для аватарок — да. но реалистичный портрет маслом? да ещё домашнего питомца? на большом формате? странно. сонхун чуть не отказал. он почти не брал серьёзных заказов — не хватало времени. но что-то его зацепило. может, та искренность, которая сквозила между строк. этот "evan" писал не как заказчик, а как человек, который правда любит своё животное и хочет сохранить его на холсте. "скиньте фото кота", — ответил сонхун коротко. и evan начал писать. сначала сонхун думал — пара сообщений, и хватит. но парень завалил его текстом. он писал и писал, как будто перед ним был старый друг, а не незнакомый художник из интернета. сонхун читал и не мог оторваться. кота звали чико. рыжий, с белыми пятнышками на лапах и на кончике хвоста, будто кто-то макнул его в молоко. evan нашёл его три года назад в картонной коробке за магазином. замёрзшего, мокрого, пищащего так жалобно, что остановиться было невозможно. "я проходил мимо и услышал. он был такой маленький, помещался на ладони. я не мог его оставить". чико оказался неугомонным. драл шторы, воровал еду со стола, будил эвана в шесть утра, прыгая на лицо. но по ночам забирался под одеяло, сворачивался клубком у груди и мурлыкал так громко, что, по словам эвана, "соседи, наверное, думали, что у меня в комнате двигатель завели". "он мой лучший друг, — написал evan в конце. — честно. я просто хочу, чтобы он остался со мной даже на стене". сонхун сидел и читал. и вдруг понял, что улыбается. не той вежливой, натянутой улыбкой, которую он надевал как маску, а настоящей. слабой, но тёплой. "скиньте фото", — написал он. фото пришло через минуту. рыжий кот с белыми пятнами лежал на подоконнике, подставив морду солнцу. глаза у него были зелёные, большие, с хитринкой. шерсть переливалась, лапы свешивались вниз, а хвост замер в воздухе, как будто чико только что что-то задумал. сонхун посмотрел на фото и понял — он будет это рисовать. он отложил все другие дела, достал большой холст, смешал краски. масло — долго, сложно, капризно. но именно оно могло передать ту теплоту, которую излучала эта рыжая морда.

***

он рисовал три дня. почти не спал, забывал есть, ходил в халате, перепачканном умброй и кадмием. чико получался живым — шерсть будто шевелилась, глаза смотрели с холста с той самой кошачьей насмешкой. сонхун вкладывал в эту работу что-то своё. то, о чём никогда не говорил вслух. желание быть нужным. страх одиночества. надежду, что кто-то когда-нибудь будет мурлыкать у его груди по ночам. когда картина была готова, он отошёл на шаг и просто смотрел. долго. потом вытер руки тряпкой, не замечая, что размазал краску по щеке. в этот момент в дверь постучали. джейк. — я проходил мимо, решил заскочить. — шим влетел в квартиру с пакетом чипсов (купил себе, но, конечно, поделится) и застыл. он увидел холст. чико смотрел на него с подоконника, нарисованный в сотне оттенков рыжего, белого и золотого. солнце на картине падало так, что казалось — вот-вот припечёт. кошачьи глаза блестели, усы чуть дрожали. — сонхун, — тихо сказал джейк. — это… пиздец. — сонхун напрягся. — что? не нравится? — не нравится? — джейк перевёл на него глаза, полные какого-то странного восхищения. — ты прям превзошёл себя. это… от этой работы будто теплом веет. я не знаю, как ты это делаешь, но… смотришь на кота, и хочется улыбнуться. а на тебя смотришь и не хочется. — он усмехнулся, но тут же посерьёзнел. — серьёзно, хун. это лучшая твоя работа. сонхун посмотрел на холст. потом на свои руки в краске. потом — в маленькое зеркало на стене и увидел размазанную жёлто-рыжую полосу на скуле. губы дрогнули. он улыбнулся. — просто кот, — сказал он. — не просто, — отрезал джейк. — это кусок тебя, который ты обычно прячешь. я тебя сто лет знаю, но такое вижу впервые. сонхун не стал спорить. он сфотографировал готовую работу на телефон — старательно, при дневном свете, чтобы передать цвета — и отправил evan'у. ответ пришёл через пять секунд. "О БОЖЕ" "ЭТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ НАСТОЯЩИМ" "ВЫ КОЛДУЕТЕ?" "ЭТО САМОЕ КРАСИВОЕ, ЧТО Я ВИДЕЛ В ЖИЗНИ. СЕРЬЁЗНО. Я ПЛАЧУ. МОЙ МАЛЬЧИК... ВЫ ПЕРЕДАЛИ ЕГО ГЛАЗА. ЭТО НЕВОЗМОЖНО" потом серия восторженных сообщений, которые сливались в один поток благодарности. сонхун читал и чувствовал что-то странное. как будто внутри, в той части, которую он считал мёртвой, затеплилась маленькая искра. он уже хотел написать про оплату и доставку, когда пришло новое сообщение. "извините, а я могу сам приехать забрать? просто у меня денег на доставку не хватит, а пешком идти бесплатно" сонхун усмехнулся. подросток, что взять. дешёвый способ сэкономить. "можно", — ответил он. и скинул адрес. своей квартиры. где живёт со своим чёрным бельём, гитарой, машинкой для тату и искусственными растениями. он не знал, кто этот evan. какой-то парень с рыжим котом. но почему-то ему не было страшно впускать незнакомца в своё пространство. может, потому что после разговора про чико сонхун чувствовал: этот человек не опасен. потом он вытер краску с лица, убрал холст к стене, чтобы сох, и пошёл мыть кисти. завтра приедет заказчик. надо хотя бы полы протереть. а джейк уже открыл чипсы и устроился на его кровати, комментируя каждое движение: — ты прям домохозяйка. да брось ты кисти, поешь. у тебя вид как у зомби. — отвали, — беззлобно ответил сонхун, но губы снова дрогнули в улыбке. он не знал, что завтрашний день перевернёт всё.

***

он пришёл с работы под утро. склад в канун нового года загружали под завязку, смену продлили на четыре часа, и сонхун еле волок ноги, когда вставлял ключ в замок своей квартиры. разулся уже на автомате, бросил куртку на стул, даже не поел. просто рухнул лицом в подушку, не успев натянуть одеяло. истощение взяло своё. он забыл обо всём. о заказах, о машинке, о тренировках. о том, что завтра — уже сегодня — тридцать первое декабря. последний день года. ему снилось поле. бесконечное, золотистое, под высоким летним солнцем. колосья шуршали, ветер гнал тёплые волны, и где-то в траве мелькал рыжий хвост. кот. тот самый, с белыми пятнами — чико, которого он никогда не видел вживую. сонхун смеялся во сне — легко, свободно, как не смеялся наяву годами. он бегал за котом по полю, кот прыгал, кувыркался, потом вдруг запрыгнул ему на грудь, прямо на спину опрокинутому в траву сонхуну, и начал тереться мордой о подбородок. шерсть щекотала шею, маленькие коготки царапали кожу, но это было приятно. а потом кот нажал сильнее, и сонхун почувствовал боль. он резко проснулся. в пустой комнате, где пахло масляными красками и остывшим чаем, не было ни кота, ни поля. зато в дверь настойчиво звонили. трель звонка врезалась в тишину, заставив сердце пропустить удар. сонхун моргнул, пытаясь понять, где он и какой сегодня день. потянулся к телефону на тумбочке — тот захлёбывался уведомлениями. 31 декабря, 15:03. и сообщения от evan. "я уже вышел, буду через час" "а вы не против, если я приду немного раньше? у меня просто поездка отменилась" "я уже у подъезда" "вы меня слышите? я звоню. может, вы не дома?" три часа дня. он проспал почти двенадцать часов. сонхун перевёл взгляд на картину. чико продолжал смотреть в окно с холста — рыжий, тёплый, с хитрыми зелёными глазами. и тут сонхуна накрыло осознанием. заказчик. evan. сейчас стоит под дверью. — твою мать, — выдохнул он и вскочил с кровати. ноги запутались в одеяле, он сделал резкое движение, задел тумбочку локтем, и стакан с водой полетел на пол. вода разлилась по ламинату, осколков не было — стакан пластиковый, но сонхуну было не до того. он даже не остановился. натянул первую попавшуюся футболку — чёрную, мятый, с засохшей каплей краски на вороте — и побежал в коридор. — извините, я сейчас открою! — крикнул он через дверь, слыша, как голос звучит хрипло после долгого сна. он распахнул дверь. тяжело дыша, ещё не проснувшийся до конца, со спутанными волосами и, наверное, с полосой от подушки на щеке. и замер. перед ним стоял парень. покрасневший нос, розовые щёки — на улице, видимо, мороз, а он шапку не надел. руки в карманах чёрного пуховика, светлые волосы слегка влажные от снега, падают на лоб. тёплая, немного смущённая улыбка. оленьи глаза, которые смотрят прямо на сонхуна, чуть прищурившись, будто узнавая. — ого, — сказал парень. просто и тихо. сонхун смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. он узнал его. конечно, узнал. ту декабрьскую ночь, дождь, переулок, резкий голос. «выглядишь как покойник». а потом — возвращение, сбивчивое «прости». эти светлые блондинисто-тёплые волосы, мокрые тогда, сейчас — присыпанные растаявшим снегом. тот самый парень. — это… — начал сонхун и запнулся. горло пересохло. — ты… эван? парень кивнул, улыбка стала чуть шире. — ли хисын, — напомнил он. — мы… ну, встречались один раз. на переходе. я тогда тебе нагрубил. — сонхун кивнул. он помнил. он помнил каждое слово. — я пришёл за котом, за чико. ну, за картиной. — да, — выдохнул сонхун. — да, проходи. он отошёл в сторону, впуская хисына в коридор, и только тогда понял, что его квартира выглядит так, как выглядит. разлитая вода на полу в спальне, немытая кружка на кухне, искусственная кожа с тренировочными татуировками на столе. но хисын уже снимал кроссовки, не глядя по сторонам, и его светлые волосы падали на глаза, и пахло от него снегом и чем-то сладким, может, кофе из автомата. — извините за бардак, — сказал сонхун, запинаясь. — я только проснулся, работал ночью, не ожидал… — ничего, — хисын выпрямился. их разделяло меньше метра. — я рано приехал. сам виноват. он улыбнулся, и сонхун вдруг подумал, что эта улыбка очень похожа на ту, что была у чико на картине. тёплая. живая. чуть хитрая. — показывай, где мой мальчик, — сказал хисын, и в его глазах загорелся неподдельный интерес. сонхун кивнул на дверь в комнату. — там. на холсте. у окна. хисын прошёл мимо него, скользнув плечом почти вплотную, и сонхун задержал дыхание. он не знал, почему его колотит. может, от недосыпа. может, от того, что этот парень уже один раз спас его от глупости, даже не зная об этом. а теперь стоял в его квартире, пахнущий снегом и последним днём года. — вау, — донеслось из комнаты. тихое, почти благоговейное. — ох, чёрт. сонхун прислонился к стене в коридоре и выдохнул. прошёл в комнату. внутри всё дрожало, но не от холода. хисын уже сидел на корточках перед холстом, почти касаясь носом поверхности, разглядывая чико с той сосредоточенностью, которая бывает только у детей и у влюблённых. сонхун остановился в дверях, прислонившись плечом к косяку. он не знал, куда деть руки. и куда деть взгляд — потому что взгляд сам тянулся к светлой макушке, к пальцам, которые хисын протянул к картине, но не дотронулся, будто боялся спугнуть. — вживую выглядит ещё лучше, правда, — тихо сказал хисын, не отрывая глаз от холста. — безумно красиво. я… спасибо. правда. он повернул голову, посмотрел на сонхуна снизу вверх — и улыбнулся. той тёплой, открытой улыбкой, которая делала его похожим на котёнка. или на солнце. сонхун не мог решить. — а можно на ты буду обращаться? — спросил хисын, вставая и отряхивая колени. — мы наверно ровесники, нет? не люблю это «выканье», как будто я в школе на уроке. сонхун моргнул. его поражала эта раскрытость. наглость? нет, не совсем. скорее какая-то лёгкость, с которой хисын переступал через невидимые границы. он был похож на джейка. тот тоже в своё время просто подошёл и стал другом, не спрашивая разрешения. только вот джейка сонхун знал больше пяти лет. а этого парня — один раз видел. — можно, — ответил он. голос прозвучал глуше, чем хотелось. — мне двадцать. — ого, — хисын приподнял брови, и его глаза стали ещё больше. оленьи, да. точно оленьи. — а выглядишь лет на семнадцать. я б никогда не дал двадцать. мне, кстати, восемнадцать. сонхун кивнул. два года разницы. ничего страшного. — а как тебя зовут? — хисын склонил голову набок, светлые пряди упали на лоб. — сонхун. — сонхун, значит, — повторил хисын, пробуя имя на вкус. — можно просто хун говорить? сонхун не понимал, какие эмоции он испытывает. парень с горящими глазами, которому плевать на приличия, который видит его второй раз в жизни, так просто общается — будто они знакомы сто лет. без неловкости, без пауз, без этой вечной игры в «а что подумает другой». сонхун хотел бы так уметь. хотел бы сам так подходить к людям и говорить «можно на ты?». но он не умел. почему-то он не хотел отказывать. — можно, — сказал он. хисын улыбнулся — ярко, довольно. как будто выиграл маленькую битву. потом огляделся по сторонам: гитара в углу, тумбочка с красками, чёрное постельное бельё, которое сонхун так и не заправил после сна. и, заметив разлитую воду на полу возле кровати, хисын приподнял бровь, но ничего не сказал. только улыбнулся чуть шире. — слушай, хун, — хисын сунул руки в карманы своей куртки и слегка повёл плечами, будто его знобило. — а можно я немного погреюсь у тебя? просто на улице холодно очень. я шёл пешком, не рассчитал, щёк уже не чувствую. он говорил легко, но сонхун заметил, как его нос и правда покраснел, а кончики ушей — тоже, виднеющиеся из-под светлых волос — были почти бордовыми. — но если ты против, то всё норм, я дойду, — добавил хисын быстро, махнув рукой в сторону двери. — ты ток скажи, чего молчишь? я не хочу напрягать. сонхун молчал. он смотрел на хисына и внутри него боролись две силы. одна, старая, знакомая — «отойди, не впускай, люди приносят боль». вторая, новая, слабая — «он же просто хочет согреться. что с тобой случится?» — оставайся, — сказал сонхун тихо. даже для себя неожиданно. хисын замер. — правда? — правда. — сонхун кивнул в сторону кухни. — я чай поставлю. или кофе. у меня… есть что-то. не помню, что. он развернулся и пошёл на кухню, чувствуя на спине взгляд. хисын, кажется, улыбался. сонхун не обернулся, чтобы проверить. на кухне он открыл шкафчик. нашёл две дешёвых пакетированных чая — один со вкусом бергамота, второй просто чёрный. заварник он разбил месяц назад, так что только пакетики. сонхун вздохнул и поставил чайник. хисын появился в дверном проёме. уже без куртки — осталась в прихожей, видимо. в простом свитере, сером, мягком, с высоким воротом. щёки всё ещё розовые, но нос уже не такой красный. — у тебя уютно, — сказал он, оглядывая крошечную кухню. — правда. маленько, но чувствуется, что тут живёт человек, а не просто ночует. сонхун замер с кружкой в руке. «человек». он почти забыл, что это такое — чувствовать себя человеком. — садись, — сказал он, кивнув на единственный табурет. — чай сейчас будет. хисын сел. положил локти на маленький стол, подпёр голову ладонями и уставился на сонхуна. смотрел прямо, без стеснения, как смотрят на что-то интересное. сонхун отвернулся к чайнику, хотя тот ещё не вскипел. — а ты всегда такой молчаливый? — спросил хисын. — да. — ну, ничего. я поболтаю за нас двоих, — хисын усмехнулся. — ты не против ? — сонхун подумал секунду. — не против. чайник закипел. сонхун залил кружки, протянул одну хисыну. их пальцы почти коснулись. — с новым годом, кстати, — сказал хисын, согревая ладони о кружку. — сегодня же последний день. есть планы? — работать, — честно ответил сонхун. — в новый год? — у меня смена на складе с десяти вечера. хисын помолчал. посмотрел на него долгим взглядом, в котором читалось что-то странное. не жалость. скорее непонимание, как можно встречать новый год на складе. — жёстко, — сказал он наконец. — а я вообще без планов. может, дома с чико. он, кстати, не любит фейерверки. прячется под кровать. сонхун смотрел на хисына поверх своей кружки и думал о том, как странно устроен мир. месяц назад этот парень назвал его покойником. а теперь сидит на его кухне, пьёт дешёвый чай и говорит про кота. — твой кот, — сонхун кивнул в сторону комнаты. — он хорошо получился. мне самому понравилось. — это лучший подарок, который я получал в жизни, — тихо сказал хисын. — серьёзно. они замолчали. но молчание было не тяжёлым. просто тёплым. как поле из сна.

***

хисын действительно говорил за двоих. и сонхун впервые за долгое время не хотел, чтобы кто-то замолчал. они перебрались в комнату — на кухне было слишком тесно для двоих, а здесь можно было сесть на кровать или на старый ковёр на балконе. хисын выбрал пол, прислонившись спиной к кровати и вытянув ноги. сонхун присел на край матраса, сжимая в руках уже почти пустую кружку. чай давно остыл, но он всё равно пил маленькими глотками, чтобы хоть чем-то занять руки. — короче, я тогда возвращался из школы, — начал хисын, и его глаза снова загорелись тем особенным светом, который появлялся только при воспоминании о чём-то важном. — шёл через дворы, сокращал путь. и слышу — писк. такой тоненький, жалобный. я думал сначала, мышь какая-то. ну, заглянул за коробки — а там он. комочек рыжий, мокрый весь, дрожит так, что зубами стучит. помещался на ладони. он сложил ладони лодочкой, показывая, каким маленьким был чико. — я его в куртку сунул и бегом домой. мама сначала ругалась — куда, говорит, ты притащил этого уличного кота, а вдруг больной. а сама через час уже с ним на руках сидела и сюсюкала. — хисын усмехнулся. — теперь чико больше всех её любит. даже меня, кажется, обгоняет по рейтингу. сонхун слушал молча. он почти видел эту картину: маленький хисын с рыжим котёнком за пазухой, спешащий домой через мокрые дворы. в его собственной памяти не было таких тёплых воспоминаний. только серые, как декабрьское небо. — я сейчас в предвыпускном классе, — продолжил хисын, переходя на другую тему так же легко, как если бы они обсуждали погоду. — осталось почти полтора года. потом экзамены, поступление… страшновато, если честно. сонхун поморщился. он помнил это время. оно было ужасным. готовиться к экзаменам, когда за стеной мать то включала музыку на полную громкость, то приводила очередного мужчину, и стены начинали издавать те самые звуки, от которых хотелось провалиться сквозь землю. а иногда — самое страшное — наступала тишина. та самая, душащая, от которой сонхун задыхался больше, чем от музыки или стонов. потому что в тишине он слышал только себя. и мысли, которые лучше бы не слышать. — тяжёлое время, — коротко сказал он. — ага, — хисын кивнул, не зная, насколько тяжелым оно было для сонхуна. — но я отвлекаюсь. на музыке. сонхун поднял бровь. — ты музыку пишешь? — да, — хисын чуть смутился, но не отвел взгляд. — ну, пытаюсь. биты делаю, тексты сочиняю. мне нравится создавать что-то своё. понимаешь? когда из ничего получается что-то, чего раньше не существовало. это как… магия какая-то. сонхун понимал. он сам чувствовал то же самое, когда карандаш касался чистого листа или машинка впервые оживала в его руке. — у меня и псевдоним есть, — хисын улыбнулся чуть виновато, как будто признавался в чём-то глупом. — эван. тот самый, под которым я тебе писал. — красиво, — сказал сонхун. и не соврал. — правда? — хисын просиял. — я боялся, что глупо звучит. но мне нравится. коротко, запоминается. и не так стремно, как представляться полным именем, когда выкладываешь свои песни в интернет. — у тебя есть песни? — есть парочка. сырые ещё, недоделанные. но я работаю над ними. хисын замолчал на секунду, а потом добавил, будто между делом: — мама иногда ругается, когда я ночью начинаю писать. говорит, что её уши не железные и что мне самому спать надо. но она добрая, правда. просто заботится. о моих ушах и о моём режиме. он сказал это так легко, как будто забота родителей — это что-то обычное, само собой разумеющееся. сонхун кивнул, хотя внутри что-то кольнуло. не зависть. просто короткое, острое напоминание о том, чего у него никогда не было. они проговорили несколько часов. хисын рассказывал про школу, про учителя музыки, который однажды услышал его набросок и сказал «у тебя есть потенциал, не закапывай». про то, как первый раз выступил на школьном концерте и чуть не уронил микрофон от волнения. про то, что хочет после школы попробовать поступить на продюсера или звукорежиссёра, но боится, что не хватит баллов. сонхун слушал. иногда кивал. иногда удивлялся, как много может рассказать о себе человек за один вечер. хисын говорил, а сонхун думал о том, что этот парень — как открытая книга. все его эмоции на лице, все мысли — вслух. он не боялся быть смешным, наивным, слишком громким. он просто был. и это… это было непривычно. но не противно. совсем не противно. — а ты до скольки на работе сегодня? — спросил хисын, когда солнце за окном начало клониться к закату и комната наполнилась оранжевым светом. сонхун посмотрел на телефон. почти шесть вечера. — не знаю, — пожал он плечами. — сегодня, наверно, сокращённый день в честь праздника. думаю, к двум ночи буду уже отсыпаться. — к двум? — хисын присвистнул. — это уже новый год. — ну да. хисын помолчал. теребил край своего свитера, глядя куда-то в пол. потом поднял глаза — и в них снова загорелся тот самый озорной огонёк. — а не хочешь погулять? сонхун замер. погулять? он? после ночной смены? в новый год? он представил улицы, заполненные людьми. пьяные компании, счастливые пары, громкий смех, салюты, толкотню. много людей. слишком много. сонхун ненавидел большие скопления людей. раньше, в школе, это вызывало настоящую панику — сердце колотилось так, что темнело в глазах, и он искал самый дальний угол, чтобы прижаться спиной к стене и просто дышать. сейчас стало легче. тревога осталась, но слабая, глухая, как старая рана, которая ноет к погоде. но всё равно неприятная. — у тебя что, не с кем? — спросил он, может быть, грубее, чем хотел. хисын не обиделся. — есть с кем, — сказал он спокойно. — просто хочется с тобой. сонхун не нашёлся с ответом. — ты какой-то хмурый, серьёзный, — продолжил хисын, и его голос стал мягче. — а так хоть настроение будет. я умею его поднимать, правда. проверено. сонхун смотрел на него и понимал, что хисын не врёт. от одного взгляда на этого парня — на его тёплые волосы, на оленьи глаза, на эту вечную полуулыбку — хотелось улыбнуться в ответ. сонхун не понимал, как это работает. как работает внешность хисына. как работают его слова, от которых даже не устаёшь, хотя он говорит без остановки. это было похоже на магию. такую же, как создание музыки из ничего. или картины. — я… подумаю, — сказал сонхун. это был не отказ. и не согласие. просто — возможно. но хисын, кажется, услышал именно то, что хотел. — отлично! — он хлопнул в ладоши и подскочил на месте, отчего сонхун едва заметно вздрогнул. — давай твой твиттер или что там. я напишу тебе сегодня. или завтра. или когда ты скажешь. но не через тот сайт, где мы как «уважаемый художник — благодарный заказчик», а нормально. как людям. сонхун продиктовал свой никнейм. хисын старательно забил в телефон, высунув кончик языка от усердия. потом поднял голову, улыбнулся. — я сохраню. всё, не буду тебя больше задерживать. тебе ещё на работу. он встал, потянулся — и в этот момент в кармане его джинсов заиграла мелодия. что-то весёлое, с битом. хисын глянул на экран и скривился. — мама, — сказал он виновато. — наверно, заждалась. он ответил. говорил коротко: «да, мам. да, уже выхожу. нет, не замёрз. да, я в курсе, что новый год через несколько часов. ма-ам, ну перестань». после звонка он сунул телефон в карман и направился к выходу. сонхун шёл следом, чувствуя себя странно. будто в его доме побывало что-то живое, тёплое, настоящее — и теперь уходило, и становилось пусто. в прихожей хисын натянул куртку, замотал шарф — ярко-синий, вязаный, наверное, мамин. уже взявшись за ручку двери, он обернулся. — спасибо, хун. за чай. и за картину. и за то, что впустил. — не за что, — сказал сонхун. хисын улыбнулся ему напоследок. той самой улыбкой, от которой хотелось жить. дверь закрылась. сонхун остался один. тишина заполнила квартиру, но она уже не была душащей. скорее — ожидающей. он посмотрел на телефон. на экране горело уведомление: «evan начал читать вас в твиттере». а потом — сообщение: «я правда хочу, чтобы ты согласился погулять. но даже если нет — всё равно спасибо за сегодня. ты крутой, хун. хоть и хмурый :)» сонхун смотрел на экран несколько секунд. потом набрал ответ. «посмотрю по самочувствию после смены». и отправил. и почему-то улыбнулся.

***

в двенадцать ночи сонхун отвлёкся от коробок. склад гудел ровно, как обычно — конвейер, шорох упаковочной ленты, редкие голоса грузчиков. кто-то в углу включил новогоднюю музыку на телефоне, но сонхун почти не слышал. он переставлял коробки, считал про себя, чтобы не сбиться, и вообще думал о том, как быстрее добраться до дома и рухнуть лицом в подушку. и тут заиграла мелодия. сонхун вытащил телефон из кармана, посмотрел на экран. джей. — ало? — с новым годом, хун , — голос джея был тёплым, чуть хрипловатым — возможно, уже выпил бокал шампанского, но совсем немного. — я тебя люблю, ты знаешь? сонхун замер. джей редко говорил такие вещи прямо. обычно они обходились без слов — просто присутствием, деньгами на карту, запахом диффузора на кухне. но новый год, наверное, делал всех сентиментальнее. — знаю, — ответил сонхун тихо. — я желаю тебе в этом году… — джей помолчал, подбирая слова. — научиться быть счастливым. не выживать, не терпеть, не копить на мечту с риском для здоровья, а просто — быть счастливым. хотя бы иногда. сонхун сжал телефон крепче. в горле встал комок, но он проглотил его, как всегда. — постараюсь, дядя. — обещаешь? — обещаю. — вот и хорошо. а теперь иди работай, герой. и не перетруждайся. — тебя тоже с новым годом , дядя. — спасибо, не забудь отдохнуть потом ! джей отключился. сонхун убрал телефон и вернулся к коробкам. но внутри было теплее, чем минуту назад. в 00:20 зазвонил джейк. — сооооонхууууун! — голос шима был таким громким, что сонхун отвёл трубку от уха. — с новым годом, чувак! желаю тебе денег, бабла, ещё денег, чтобы ты наконец перестал жить как нищий художник и купил себе нормальный стол! — и тебе с новым годом. и вообще, у меня есть стол, — сказал сонхун. — это не стол, это позор! ладно, не важно. ты где? — на складе. — в новый год? — джейк вздохнул с такой драмой, будто сонхун сообщил о неизлечимой болезни. — ладно, я уж не буду тебя пилить. но слушай… я сегодня видел такой твит про нашего бывшего одноклассника, ты не представляешь… джейк понёсся в своём обычном стиле — быстро, громко, с кучей ненужных деталей. сонхун слушал вполуха, переставляя коробки, и почему-то улыбался. через пять минут джейк сделал паузу, чтобы вдохнуть, и сонхун вставил: — я сегодня кое-кого встретил. — кого? — заказчика того. с котом, который незнакомец , назвавший меня покойником. — да нууу? — джейк усмехнулся. сонхун рассказал ему эту историю пару недель назад, и джейк, конечно, запомнил. — и чё, пришёл забрать заказ? — пришёл. и остался чай пить. — сонхун помолчал. — мы проболтали несколько часов. — чего?! — джейк присвистнул так громко, что в трубке что-то хрипнуло. — ты? пак сонхун? который молчит как рыба об лёд? с кем-то проболтал несколько часов? да кто этот парень, экстрасенс? — не знаю, — честно ответил сонхун. — просто… с ним легко. джейк замолчал на несколько секунд. это было так на него не похоже, что сонхун даже проверил, не прервалась ли связь. — хун, — сказал джейк наконец, и его голос стал серьёзным, почти непривычным. — это хорошо. правда. тебе нужно с кем-то говорить, кроме меня и дяди. особенно с кем-то, кто не знает всей твоей… истории. не закапывай это. — не буду, — ответил сонхун. — ну всё, давай, работай. и не смей приходить на работу первого января. возьми выходной, ты заслужил. джейк отключился. сонхун убрал телефон и вдруг поймал себя на мысли, что считает минуты до конца смены. в 00:37 пришло сообщение от ники. «с новым годом, сонхун. желаю тебе стабильной руки и много клиентов. и не забывай отдыхать. машинку не загоняй» сонхун коротко ответил: «спасибо, ники, тебя тоже с новым годом. в новом году приду к тебе за советами». ники поставил сердечко. сонхун убрал телефон и доделал последнюю партию коробок.

***

в половине третьего ночи он стоял возле одиннадцатиэтажного дома. навигатор привёл его точно. сонхун поднял голову — окна светились в нескольких квартирах, где-то на верхних этажах даже мигала гирлянда. он не знал, где именно живёт хисын, но адрес был правильным — тот самый, который парень написал в сообщении после их разговора. «встретимся у моего дома. я выбегу, ты не пройдёшь? я тебя ни за что не найду у твоего. а тут я ориентируюсь» сонхун сунул руки в карманы пуховика. мороз щипал щёки, изо рта валил пар. усталость наваливалась тяжёлой плитой, но внутри — внутри почему-то было не пусто. тревожно, да. немного страшно от того, что он согласился на это — гулять с почти незнакомым человеком в новый год, когда хочется только спать. но ещё был какой-то странный, давно забытый азарт. любопытство. предвкушение. он не успел докурить — сигарета погасла на морозе, когда дверь подъезда распахнулась. из неё выбежал хисын. с сумкой через плечо, в той же куртке, что и днём, в смешной вязаной шапке, которая съехала набок. светлые волосы выбивались из-под неё, щёки уже покраснели. но самое главное — на его лице была улыбка. такая широкая, такая настоящая, что у сонхуна перехватило дыхание. — с новым годом! — выпалил хисын, подбегая почти вплотную. — я так рад, что ты согласился! правда, я уже не надеялся, думал — ну всё, не напишет, передумал. а ты написал! я чуть с кровати не упал. сонхун смотрел на него — на раскрасневшиеся щёки, на улыбку до ушей, на дыхание, вырывающееся облачками пара, и не мог выдавить из себя ни слова. — привет, — сказал он наконец. — привет! — хисын привстал на носочки, будто это помогало ему лучше видеть. — ты замёрз? я вижу, ты замёрз. пойдём скорее, я знаю одно место, там не так много людей, но есть лавочки и классный вид на город. далеко только, но ничего, мы не спешим, правда? он говорил, говорил, говорил — и сонхун вдруг понял, что не хочет, чтобы он замолкал. — пойдём, — сказал сонхун, и в его голосе прозвучало что-то очень похожее на согласие быть счастливым. хисын улыбнулся ещё шире, схватил его за рукав и потянул вперёд. — тогда за мной! — крикнул он, уже почти бегом. — тут поворот, не отставай! сонхун пошёл за ним. быстрее, чем думал. и — впервые за долгое время — ему не хотелось сворачивать.

***

новый год прошёл. город медленно приходил в себя — фонари ещё горели, гирлянды висели на витринах, но праздничное настроение уже выветрилось, оставив после себя только усталость и горы мусора в сугробах. сонхун смотрел на это из окна своей квартиры и чувствовал облегчение. всё закончилось. можно выдохнуть. у него было три выходных на работе — редкая роскошь, которую он не планировал тратить на что-то осмысленное. только спать, смотреть в потолок и иногда рисовать, если появится настроение. никаких людей. никаких разговоров. просто тишина. но люди пришли сами. первого января, когда сонхун ещё лежал в кровати и не планировал вставать до обеда, в дверь постучали. настойчиво, с перерывами в три секунды. он узнал этот ритм. — открывай, полиция! — крикнул джейк из-за двери. сонхун закатил глаза, но открыл. шим влетел в квартиру с пакетом жареной курицы, бутылкой колы и сияющей улыбкой, которая могла бы осветить весь подъезд. — я решил, что ты тут помираешь в одиночестве, так что я буду твоей сиделкой. без вариантов. он скинул куртку прямо на пол, которую сонхун позже поднимет, с мыслью «домашний демон», прошлёпал на кухню и начал хозяйничать, как у себя дома. джейк остался на ночёвку. как в старые добрые времена, когда они залипали в игры до трёх ночи или просто валялись на кровати, слушая музыку и не говоря ни слова. весь день они провели вместе. смотрели новогодние выпуски шоу, ели курицу прямо из коробки, спорили о том, какой фильм лучше включить на ночь. сонхун почти забыл, что два дня назад он стоял под дверью матери и слушал, как она называет его ошибкой. почти. но джейк заметил. конечно, заметил. он не был бы лучшим другом почти семь лет, если бы не замечал таких вещей. — ты выглядишь дерьмово, — сказал джейк прямо, без обиняков. они сидели на кровати, кола давно выпита, курица съедена, и в комнате горел только экран телевизора, мигая синим светом. — я просто устал, — ответил сонхун. это была правда. но не вся. — ты всегда устал, — джейк покачал головой. — тут что-то другое. сонхун промолчал. он не хотел говорить про мать. не хотел произносить вслух то, что она сказала. потому что если сказать это вслух — значит, сделать это настоящим. значит, признать, что внутри него действительно есть та бездонная тьма, которая пожирает его изнутри с каждым днём. иногда — редко, очень редко — её прорезали лучики. джейк, когда приносил курицу и дурачился. джей, когда говорил «я тебя люблю». ники, когда хвалил его прогресс. и этот парень — хисын — с его улыбкой до ушей и голосом, который не умолкал ни на секунду. но лучики гасли быстро. слишком быстро. а тьма оставалась. — ладно, — джейк не стал давить. только положил руку на плечо сонхуна и сжал чуть сильнее, чем обычно. — но если захочешь говорить — я здесь. — знаю, — сказал сонхун. они уснули под какой-то старый фильм, который так и не досмотрели. на следующий день джейк ушёл ближе к обеду. мама позвонила — требовала, чтобы он был дома, потому что приехали какие-то родственники. джейк скорчил рожу и ушёл, оставив после себя гору немытой посуды и чувство лёгкого опустошения. сонхун как раз заканчивал мыть тарелки, когда зазвонил телефон. дядя джей. — привет, хун. ты чем занят? — мою посуду за джейком, — буркнул сонхун. дядя усмехнулся. — слушай, у меня к тебе предложение. можно я приду сегодня? не один. — сонхун замер с губкой в руке. — с кем? — с джиа. той самой, из цветочного, — голос джея изменился. стал мягче, осторожнее. — мы… кажется, у нас всё серьёзно. сонхун знал дядю. он помнил, как раньше, когда спрашивал про будущее очередных отношений джея, тот пожимал плечами и говорил «не знаю, хун, посмотрим». без эмоций. без надежды. просто — плывём по течению. а сейчас… сейчас в его голосе было что-то другое. что-то, чего сонхун не слышал никогда. — не против, если мы зайдём? чаю попьём и уйдём, не будем мешать. — приезжайте, — сказал сонхун. и добавил, помолчав: — я рад за тебя, дядя. — в трубке повисла пауза. — спасибо, малыш, — тихо ответил джей. — это много значит. джиа оказалась… светлой. сонхун не мог подобрать другого слова. она вошла в его маленькую квартиру с букетом сухоцветов, протянула сонхуну со словами «мальчикам тоже нужны цветы, это поднимает серотонин», с улыбкой, которая не казалась натянутой, и с тем особенным теплом, которое исходит от людей, которым хорошо с самими собой. она не пыталась его жалеть. не смотрела на него как на несчастного сиротку из социальной драмы. она просто села на кухне, похвалила его рисунки на стенах и спросила, где он научился так рисовать. сонхун почти расслабился. день прошёл тепло. джей и джиа сидели рядом, иногда касались друг друга плечами, и сонхун видел, как дядя смотрит на эту женщину — так, будто она была чем-то драгоценным и хрупким. он не завидовал. он был рад. правда. но внутри, где-то глубоко, разрослась та самая тьма — тихая, терпеливая, ждущая. сонхун старался не показывать её. он даже улыбался — вежливо, правильно, не перетягивая тёмное одеяло на себя. зачем портить людям вечер? зачем им его боль? они не просили. и потом, он привык справляться сам. всегда справлялся. джиа и джей уехали под вечер. сонхун помахал им из окна, закрыл дверь и вдруг почувствовал, как ноги подкашиваются. он не плакал. просто лёг на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. что-то росло внутри него. медленно, верно, как сорняк, который невозможно вырвать с корнем. это что-то не предвещало ничего хорошего. сонхун знал это. но не знал, как с этим бороться. он уснул глубоким, тяжёлым сном, без сновидений. на следующий день он проснулся поздно, около часа дня. не хотелось ничего. даже вставать. он включил телевизор, нашёл какое-то глупое шоу — смех за кадром, яркие декорации, люди в карнавальных костюмах. идеальный фон для того, чтобы отключить мозг и просто не думать. он лежал на кровати, смотрел в экран, но не видел. внутри было пусто и тяжело одновременно. как будто кто-то залил его грудь бетоном. и вдруг — уведомление. телефон завибрировал на тумбочке. сонхун лениво потянулся, взял его, ожидая увидеть рекламу или рассылку от банка. evan написал в твиттере. «привет! с новым годом еще разок, конечно, уже поздновато, но всё равно. как ты?» сонхун посмотрел на сообщение. не ответил. просто читал эти несколько слов, как будто они могли его вылечить. через минуту — ещё одно. «я тут гулял с чико на поводке, прикинь да ? и короче вспомнил про тебя. ну, про картину. она висит у меня над столом, я на неё смотрю и кайфую» потом — голосовое. сонхун заколебался секунду, потом нажал «воспроизвести». голос хисына был тёплым, чуть хрипловатым, как будто он только проснулся или долго не пил воду. но в нём была жизнь. «надоело писать, я лучше наговорю, если ты не против. у тебя там как? доехал нормально после того раза? я до сих пор помню, как ты стоял с покрасневшим носом и говорил „подумаю“. я тогда уже внутри решил, что ты не придёшь. но ты пришёл. это было… ну, клёво. правда. давай ещё погуляем когда-нибудь? если ты не занят. хотя ты всегда занят. ну, может, найдешь окошко. ладно, я тебя не гружу. кстати скину потом тебе демку одну, послушаешь если захочешь. пока» голосовое закончилось. сонхун ещё несколько секунд смотрел на экран, на синюю полоску, которая показывала, что сообщение прослушано. потом нажал снова. и ещё раз. хисын стал ещё одним лучиком света. таким, который пытался пробить эту чёрную дыру внутри сонхуна. и странное дело — иногда, когда сонхун слушал его голос, ему казалось, что это возможно. он набрал ответное сообщение. короткое. всего два слова. «я в порядке». и отправил.

***

середина февраля. за окном всё ещё лежал снег, но солнце стало добрее — оно задерживалось на небе дольше и светило уже не сквозь серую пелену, а в открытую, по-весеннему нахально. сонхун этого не замечал. он сидел за столом, перебирал иглы и смотрел на машинку так, будто она могла взорваться в любой момент. в дверь постучали. знакомый ритм — два коротких, один длинный. дядя джей. сонхун открыл, но встал на пороге, загородив проход. — может, не стоит? — спросил он. голос звучал ровно, но внутри всё дрожало. джей посмотрел на него с той мягкой настойчивостью, которая всегда работала безотказно. — я доверяю тебе. ты уже столько лет рисуешь. — рисовал одно, — сонхун покачал головой. — а набивать тату — другое. это кожа. живая. ты не силикон. — я знаю, — джей улыбнулся и легко отодвинул племянника с прохода. — поэтому я и пришёл к тебе, а не в студию. хочешь учиться — учись на мне. кому, как не мне? сонхун хотел возразить ещё. сказать, что джей слишком много для него значит, чтобы рисковать. что если он ошибётся — линия поплывёт, игла уйдёт слишком глубоко, цвет ляжет пятном — он себе этого никогда не простит. но джей уже снял куртку, повесил её на вешалку и прошёл в комнату, где на столе был разложён весь арсенал: машинка, одноразовые иглы, баночки с краской, искусственная кожа для тренировок и стерильные салфетки. — ну что, мастер, — джей сел на стул и закатал рукав свитера, открывая предплечье. — показывай, чему научился. сонхун выдохнул. руки слегка дрожали, и он на секунду зажмурился, чтобы взять себя в руки. потом подошёл к столу, проверил всё ещё раз. стерильность. иглы. краска. эскиз — небольшой цветок, который джей выбрал сам. что-то простое, но красивое. никаких сложных линий, никаких драконов. просто ветка сакуры, которую сонхун рисовал на бумаге сотни раз. — если будет больно — скажи, — пробормотал сонхун, обрабатывая кожу дяди антисептиком. — я не девушка, — фыркнул джей. — делай. первое касание иглы было самым страшным. сонхун замер на секунду, почувствовав, как машинка вибрирует в руке, как кончик иглы входит в живую кожу — иначе, чем в силикон. мягче, что ли. живее. он сделал первый штрих. потом второй. руки перестали дрожать. он работал молча. джей тоже молчал — только иногда постукивал пальцем по подлокотнику кресла, когда было больно, но ни разу не дёрнулся. сонхун чувствовал, как пот течёт по спине, как напряжение сводит плечи, но не мог остановиться. линии получались идеальными. тени — плавными. переход цвета — как в учебнике. он не верил себе, но машинка слушалась, игла шла ровно, и сакура расцветала на коже дяди лепесток за лепестком. через два часа всё было кончено. сонхун отключил машинку, протёр татуировку антисептиком, наложил плёнку. только тогда он позволил себе выдохнуть и откинуться на спинку стула. руки гудели. джей поднял предплечье к свету, разглядывая работу. сакура была нежной, аккуратной, будто её нарисовали кистью — тонкие ветки, розовые лепестки, чуть заметные тени. она смотрелась так, будто её набил профессионал с десятилетним стажем. — сонхун, — тихо сказал джей. — это… чёрт возьми. — что? — сонхун напрягся. — не нравится? — не нравится? — джей перебил его, встал и крепко обнял племянника свободной рукой. — это идеально. я серьёзно. ты видел это? ты видел, что ты сделал? сонхун замешкался в объятии, но не отстранился. плечи дяди были широкими и тёплыми, и пахло от него привычным табаком и одеколоном. домом. единственным домом, который у сонхуна был. — я мог бы и лучше, — буркнул сонхун в плечо джея. — где-то линия могла быть тоньше. — отстань, — джей отстранился, но руку с плеча не убрал. — ты себя со стороны не видел. это талант настоящий. не каждый так может. сонхун открыл рот, чтобы снова возразить, но джей поднял ладонь. — закройся. и не смей предлагать переделать. я этим горжусь. сонхун закрылся. но внутри, где-то глубоко, шевельнулось что-то тёплое — неловкая, робкая гордость. он её быстро задавил. потом, когда инструменты были вымыты и убраны, джей достал телефон. — сколько я тебе должен? — ничего, — отрезал сонхун. — не начинай. — дядя, нет. это подарок. спасибо за доверие. джей смотрел на него несколько секунд, потом вздохнул и спрятал телефон. спорить с сонхуном в таком тоне было бесполезно — он знал. но даром оставлять тоже не хотел. поэтому через час на кухне уже дымилась огромная пицца — с пепперони, перцем и ещё кучей всего, что сонхун не мог себе позволить в обычной жизни. они ели прямо из коробки, сидя на табуретах, и сонхун чувствовал, как напряжение отпускает по чуть-чуть, как возвращается тепло в кончики пальцев. — я планирую скоро уволиться со склада, — сказал он между кусками. не глядя на дядю. джей не удивился. только отложил свой кусок и повернулся к нему всем телом. — и куда? — хочу устроиться в тату-студию. учеником сначала, потом мастером. ники сказал, что у них скоро место освободится. джей кивнул. долго смотрел на забинтованное предплечье, потом снова на сонхуна. — это правильно, — сказал он. — это то, что ты любишь. а склад… склад никуда не денется, если что. — не понадобится, — твёрдо ответил сонхун. — я справлюсь. — я знаю. — джей взял следующий кусок, но не откусил. завис на секунду, разглядывая племянника. сонхун выглядел плохо. он выглядел плохо уже давно, но сейчас, при дневном свете, падающем из окна, было особенно заметно. синяки под глазами, сероватый оттенок кожи, худые запястья, торчащие из рукавов чёрной толстовки. джей видел, как сонхун истощается каждый раз, когда приходит. но спорить, говорить «найди дневную работу» было бесполезно. он знал этого упрямца слишком хорошо. — ты ешь, — только и сказал джей, пододвигая коробку ближе. — вон, в тебя костей больше, чем мяса. сонхун послушно взял ещё кусок. пицца была вкусной, но в горло лезла с трудом. не потому, что не хотелось есть. просто внутри сидела та самая тьма, которая перебивала аппетит. они досидели до вечера. говорили о всякой ерунде — о новом фильме, который джей посмотрел на неделе, о том, как джиа учит его разбираться в цветах: «она сказала, что розы бывают разными, а для меня все красные, представляешь?». сонхун слушал, иногда улыбался, иногда кивал. джей не спрашивал про мать. не спрашивал про самочувствие. просто был рядом — и этого было почти достаточно. перед уходом джей остановился в прихожей, обнял сонхуна ещё раз — крепко, почти до хруста. — я горжусь тобой, — сказал он тихо в макушку. — не только за тату. а просто. за то, что ты есть. сонхун не ответил. только замер на секунду, а потом обнял в ответ. коротко, почти незаметно. джей ушёл. сонхун закрыл дверь, прислонился к ней спиной и долго смотрел в потолок. тьма всё ещё была здесь. но после сегодняшнего она казалась чуть меньше. как будто сакура на дядиной руке цвела не только на коже, но и где-то внутри него. он взял телефон. написал хисыну: «первая тату на живом человеке. получилось неплохо». через минуту пришёл ответ: «ГОСПОДИ, ПОЗДРАВЛЯЮ!!! ТЫ КОГДА МНЕ НАБЬЁШЬ?!» сонхун выдохнул — и это было похоже на смех.