Тот, кто пахнет лесом…

Чан пришёл к дому Чонина рано утром. Снег скрипел под ногами, мороз щипал щёки, но он не чувствовал холода — внутри горел огонь. В кармане лежал брелок с буквой «Я», и он сжимал его в кулаке, как талисман. Чонин открыл дверь, когда Чан постучал. Он был бледный, сонный, в старой футболке и домашних штанах. Увидев Чана, он удивился: — Ты так рано… Что-то случилось? Чан вошёл в дом, закрыл за собой дверь. В прихожей было темно и пахло травами — мать Чонина, наверное, заваривала что-то. — Я должен тебе кое-что сказать, — начал Чан, и голос его дрогнул. — Я был в лесу вчера. Я видел лиса. Он играл на снегу, и я узнал его. Чонин замер. Его глаза расширились, он отступил на шаг, вжавшись спиной в стену. — Что ты говоришь? — прошептал он, но в его голосе не было непонимания — только страх. Чан вытащил из кармана брелок и протянул ему. — Я нашёл это у старого дуба. Там, где играл лис. Это твой брелок, Чонин. Ты потерял его. Чонин смотрел на брелок, потом на Чана, и его лицо стало белым как снег. — Ты… ты знаешь? — спросил он, и голос его сорвался. — Я не знаю, как это возможно, — медленно сказал Чан. — Но я видел лиса. И я знаю, что это был ты. Я чувствую это. Твои глаза, твои движения… Это был ты. Чонин рухнул на колени. Слёзы хлынули из его глаз, он закрыл лицо руками и зарыдал — громко, навзрыд, так, как будто все эти месяцы он сдерживался, а теперь прорвало. — Прости, — бормотал он сквозь слёзы, — прости, я должен был сказать тебе… Я боялся, я думал, ты уйдёшь… Я.. — Тише, тише, — Чан опустился рядом, обнял его, прижал к себе. — Я здесь. Я никуда не ухожу. Слышишь? Ты не чудовище. И я люблю тебя. Чонин поднял голову, посмотрел на него заплаканными глазами. — Ты правда не боишься? — Правда. — Чан улыбнулся. — Но я хочу тебя кое о чём попросить. — О чём? — Покажи мне. Как ты превращаешься. Я хочу увидеть это своими глазами. Без страха. Без тайн. Чонин долго молчал, глядя на него. Потом кивнул. — Хорошо. Пойдём в лес.

****

Они вышли на поляну. Снег лежал ровный, нетронутый, только следы их ног пересекали белизну. Чонин остановился в центре, повернулся к Чану. — Я всегда делаю это наедине, — сказал он. — Но для тебя… я покажу. Он стоял перед Чаном полностью одетый — в своей тёплой куртке, джинсах, ботинках. Чан смотрел на него и не мог представить, как это возможно. — Смотри, — сказал Чонин и закрыл глаза. Превращение началось. Это было удивительно — не страшно, не больно. Тело Чонина начало меняться, а одежда просто стала слишком большой для его нового тела. Куртка съехала с плеч, джинсы упали к лодыжкам, ботинки болтались на уменьшившихся ногах. Но Чонин не обращал на это внимания — он превращался. Его тело сжималось, покрывалось рыжей шерстью, которая вырастала из-под одежды. Лицо вытягивалось в мордочку, уши заострялись, из-за спины вырос пушистый хвост. Через несколько секунд на снегу стоял рыжий лис, а вокруг него — куча одежды, которая теперь была ему ни к чему, так еще и велика. Лис выбрался из неё, отряхнулся, подошёл к Чану, сел перед ним и посмотрел в глаза. В его жёлтых глазах было всё — и любовь, и страх, и надежда. Чан опустился на колени, протянул руку. Рыжий лизнул его ладонь тёплым, шершавым языком. — Ты красивый, — прошептал Чан. — Очень красивый. Он погладил лиса по голове, по мягкой шерсти, чувствуя, как та пушится под пальцами. Лис прижался к его руке, зажмурился от удовольствия, и Чану показалось, что он слышит, как внутри лиса бьётся сердце — часто-часто, как у загнанного зверя. Бан не знал, сколько они сидели так — может, минуту, может, час. Чонин лежал у его ног, положив голову на колени, и Чан гладил его, перебирая шерсть. Снег падал на них обоих, но Чан не чувствовал холода. Потом лис поднял голову, посмотрел на свою одежду, лежащую на снегу, и начал превращаться обратно. Шерсть втянулась, тело выпрямилось, черты лица стали человеческими. Через минуту перед Чаном стоял Чонин — голый, дрожащий от холода, потому что одежда осталась лежать на земле. Чан быстро встал, снял свою куртку и накинул ему на плечи. — Идём домой, — сказал он. — Ты замёрзнешь. — Мне не холодно, когда я лис, — ответил Чонин, кутаясь в куртку. — Шерсть согревает. Но когда я человек… да, холодно. Он поднял свою одежду с земли, быстро оделся. Чан стоял рядом, смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло. — Ты не боишься? — спросил Чонин, застёгивая куртку. — Нет, — ответил Чан. — Я люблю тебя. И это не изменится, кем бы ты ни был. Они пошли к дому Чонина, и Бан держал его за руку — холодную, худую, с длинными пальцами. По дороге парень молчал, а Чан думал о том, что сейчас, в эту минуту, он любит этого парня больше, чем когда-либо. Они вошли в дом. Мать Чонина сидела в кресле, укрытая пледом, и смотрела на них долгим, понимающим взглядом. Она ничего не сказала — только улыбнулась, когда Чан помог Чонину снять мокрую куртку. Вечером они сидели на кухне, пили чай, и Чонин рассказывал о своей жизни — как он родился, как научился превращаться, как отец погиб, когда он был маленьким, как они с матерью скитались из города в город… — Я всегда боялся, что кто-то узнает, — говорил он, глядя в кружку. — Люди не понимают таких, как мы. Они убивают нас. — Теперь ты не один, — сказал Чан. — Я с тобой. Чонин поднял на него глаза. В них блеснули слёзы. — Ты даже не знаешь, что значит для меня эти слова. — Я знаю. — Чан взял его за руку. — Потому что ты для меня — то же самое. Они сидели так до ночи, держась за руки, и снег за окном падал, укрывая мир белым одеялом. В тот вечер Чан впервые остался ночевать в доме Чонина. Они лежали на узкой кровати, прижавшись друг к другу, и он чувствовал, как бьётся сердце Чонина — ровно, спокойно, впервые без страха.