Only Enemies

Люциус лениво потягивал трехсотлетний волшебный скотч на толщину пальца, смакуя ту резкость, которая появлялась лишь после выдержки в брюхе китайского огненного шара, и одновременно обдумывал свой следующий шаг. В Пророке, разумеется, не было никаких официальных известий о битве, которую он оставил позади, а те немногие осведомители, что еще оставались у него в Министерстве, могли лишь сообщить, что Амелия рвет и мечет из-за потери очередной партии мракоборцев. И все же, как бы ни забавляло его недовольство Амелии, молчание вокруг Поттера и Блэк тревожило сильнее, чем ему хотелось бы признавать. Оглядываясь назад, его план избавиться от этой парочки мог показаться слегка опрометчивым по его обычным меркам, но присутствие Беллы в поместье, честно говоря, просто сводило его с ума. Малфои не пресмыкаются. Репутацию его рода — не говоря уже о его собственном достоинстве — необходимо было сохранить. Даже если двое безумных путешественников между измерениями каким-то чудом умудрились пережить столкновение друг с другом, меры предосторожности были приняты. Полдюжины домовых эльфов, находящихся под заклятием Империус, были готовы совершить суицидальные атаки на незваных гостей с канистрами взрывных зелий, что в сочетании с мощнейшими защитными барьерами самого поместья должно было ликвидировать любого, кто явится с враждебными намерениями. И все же он сомневался, что это их остановит. Если они смогли пережить друг друга, то он начинал отчаиваться, что на земле найдется хоть какая-то сила, способная противостоять этой сумасшедшей парочке. То, с какой легкостью Белла одолела его, внушало тревогу. Бойня, которую эта пара устроила на острове Азкабан, была не чем иным, как чистым ужасом. Если она и этот предполагаемый щенок Поттера выбрались из последней засады, ему придется серьезно задуматься об окончательном уходе на покой куда-нибудь, где потеплее, и под защиту как минимум трех заклинаний Фиделиус. Даже Малфой знал, когда обстоятельства требуют стремительного отступления. Люциус отвлекся от своих размышлений, почувствовав, как защитные барьеры коротко пульсировали, показывая, что два человека пересекли границу, причем защитные системы не сочли нужным применить смертоносную силу. Вероятно, этот идиот-сын и его женушка вернулись из своего отпуска во Франции. Истинная жалость, что барьеры завязаны на родовое древо, а не на реальную кровь тех, кто пытается войти. Мерлин свидетель, я так и не позволил этой горбоносой суке добавить кровь Малфоев в свои вены. Он слегка заерзал от дискомфорта из-за святотатства, которое совершил против своих предков, саботировав ритуал. И все же они бы его поняли. Он гарантировал продолжение рода с помощью нескольких стратегически устроенных бастардов от младших чистокровных семейств, и Сапиенс Малфой предпочел бы легкое бесчестье незаконнорожденности, нежели то, чтобы эта мерзкая парочка подняла знамя его имени. Как раз в тот момент, когда Люциус собирался подняться со кресла, чтобы встретить это неудачное отродие своего рода, его заставил замереть второй импульс защитных барьеров. Невозможно. Ублюдков нет на гобелене, и в этом мире больше нет ни одного существа, способного преодолеть эти барьеры, с нарастающей тревогой подумал Люциус, быстро наложив на себя дезиллюминационные чары и выскользнув из кабинета через потайной ход за камином. Пробираясь по коридорам с бесшумной грацией, которой способствовали как долгая практика, так и заколдованные сапоги, Люциус медленно продвигался к третьему этажу, где, судя по барьерам, остановился этот странный незваный гость. Замерев у дверей малой семейной гостиной, в которой сейчас находился нарушитель, Люциус на мгновение применил быстрое трезвеющее заклятие, после чего взвесил свои варианты. В его доме было трое неизвестных. Двое из них прибыли вместе. По милости Мерлина он надеялся, что первой парой были его сын и Пэнси, а не Поттер и Белла. Если предположить на секунду, что первое беспокойство вызвали его сын и жена этого паршивца, то это означало, что за дверью его, вероятно, поджидает кто-то из смертоносной двойки. На миг он подумал о том, чтобы просто сбежать, но тут же отбросил эту мысль. У него были надежные пути к отступлению, если это окажется кто-то из них, кто превосходит его силами. А если это не они, что ж, он не собирался бросать свое родовое поместье без боя. Собираясь с духом на протяжении долгого мгновения, Люциус глубоко выдохнул, после чего принял свою излюбленную дуэльную стойку и выпустил в дверь гостиной цепное взрывное проклятие. Рассчитанный так, чтобы между первой и второй активацией оставался как раз небольшой зазор для устранения обломков двери, мощный взрыв проклятия сотряс проем и ворвался в комнату массивным ударом, пока сам Люциус уже ринулся следом в его шлейфе. В облаке пыли разрушенной комнаты он оказался лицом к лицу с волшебной палочкой, которую, как он думал, больше никогда не увидит — она была наставлена точно ему между глаз. К палочке прилагалась длинная элегантная рука его очень пыльной и очень раздраженной жены. — Здравствуй, Люциус, я тоже рада тебя видеть, — прорычала Нарцисса, пока пыль от его бурного появления продолжала незамеченной осыпаться на них обоих.

***

Гарри медленно зашевелился, размышляя, кого из близнецов Уизли ему придется подвергнуть Круциатусу за то, что тот споил ему столько огненного виски, раз от него так раскалывается голова. Круцио, чёрт. Гарри подумал об этом с обреченным вздохом, когда воспоминание о пыточном заклятии мгновенно связало его разум с событиями последних нескольких часов. Открыв глаза вопреки здравому смыслу, Гарри обнаружил именно то, что до последнего отчаянно надеялся счесть продуктом какого-нибудь галлюциногенного проклятия. Хотя он сомневался, что даже Гермиона — его Гермиона — знала сглаз настолько мерзкий, чтобы создать иллюзию того, как ты до беспамятства трахаешь своего злейшего врага в доме альтернативной версии своей лучшей подруги. Безумные фиолетовые глаза смотрели прямо на него. Эти глаза, преследовавшие его в кошмарах всю взрослую жизнь, теперь созерцали его сверху вниз, пока тело, которому они принадлежали, нежилось — нежилось! — в обнимку с его обнаженной фигурой. — Блядь. — Что, уже потянуло на шалости, Поттер? — отозвалась Белла с куда более удовлетворенным мурлыканьем в голосе. — А мы тут, оказывается, любители извращений? — парировал он, подвигав бровями, пока его рука уже рассеянно начинала напитывать беспалочковое Круцио. На всякий случай. Правда, на какой именно случай, он и сам толком не знал. — Ты слишком долго путался с грязнокровками, если считаешь это извращением, Поттер. Принеси мне кровь четырех новорожденных магловских ублюдков, и я покажу тебе, на что способна чистокровная, — протянула Белла, пока сама тоже начинала собирать беспалочковую магию. Заклинание Агно — на случай, если он окажется готов ко второму раунду. — Белла, думаю, кому-то нужно провести с тобой долгую беседу о том, какие темы уместны для разговоров после секса. Или, возможно, просто о разговорах в целом. — О-о-о, неужели крошка Гарри испугался большой и страшной ведьмы? Вам, чертовым гриффам, вечно не хватает духу ни на что интересное, — засюсюкала Белла. — Белла? — Да? — Круцио! — закричал Гарри, высвобождая Непростительное и упираясь в трескучую пляску темной магии, которая хлынула через всё его тело. Беллу сбросило с её насеста на нем чистой силой заклинания. Она перевернулась в воздухе, закричав в восхитительной агонии, которая вновь разожгла жажду крови, таившуюся в его крови Блэков. Она в очередной раз звала его на битву, напевая ему на ухо обещания боли и смерти, пока он надвигался на бьющуюся в судорогах темную ведьму. Какая-то малая часть его души восставала против этого прилива, пытаясь в последний раз утянуть золотого мальчика обратно к Свету. Он раздавил её. Его выбор был сделан. По правде говоря, он был сделан уже очень давно, просто ему не хватало ума это осознать. Отдыхай теперь, моя Гермиона, я и есть пламя, подумал он где-то на задворках этого шторма. Одинокий островок спокойствия посреди поглотившего его безумия. Белла каким-то чудом нанесла ответный удар прямо из глубин своей агонии, вновь швырнув в него беспалочковое проклятие Агно и вдребезги разнеся концентрацию, необходимую для удержания Непростительного. Он перекатился вместе со сглазом, позволяя боли подпитать безумное неистовство, пожиравшее его разум. Образы их недавней близости поплыли перед глазами. Он хотел этого снова. Больше и навсегда. Он вскинул руку, без палочки призывая кинжал и саму палочку обратно в свои ладони. Белла сделала то же самое, её окровавленное лицо застыло в оскале безумия. Они кружили друг напротив друга — два хищника, которые инстинктивно знали каждое движение соперника. Воздух между ними трещал, заряжаясь первобытными энергиями садомантии, сочившимися из их аур. За мгновение до того, как они были готовы сойтись в новом бою, комнату потряс дуплет гулких хлопков — две фигуры в мантиях трансгрессировали сквозь уничтоженные теперь защитные барьеры. На миг воцарилась оглушительная тишина, пока обе пары разглядывали друг друга в полном, непонимающем шоке. Наконец Белла нарушила безмолвие, и её забавное хихиканье разрезало комнату: — Оборотное зелье и трах с грязнокровкой, да? Наверное, гробовые этой шлюхи за вредность должны быть просто заоблачными, Грейнджер.

***

Лорд Волан-де-Морт — или Гарри, как его теперь, по всей видимости, звали — взирал на представшую перед ним картину с немалым изумлением. Степень обнаженности Беллы и парня, который выглядел как точный близнец его собственного нового тела, заставила бы подумать, что он застукал эту парочку прямо в пикантный момент, однако обнаженное оружие, многочисленные кровавые пятна и тотальное разрушение всего вокруг наводили на определенные размышления. Впрочем, зная Беллу, его первая догадка, скорее всего, была верной. Переведя взгляд на свою недавнюю воскресительницу и отчаянно пытаясь подавить странное слащавое чувство, которое неизменно сопровождало этот взор, он отметил, что её реакция была далека от простого любопытства. Она буквально кипела от злости, содрогаясь от переполнявшей её ярости. Очевидно, у этой девицы была не самая приятная история взаимоотношений с его королевой боли. Белла всегда умела пробуждать в людях самое худшее. Тем не менее, учитывая, что Беллатриса оказалась предательницей, не было ничего дурного в том, чтобы развить реакцию своей спутницы. К тому же, в его голове роились все эти чудесные новые заклинания, которые так и просились быть опробованными на подвернувшейся изменнице. Покручивая волшебную палочку, которую он умыкнул у одного из наименее разорванных невыразимцев, он приготовил заклятие, к которому уже успел проникнуться особой симпатией — селезеночный дробитель. Не то чтобы оно было практичным, но воспоминания о брызгах желчи, которые оно вызывало, манили устроить ему тест-драйв. Кроме того, он уже побеждал Беллу раньше: он Лорд Волан-де-Морт, он вернулся из-за самой черты могилы, так насколько же большой проблемой может стать схватка с этими двоими?

***

Гарри наблюдал, как Гермиона дрожит от ярости из-за реплики Беллы, и с тихим вздохом приглушил жажду крови Блэков до такого уровня, который позволил бы ему делать в бою нечто большее, чем просто пытаться влить в противника как можно больше темной магии. Гермиона — даже эта её версия — была слишком умным оппонентом, чтобы подобная стратегия могла оказаться жизнеспособной. Он ощутил мимолетный укол совести, когда медленно перевел палочку с Беллы на Гермиону и ту странную копию себя, что появилась вместе с ней. Он сомневался в оценке Беллы: местная Гермиона была настолько чертовски замкнутой, что он серьезно сомневался, будто она решится на шлюху под Оборотным зельем. Кроме того, если только она не затаила на него куда более глубокую обиду за его защиту во время прошлой битвы, чем он предполагал, у неё не было причин верить, что она не может получить оригинал. Нет, здесь определенно что-то было сильно не так. Любые дальнейшие мысли, которые могли возникнуть у него по этому поводу, прервал крик Гермионы: — Заткнись, ты, чистокровная сука! — наконец совладав с яростью настолько, чтобы облечь её в слова. — Я прорвалась сквозь саму завесу! Я победила смерть! Можешь оставить себе этого жалкого самозванца, теперь у меня есть настоящий Гарри! Белла в ответ лишь залилась еще более неистовым хохотом, крутя палочкой в такт безумному смеху и разглядывая Гермиону с извращенным пренебрежением. — О-о-о, послушай-ка, Поттер, грязнокровка принесла мне подарок! Я всегда хотела тебя убить! — Я потрясен, Белла, ты так умело это скрывала, — лениво отозвался Гарри, осторожно переводя палочку между тремя другими обитателями комнаты: он вполне допускал, что Белла может «забыть», с каким именно Гарри ей положено сражаться. К добру или к худу, безумная ведьма, похоже, помнила, на чьей она стороне, и нанесла молниеносный удар Круциатусом по второму Гарри. Самозванец, клон или кто бы там еще ни зародился в разуме Гермионы, уклонился от атаки с плавной грацией, которая, хоть и впечатляла, патетически отставала от рефлексов истинного Гарри. И всё же недостаток подвижности, вероятно, спас ему жизнь, так как следующее заклинание Беллы, египетский кислотный сглаз, пролетело мимо — она переоценила навыки самозванца, целясь туда, где её собственный Гарри оказался бы после первой атаки. — Думаю, ты повредила ему мозги во время воскрешения, Грейнджер, это было убого даже для Поттера, — язвила Белла, обрушивая на самозванца новый огненный шквал садомантии. Гермиона побагровела от ярости при этом комментарии и ответила собственными заклинаниями, посылая пульсирующие лучи багрового и желтого огня прямо в Беллу. Этот канонадный обстрел разносил и без того поврежденные стены, пока Белла с легкостью уходила с линии огня, заставляя дом зловеще трещать. Гарри наблюдал за схваткой двух ведьм с отрешенным интересом. Исход, разумеется, был предрешен: Гермиона, даже его Гермиона, не могла сравниться с Беллой в магической потасовке. Будь это его прежний мир, он бы уже вступил в бой, отчаянно стремясь спасти лучшую подругу от гибели от рук ведьмы, которая и без того разрушила обе их жизни. Но это был не его мир. Темная магия пульсировала в его венах в такт обмену ударами — магия Блэков взывала к крови Блэков. Он был дураком, раз думал, будто всё могло сложиться иначе. Он позволил ей захлестнуть себя, позволил своему разуму раствориться в накатывающем приливе оскверненной магии. Он хотел танцевать на могиле этого мира, хотел безумствовать вместе с Беллой на руинах этой жалкой реальности, пока она не содрогнется от тысячи, тысяч криков. Какая-то малая часть его существа знала, что всё не должно быть так. Он должен сражаться с темной ведьмой, защищать Гермиону, защищать невинных. Она задавалась вопросом — и он сам задавался вопросом, — как всё дошло до этого; ведь еще несколько часов назад он оставался созданием Света, пускай и запятнанным, но всё еще бьющимся за то, что правильно. Но затем ты прозрел. Затем ты осознал. Правых нет. Кругом лишь безумие, кругом лишь смерть. Упивайся этим, упивайся тем, кто ты есть. Призрачный голос Гермионы слился с его собственным, вновь произнося слова проклятия. Без правых, без цели — больше не было ничего, что могло бы его удержать, ничего, что помешало бы ему взять от этого мира абсолютно всё, чего бы он ни пожелал. Неужели Белла знала об этом с самого начала? Была ли она первой, кто докопался до истины, или первой, кто сошел с ума? И была ли вообще между этим разница? Как бы мне хотелось, чтобы Гермиона была здесь, она бы точно знала, рассеянно подумал Гарри, усмехнувшись где-то в глубине души иронии этого утверждения. Гермиона ведь была здесь — Гермиона, какой она была прежде. Да, без сомнения, она была зла, ожесточена и ранена, но её душа всё еще оставалась на месте, она всё еще верила в мир, где есть правильное, где есть добро. Близость с Беллой лишила его последних иллюзий о том, что он сам на подобное способен. Там не было любви — лишь сила и одержимость. Ни один из них больше не ведал смысла, а потому они ухватились за первое, что подвернулось под руку, лишь бы спастись от безумия пустого мира, от засасывающей бездны отчаяния и смерти, которая пожирала каждого, кто был лишён искры цели. Он понимал, что они не обрели новую цель, новый смысл или новую правду. Нет, они просто отыскали неистовое тепло черной магии, чтобы укутаться в него, словно в плащ притворства. Танцуй танец проклятых, ведь если ты остановишься, то осознаешь, что под ногами у тебя ничего нет; ты заглянешь в эту бездну и поймёшь, что погиб. Заклинания, казалось, сами собой срывались с его палочки, когда он отвлекся от своих размышлений, чтобы вступить в бой со странным клоном, который нёс его обличье, но уж точно не его безумную долю в жизни. Двойник отбивался от этого шквала в стиле, разительно отличавшемся от всего, что Гарри ожидал увидеть в исполнении собственной копии. Хват высшего мага был тем же самым, хотя двойник использовал Навуходоносоров сдвиг вместо чистой доктрины Фламеля. Эти два хвата были почти идентичны, однако легкий наклон Навуходоносорова сдвига вправо обеспечивал более быстрый доступ к магии душ и крови за счет снижения эффективности стихийных заклинаний. И если хваты были достаточно похожи, чтобы списать это на незначительное и не имеющее значения различие, то дуэльная стойка двойника не оставляла ему такого выбора. В то время как сам Гарри обычно использовал слегка измененную классическую стойку Малфоев, двойник применял стиль, который Гарри доселе доводилось видеть лишь в исполнении самого Тёмного Лорда. Это была глубокая модификация конфигурации Ле Фей, разработанная для атаки нескольких противников одновременно и жертвующая узким профилем тела ради сокрушительной разрушительной силы. Это была стойка для дальнего боя, и использовать её против опытного дуэлянта было чистым самоубийством. А вот этот конкретный вариант, напротив, представлял собой стойку из двух фаз. В ней сохранялась широкая открытая конфигурация Ле Фей, но стопы сближались, а баланс смещался ради увеличения подвижности. Благодаря возросшей маневренности стойка могла «закрываться», сужая профиль тела почти до уровня стандартной дуэльной стойки, но при этом сохраняя легкий доступ к более открытой и куда более разрушительной стартовой форме. Интересно, неужели этот Гарри втайне был Пожирателем смерти? — размышлял Гарри, продолжая изучать стойку посреди хаоса битвы. — Бедная Гермиона, её ждет очередное жестокое потрясение.

***

Лорд Волан-де-Морт сражался за свою жизнь. Его противник — без сомнения, тот самый темный высший маг, о котором его предупреждал Рудольфус — превосходил любого, с кем ему когда-либо доводилось биться. Незнакомец сочетал в себе скорость, почти равную скорости Беллы, с первобытной мощью, которая как минимум не уступала его собственной. Более того, навыки его оппонента явно были отточены до предела: каждое движение палочки было идеальным, ни капли магической силы не тратилось и не терялось впустую, пока этот человек словно кружился в танце по полю боя. Рискнув бросить быстрый взгляд на свою спутницу, он понял, что с той стороны помощи ждать не приходится. Хрупкая шатенка — моя любимая Гермиона, услужливо подсказал разум — едва держалась в шаге от мучительной смерти от рук Беллы. Каскады садомагии извергались из его королевы боли, заставляя Гермиону постоянно отступать, пока та изо всех сил пыталась закрыться щитом от каждого нового натиска. Подавив инстинкты, требовавшие броситься ей на выручку, Лорд Волан-де-Морт вновь сосредоточил внимание на бое перед собой, швырнув быструю триаду проклятий, сдирающих душу, за которыми последовало одно из хитроумных заклятий исчезновения ног, забитых в его разум во время воскрешения. Эта комбинация выиграла ему от силы полсекунды: темный высший маг умело выставил серебряный щит, отразив все четыре проклятия, после чего яростно контратаковал веером пронзающих заклятий против драконов. Он был вынужден выйти из стойки, когда первое же из них разнесло его щит на сверкающие осколки. Перекатившись под следующими двумя, он попытался нащупать брешь в обороне, но оппонент не сбавлял натиска ни на йоту, демонстрируя почти невозможную магическую выносливость — он продолжал штурм, изрыгая сферы черного пламени. Это невозможно! Меня нельзя победить! Я Лорд Волан-де-Морт! Кто этот жалкий мальчишка, возомнивший, что может бросить вызов моему могуществу? Должно быть, я всё еще ощущаю последствия воскрешения. Да. Точно. Я перегруппируюсь и вернусь, когда мои силы разрастутся до подобающего им величия. Приняв решение, он развернулся прочь от последней сферы черного огня и приготовился трансгрессировать. Его замысел сорвал чудовищный ментальный рывок: Я не могу оставить любимую Гермиону! — истошно завопил разум, из-за чего он едва не лишился головы, отвлекшись на мимолетное мгновение. Раньше он не хотел в это верить, но теперь у него не осталось выбора: эта хрупкая ведьма явно покопалась у него в мозгах! Ему придется найти способ снять эти оковы. Никому не позволено сковывать Лорда Волан-де-Морта! И всё же прямо сейчас, если он хотел сбежать и выиграть время для восстановления былых сил, ему нужно было утащить её отсюда с собой. Покопавшись в глубинах своих заклинаний, как старых, так и новых, он наконец созрел для отчаянного плана. Воздвигнув тёмный щит Эгида, он воспользовался кратким укрытием, которое тот ему обеспечил, и зачерпнул из самых глубин своих магических резервов, выплеснув их наружу взрывом чистой энергии. В замкнутом пространстве дома это привело к хаосу — всех четверых участников дуэли отбросило прочь от эпицентра детонации. Гермиона с влажным стуком врезалась в дальнюю стену и безвольно сползла по ней, потеряв сознание, тогда как Белла и темный высший маг справились куда лучше: они затормозили заклинаниями прямо в воздухе во время взрывной волны и мягко приземлились в десяти метрах от своей прежней позиции. Результат был далек от идеала, но заклинание выиграло ему достаточно пространства, чтобы грациозно отступить вместе с любимой Гермионой. Подавив раздражение на ведьму за вмешательство в его разум, Волан-де-Морт швырнул манящие чары в её распростертое тело и трансгрессировал в то самое мгновение, когда она оказалась в пределах досягаемости. Он позволит Белле и её ручному высшему магу насладиться этим моментом. Пускай думают, будто победили, но ведь он — само бегство от смерти: у них нет ни единого шанса устоять против него, как только он вернет свое абсолютное могущество.