No time to die/Не время умирать

Май тысяча девятьсот девяносто восьмого выдался в Лондоне на редкость душным. В зале суда номер десять Министерства магии воздух стоял тяжёлый, спёртый, пропитанный запахом старого пергамента и страха. Факелы на стенах горели ровным зелёным пламенем, отбрасывая дрожащие тени на лица собравшихся. Гермиона Грейнджер сидела на скамье для свидетелей с идеально прямой спиной. Мантия, которую она надела этим утром, была простой, без украшений — тёмно-синяя, строгая, почти как школьная форма. Волосы она собрала в тугой пучок на затылке, и это делало её лицо старше, резче, жёстче восемнадцати лет. Под глазами залегли тени — она не спала третью ночь подряд, готовя материалы для этого заседания. На скамье подсудимых сидели Малфои. Люциус — в цепях, с потухшим взглядом, в котором читалась не мольба о пощаде, а холодное, отстранённое презрение к происходящему. Нарцисса — бледная до прозрачности, с идеально уложенными светлыми волосами, сжимающая в пальцах край мантии так, что костяшки побелели. И Драко — между ними, без цепей, но с магическими ограничителями на запястьях, которые слабо мерцали при каждом его движении. Он выглядел иначе, чем запомнила его Гермиона. Измождённый. Похудевший настолько, что скулы выпирали острыми углами. Светлые волосы — тусклые, давно не знавшие ухода. Но глаза — серые, как грозовое небо — смотрели прямо перед собой с выражением, которое она не могла расшифровать. Он не выглядел испуганным. Он выглядел сломленным. Когда Гермиону вызвали для дачи показаний, по залу прокатился шёпот. Она поднялась, одёрнула мантию и прошла к трибуне. Гарри уже дал показания до неё и теперь сидел в первом ряду, сжимая в руке палочку. Рон сидел рядом с ним, и его лицо всё ещё хранило следы недавней битвы — шрам на предплечье, который не успели свести до конца. — Мисс Грейнджер, — председатель Визенгамота, пожилая ведьма с моноклем, склонилась вперёд, — вы добровольно вызвались дать показания в защиту обвиняемого Драко Люциуса Малфоя. Это так? — Да, — её голос прозвучал чисто и звонко, отразившись от каменных стен. — Вы осознаёте, что даёте показания под Веритасерумом? — Осознаю. Зелье, которое она приняла за десять минут до начала заседания, всё ещё оставляло на языке металлический привкус. Оно не лишало воли, не превращало в марионетку — оно просто делало ложь невозможной, обнажая правду до костей. — Тогда начнём. Какова была роль обвиняемого в событиях, приведших к гибели Альбуса Дамблдора? Гермиона глубоко вздохнула. Она знала, что каждое её слово сейчас будет разрезать тишину, как нож. — Драко Малфой был вынужден действовать под давлением. Ему угрожали смертью — его собственной и его семьи. Волдеморт использовал его как инструмент, как наказание для Люциуса Малфоя за провал в Отделе Тайн. Драко не убил Дамблдора. Он опустил палочку. Он не смог. В зале стало тихо. Гермиона видела, как вздрогнула Нарцисса. Люциус даже не пошевелился. А Драко — Драко наконец поднял голову и посмотрел на неё. Прямо. В упор. В его взгляде не было ни благодарности, ни облегчения. Только что-то тяжёлое, почти невыносимое, от чего у неё на мгновение перехватило дыхание. Она не знала тогда, что это: смесь стыда и облегчения, осознание того, что его судьбу только что перевернули слова девушки, которую он когда-то называл грязнокровкой. Стыд, облегчение и отвращение к самому себе — вот что плескалось в этих серых глазах. И Драко, глядя на неё, чувствовал, как внутри затягивается тугой узел. Не благодарность. Что-то другое, чему он пока не знал названия. Он опустил взгляд. Его пальцы сжались в кулаки на коленях. — Вы утверждаете, — продолжила председатель, — что обвиняемый не является добровольным сторонником Тёмного Лорда? — Я утверждаю, что он был ребёнком, которому приставили палочку к горлу, — отчеканила Гермиона, и Веритасерум заставил слова вылететь быстрее, чем она успела их обдумать. — Я видела его в ту ночь, когда нас поймали егеря. Я видела его лицо, когда Беллатриса пытала меня. Он не наслаждался этим. Он был в ужасе. Он не знал, что делать. Он не выдал нас, хотя мог. Хотя должен был. Но он этого не сделал. Когда заседание закончилось, когда объявили приговор — Люциусу пожизненное заключение в Азкабане, Нарциссе и Драко условное освобождение с обязательными ежемесячными проверками в течение пяти лет, — Гермиона вышла из зала первой. Она не обернулась. Не стала смотреть на то, как Драко Малфой впервые за долгое время делает вдох без страха. Она сделала то, что считала правильным, и этого было достаточно. Гарри догнал её в коридоре. — Ты молодец, — сказал он тихо. — Я просто сказала правду. — Не все на твоём месте стали бы это делать. Она пожала плечами. Ей не нужны были благодарности — ни от Гарри, ни тем более от Малфоя. Она хотела только одного: чтобы эта война наконец закончилась по-настоящему. Чтобы справедливость восторжествовала не только для победителей, но и для тех, кто оказался не на той стороне не по своей воле.

***

Июнь в Хогвартсе пах свежескошенной травой и озоном — после грозы, которая прошла над замком накануне. Гермиона стояла у окна в гостиной Гриффиндора и смотрела на Чёрное озеро. Её чемодан был уже собран, учебники аккуратно сложены стопкой на кровати, которую она занимала последние полгода. Она вернулась в Хогвартс в сентябре девяносто восьмого, когда основная часть студентов уже приступила к занятиям. Для неё и ещё нескольких восьмикурсников сделали исключение: они сдавали экстерном, по ускоренной программе. Семь предметов за шесть месяцев. С ума сойти. Но Гермиона справлялась. Она всегда справлялась. Занятия, библиотека, конспекты, экзамены — это был её способ не думать. Не вспоминать. Не чувствовать. Каждый раз, когда перед глазами вставала картина горящего Косого переулка или мёртвого лица Фреда, она открывала учебник. Каждый раз, когда в груди начинало ныть от мыслей о Роне, она бралась за эссе. Трансфигурация, руны, зельеварение — её якоря в реальности, которая грозила рассыпаться на осколки. С Роном всё развалилось не сразу. Поначалу казалось, что у них всё получится. После Битвы за Хогвартс он был рядом — неуклюжий, рыжий, с вечно голодным взглядом и шрамами на руках. Он держал её за руку на похоронах. Он обнимал её, когда она плакала по ночам, не в силах забыть крики. Он шептал, что любит её, что теперь всё будет хорошо. Но «хорошо» не случилось. Министерство предложило им с Гарри места в Аврорате сразу, без обучения — за заслуги перед магическим сообществом. Гарри согласился, потому что это было его призвание. Рон согласился, потому что это звучало круто. Гермиона отказалась — она хотела сначала доучиться, получить ЖАБА, а потом уже принимать решения. — Ты серьёзно? — Рон смотрел на неё так, будто она предложила бросить магию и уйти в магловский банк работать. — Гермиона, мы победили Волдеморта! Кому нужны эти экзамены? — Мне, — ответила она тогда. — Мне нужны. Он не понял. Не захотел понимать. В Хогвартсе она была отрезана от него на несколько месяцев. Письма приходили редко, и каждое было короче предыдущего. Сначала он писал о тренировках, о том, как они с Гарри ловят тёмных магов. Потом — о вечеринках, о пабе «Дырявый котёл», о новых знакомых. Потом в письмах начали мелькать женские имена. Лаванда. Ромильда. Какая-то девушка из отдела магического транспорта. Гермиона читала эти письма, сидя в гриффиндорской гостиной, и чувствовала, как внутри что-то медленно, неотвратимо рушится. А потом она увидела это своими глазами. Был конец ноября — промозглый, ветреный. Снег ещё не выпал, но лужи на дорогах Хогсмида уже схватывались тонкой корочкой льда. Гермиона получила разрешение на внеочередную вылазку в деревню — ей нужны были редкие ингредиенты для экзаменационного проекта по зельеварению. Она не предупредила Рона о своём приходе. Хотела сделать сюрприз: заскочить в «Три метлы», обнять его, почувствовать хоть на пару часов, что между ними всё ещё что-то живо. Она увидела их через забрызганное дождём окно «Кабаньей головы». Они сидели в тёмном углу, вдали от чужих глаз. Рон и Лаванда Браун. Его рука лежала на её талии, пальцы теребили край блузки. Лаванда смеялась, запрокинув голову, её светлые кудряшки подпрыгивали в такт движению. А потом Рон наклонился и поцеловал её — так, как когда-то целовал Гермиону. Жадно. По-хозяйски. Словно имел на это право. Гермиона стояла на улице и смотрела. Ветер трепал её волосы, забирался под мантию, но она не чувствовала холода. Внутри всё онемело. Она могла бы войти. Могла бы устроить сцену — закричать, швырнуть в них проклятием, разбить окно к чертям собачьим. Она представила себе это на одно короткое, яростное мгновение: их лица, искажённые страхом, звон стекла, крики посетителей. Представила — и почувствовала пустоту. Потому что в глубине души она уже знала. Знала по письмам. Знала по его молчанию. Просто не хотела признаваться себе. Она развернулась и пошла обратно в Хогвартс, не оглядываясь. Снег начал падать, когда она миновала ворота. Крупные белые хлопья ложились на её волосы, на плечи, таяли на ресницах. Она не плакала. Слёзы пришли позже, ночью, когда она лежала в постели, глядя в потолок, и прокручивала в голове этот момент снова и снова. Через три дня Рон прислал сову с письмом на десять пергаментов, полным оправданий, извинений, признаний и просьб понять. Он писал, что запутался, что слава вскружила ему голову, что Лаванда ничего для него не значит, что он любит только её, Гермиону, и всегда любил. Он просил простить его, умолял дать ему шанс, клялся, что это никогда не повторится. Десять пергаментов, исписанных нервным, прыгающим почерком, с кляксами и жирными пятнами от виски. Гермиона прочитала их дважды. Потом аккуратно сложила в конверт и написала ответ из четырёх слов: «Между нами всё кончено». Больше она ему не писала. Выпускные экзамены она сдала блестяще — все семь ЖАБА с высшим баллом. Директор Макгонагалл лично пожала ей руку и предложила рекомендательное письмо в любое учреждение магического мира. Представители Министерства снова прислали приглашение на работу — на этот раз с пометкой «ждём вас в любое удобное время». Но Гермиона не хотела в Министерство. Она не хотела пересекаться с Роном в коридорах, делать вид, что ничего не было, улыбаться на совместных совещаниях. Она не хотела быть «золотой девочкой», героиней войны, на которую показывают пальцами. Всё, чего она хотела — исчезнуть. Исследовательский центр имени Николаса Фламеля, расположенный в швейцарских Альпах, прислал ей приглашение за неделю до выпуска. Они изучали влияние тёмных артефактов на магическое поле, искали способы нейтрализации долгосрочных последствий тёмных проклятий и — что особенно заинтересовало Гермиону — разрабатывали защитные чары нового поколения. Работа была сложной, требовала полного погружения и, что немаловажно, находилась далеко от Лондона. Она согласилась, не раздумывая. — Ты уверена? — спросил Гарри, когда она пришла попрощаться. Они сидели в гостиной дома на площади Гриммо, 12, который Гарри превратил в уютное жилище. Джинни сидела рядом с ним, держа его за руку. — Уверена, — ответила Гермиона. — Мы будем скучать, — сказала Джинни, и её глаза снова подозрительно заблестели. — Ты ведь будешь писать? — Каждую неделю. Обещаю. Она обняла обоих — сначала Джинни, потом Гарри. От него пахло огнём и мятой, как всегда. Он был её лучшим другом, её братом во всём, кроме крови, и она знала, что будет скучать по нему больше всего. — Если он спросит обо мне, — сказала она, уже стоя в камине с летучим порохом в руке, — скажи, что я в порядке. Просто скажи, что я в порядке. Гарри кивнул. Он всё понял. — Центр Фламеля, Швейцария! — чётко произнесла она, и зелёное пламя поглотило её.

***

Пять лет спустя лондонский дождь барабанил по окнам паба «Волшебный фонарь» — заведения, которое располагалось в двух кварталах от Министерства и считалось неофициальным местом сбора сотрудников определённого круга. Паб был старым, с низкими потолками, дубовыми балками и камином, который никогда не гас. По вечерам здесь собирались те, кто предпочитал огненный виски офисной политике. Драко Малфой сидел в углу за массивным столом красного дерева, откинувшись на спинку стула. Его мантия — тёмно-серая, дорогая, с серебряной нитью по вороту — была небрежно переброшена через подлокотник. Рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу. В пальцах он лениво вращал бокал с виски. За пять лет он изменился. Он больше не выглядел измождённым — наоборот, раздался в плечах, обрёл ту уверенную, хищную грацию, которая когда-то была присуща его отцу, но у Драко она смягчалась чем-то почти человеческим. Светлые волосы были коротко подстрижены на висках и чуть длиннее сверху. На левом предплечье, под тканью рубашки, темнела Метка — теперь уже просто шрам, бледный и безжизненный. Он не прятал её специально, но и не выставлял напоказ. Рядом с ним сидел Блейз Забини — такой же холёный, смуглый, с неизменной усмешкой на губах, одетый с иголочки. Тео Нотт, третий в их компании, расположился напротив, молчаливый и задумчивый, как всегда. Все трое работали в Министерстве, в отделе магических финансов и инвестиций — подразделении, которое занималось привлечением частного капитала в восстановление магической Британии. Драко возглавил отдел два года назад и с тех пор превратил его в один из самых эффективных в Министерстве. За соседним столом сидели Гарри Поттер и Рон Уизли. Поттер выглядел именно так, как должен выглядеть глава Аврората в двадцать три года: спокойный, собранный, с легендарным шрамом, едва заметным под чёлкой, и усталым взглядом человека, который видел слишком много. Рон сидел рядом — рыжие волосы по-прежнему торчали во все стороны, но лицо огрубело, а под глазами залегли глубокие тени. Дело было не только в усталости после долгих дежурств. Что-то в нём потухло за эти годы. Он много пил — это было заметно по тому, как он машинально тянулся за кружкой. В его взгляде, устремлённом куда-то в стену, читалась глухая, застарелая тоска. Он никогда не говорил о Гермионе вслух — ни с Гарри, ни с кем-либо ещё. Но иногда, когда кто-то упоминал её имя случайно, он замирал на секунду, и на его лице мелькало выражение, похожее на боль. Гарри знал: Рон так и не простил себя. И, вероятно, никогда не простит. Отношения между Роном и Драко оставались прохладными. Они могли сидеть за одним столом, могли обмениваться дежурными фразами, но стоило кому-то из них выпить лишнего, и в воздухе начинало искрить. Гарри и Блейз давно научились гасить эти вспышки в зародыше, но сегодня вечер был долгим, а выпивки — много. — Я слышал, твой отдел опять выбил финансирование на какой-то сомнительный проект? — Рон бросил взгляд на Драко поверх кружки с элем. — Сомнительный проект, Уизли, — ответил Драко, не повышая голоса, — позволил открыть три новых приюта для детей, пострадавших от тёмной магии. Возможно, тебе стоит иногда читать отчёты, прежде чем открывать рот. Рон побагровел. Гарри положил руку ему на плечо. — Спокойно. Мы не на работе. — Именно, Поттер, — Драко поднял бокал в лёгком салюте. — Мы не на работе. Так что давайте поговорим о чём-нибудь приятном. Забини хохотнул. Нотт хмыкнул в стакан. Прошло около часа. Алкоголь тек рекой, разговоры становились громче и бессвязнее. Гарри, который почти не пил, поглядывал на часы — он обещал Джинни вернуться не позже полуночи. Рон заказал четвёртую кружку и мрачно смотрел в стену. Блейз и Тео обсуждали какую-то финансовую схему. А Рон — Рон вдруг повернулся к Гарри, и его голос, заплетающийся, но громкий, разнёсся по всему пабу: — Слушай, Гарри... а ты вообще знаешь, где сейчас Гермиона? Гарри замер. Драко, сидевший за соседним столом, чуть заметно напрягся, но не обернулся. — Ты пьян, Рон, — спокойно ответил Гарри. — Я не пьян! Ну, может, чуть-чуть. Но я серьёзно. Где она? Пять лет прошло, а о ней ни слуху ни духу. Золотая девочка Грейнджер — раз, и нету. Как будто испарилась. — Она не испарилась. Она работает. — Где? — В Швейцарии. — В Швейцарии, — повторил Рон с горькой усмешкой. — Ну да. Конечно. Подальше от нас. Подальше от меня. Гарри ничего не ответил. Рон допил кружку и уставился в стену. А Драко, не удержавшись, лениво протянул через весь стол, и в его голосе прорезался тот самый, знакомый со школы, саркастичный тон: — Действительно, Поттер. Где ваша хвалёная золотая девочка? Уизли, при всей его неотёсанности, задал отличный вопрос. Пять лет — а о ней ни строчки. Я уж думал, вы её в министерском сейфе заперли. Гарри повернулся к нему, и его взгляд стал холоднее. — Не тебе говорить о Гермионе, Малфой. И не тебе называть её «золотой девочкой» с этой интонацией. Закрой рот. Оба. Драко приподнял бровь, и на его губах заиграла ленивая, снисходительная усмешка. — О, прости. Я забыл, что только избранные гриффиндорцы имеют право интересоваться пропавшими героинями. Моя ошибка. — Твоя ошибка — вообще открывать рот, когда речь заходит о ней. Драко хмыкнул и поднял бокал в притворном приветствии. — Принято к сведению. Он отвернулся, делая вид, что разговор ему безразличен. Но что-то внутри засело. Как заноза. Где она, чёрт возьми? Что с ней стало? Позже, когда Рон, пошатываясь, направился к выходу, а Блейз и Тео увлеклись спором о квиддиче, Драко поднялся, обошёл стол и сел на стул рядом с Гарри. Он был уже не так пьян, как час назад, но достаточно, чтобы привычная маска холодной вежливости дала трещину. — Поттер, — сказал он негромко, — можно вопрос? Гарри повернулся к нему, и в его зелёных глазах мелькнуло удивление. Они редко разговаривали наедине. Почти никогда. — Задавай. Драко помолчал, поигрывая бокалом. Огонь из камина отражался в его серых глазах, делая их почти серебряными. — Грейнджер, — произнёс он наконец. — Что с ней случилось? На самом деле. Без этих твоих гриффиндорских недомолвок. Гарри нахмурился, но ответить не успел. Блейз, услышав фамилию Грейнджер, отвлёкся от спора и хмыкнул: — Малфой, ты серьёзно? Мы тут обсуждаем, кто выиграет Кубок лиги, а ты опять про Грейнджер? Сдалась она тебе. Драко не обернулся. — Заткнись, Забини. — Понял, — Блейз поднял руки, но ухмылка на его лице стала только шире. — Молчу. Просто забавно: пять лет ты о ней не вспоминал, а теперь вдруг такой интерес. Тео, не отрывая взгляда от своей чашки, произнёс ровно: — Это не просто интерес. Ты же видишь. — Вижу, — согласился Блейз. — Поэтому и комментирую. Драко проигнорировал их и снова повернулся к Гарри. — Так что? Где она? Что с ней? Гарри внимательно посмотрел на него. Драко не шутил. Не пытался подколоть или спровоцировать. Он спрашивал с искренним, почти голодным любопытством. — Она уехала сразу после Хогвартса, — сказал Гарри медленно. — Работает в Центре Фламеля. Занимается тёмными артефактами, их воздействием, способами нейтрализации. У неё уже несколько публикаций, пара наград. Она, можно сказать, светило в своей области. Драко чуть приподнял бровь. — Серьёзно? Неплохо. Очень неплохо для гряз… — он осёкся, поправил сам себя. — Для Грейнджер. — Она у них уже четвёртый год в должности старшего научного сотрудника, — продолжил Гарри, делая вид, что не заметил оговорки. — Публикуется, выступает на конференциях. Драко слушал молча, и его лицо ничего не выражало. Но пальцы, сжимающие бокал, чуть побелели. — Она замужем? — спросил он нейтральным тоном. — Где-то мелькало что-то такое. Гарри кивнул. — Да. Вышла замуж года полтора назад. За Адриана Роули. Драко поперхнулся виски. — За Роули? Ловца из «Кэннонс»? Того самого, которого называют главным красавцем лиги? — Того самого, — усмехнулся Гарри. — Она с ним познакомилась через Джинни. Они с Джинни играют в одной лиге. Познакомились, начали встречаться, потом поженились. Тихо, без шумихи. Грейнджер, знаешь ли, всегда терпеть не могла прессу. Драко поставил бокал на стол. В голове у него что-то щёлкнуло. Гермиона Грейнджер замужем. За ловцом. За красавцем-ловцом, у которого улыбка на пол-лица и бицепсы размером с хороший котёл. Это не укладывалось в картинку. Та Грейнджер, которую он помнил — лохматая, вечно с книжкой, с обкусанными ногтями и горящими глазами, — не сочеталась с образом жены квиддичной звезды. — А что насчёт… детей? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более равнодушно. — Детей пока нет. Насколько я знаю. — Гарри помолчал, что-то обдумывая. — Хотя, честно говоря, я не уверен. Она редко говорит о личном, даже в письмах. Мы переписываемся регулярно, но в основном о работе, о Джинни, о том, как у нас дела. О себе она рассказывает мало. И в гости не приходит — специально выбирает время, когда нас нет дома, чтобы встретиться только с Джинни на матчах. — Так вы с ней даже не видитесь? — Драко нахмурился. — С тех пор, как она уехала, виделись всего пару раз, когда я прилетал в Швейцарию по делам. Она приходит на матчи Джинни, это да. Они стали очень близки. Джинни говорит, что Гермиона… изменилась. — В каком смысле изменилась? — Она стала другой, Малфой. Уверенной. Спокойной. Исчезла эта её вечная суетливость, желание всем доказать, что она чего-то стоит. Теперь она просто знает, что стоит. Джинни говорит, что когда Гермиона заходит в ложу на стадионе, половина зрителей забывает смотреть на игру. Не потому, что она красивая — хотя она, безусловно, хороша собой, — а потому, что от неё исходит такая… сила. Уверенность. Как будто она смотрит на мир и не боится его. Драко смотрел на огонь в камине, и в его серых глазах отражались языки пламени. — А её муж? — спросил он наконец. — Что он из себя представляет? — Адриан? — Гарри пожал плечами. — Хороший парень. Весёлый, лёгкий. Душа компании. Они познакомились на матче Джинни, он подошёл к ней в ложе, пригласил на ужин. Дальше всё закрутилось довольно быстро. Свадьба была тихая — только близкие, никакой прессы. Я был шафером, Джинни — подружкой невесты. Гермиона выглядела счастливой. По крайней мере, так казалось. Драко уловил это «казалось» мгновенно. Он повернул голову и прищурился: — Казалось? Ты сомневаешься? Гарри не ответил сразу. Он покрутил в пальцах свой бокал, в котором всё ещё плескался нетронутый эль, и наконец произнёс задумчиво: — Я просто… знаешь, я её давно не видел по-настоящему. Мы переписываемся, но это не то. Иногда мне кажется, что её брак — это что-то вроде её работы. Удобное. Правильное. Безопасное. Она выбрала человека, который не сделает ей больно. Но любит ли она его так, как… — он осёкся и замолчал. Драко ждал. Тишина затягивалась. — Как — что? — спросил он тихо. Гарри покачал головой. — Неважно. Это не моё дело. И уж точно не твоё. — И всё же? Гарри поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Я знаю только одно, Малфой. Она не вернулась в Британию ни разу за пять лет. Она не была на ежегодной церемонии памяти. Она не отвечает на письма из Министерства, если только это не касается её работы. Она стёрла себя из этого мира. И это её выбор. Я его уважаю. — Он накинул мантию и бросил последний взгляд на Драко. — Зачем тебе это? Почему ты вдруг спрашиваешь о Гермионе? Драко не повернул головы. — Простое любопытство, Поттер. Ничего больше. Но Гарри не поверил ему. По тому, как напряглись плечи Драко, по тому, как он смотрел на огонь, было ясно: это не было простым любопытством. Что-то другое. Что-то глубже. Гарри ушёл. Забини и Нотт расплатились и тоже засобирались. А Драко остался за столом, глядя на тлеющие угли в камине. Грейнджер. Пять лет. Пять чёртовых лет, а он до сих пор помнит, как она смотрела на него в зале суда. Как говорила — чётко, спокойно, без ненависти. Как спасла его и его мать. Он так и не поблагодарил её. И теперь, пять лет спустя, он вдруг понял, что хочет знать. Хочет узнать, кто она сейчас. Где она. Что скрывает. Почему её брак — «удобный и безопасный», а не счастливый? Что она прячет? Почему она стёрла себя из мира, в котором была героиней? С чего вообще этот интерес? Какое ему, Драко Малфою, дело до гриффиндорской заучки, которая когда-то влепила ему пощёчину, а потом — по иронии судьбы — спасла от Азкабана? Они не друзья. Не приятели. Даже не знакомые толком. Она — часть прошлого, которое он старательно закапывал последние пять лет. И всё же... Грейнджер исчезла. И мир, кажется, этого даже не заметил. А он заметил. И это задело его сильнее, чем он готов был признать. Потому что если уж такая, как она — героиня, святая Грейнджер, всеобщая любимица, — может просто исчезнуть, и никто не почешется... то что это говорит о мире? И что это говорит о нём самом, если он вдруг решил, что должен её найти? Он горько усмехнулся своим мыслям. Драко Малфой, спасающий пропавших гриффиндорок. Прекрасный сюжет для бульварного романа. Он поднялся, бросил несколько галлеонов на стол и аппарировал в ночь. Мысль уже оформилась. Завтра он начнёт искать. Завтра он узнает, кто такая Гермиона Грейнджер-Роули на самом деле. Просто чтобы закрыть этот вопрос. Просто чтобы понять, какого чёрта она вообще застряла у него в голове. Завтра всё начнётся.