Демигляс

Ночь. В лучшем французском ресторане Москвы тишина, лишь двое несут свою вахту: сердце и мозг этой кухни — шеф и су-шеф. Правая рука шефа, Лев Соловьев, варит сложнейший соус демигляс для предстоящего банкета. Шеф Виктор Баринов… отдыхает в своем кабинете. Но в этой тишине им обоим неспокойно. Каждый поход в баню становится открытием для них обоих. Каждая минута молчания — удушьем. Когда переваливает за полночь, Лев ставит соус на средний огонь чтобы упарить до нужной консистенции, а Баринов отбрасывает свой рокс, выходит на кухню и становится позади парня, проверяя цвет бульона и одобрительно хмыкая. От него пахнет дорогим виски, сигарами и одеколоном, сквозь который пробивается его собственный мускусный запах. У Льва кружится голова от этой крепкой, сбивающей с ног маскулинной эссенции. На лбу выступают капельки пота, когда Витя осторожно берет половник из его руки и кладет в гастроемкость. Лев с легкой, приятной дрожью чувствует, как его обширное, горячее, мягкое тело вжимает его бедра в твердый металл плиты, его бросает в жар от того, как сильные руки собственнически сгребают его собственное хрупкое, нескладное, угловатое тело в медвежий захват. Он закрывает глаза, обмякая и подаваясь навстречу этой непоколебимой силе. Пышные усы щекочут его шею, вырывая из горла тихий стон. Он кожей, он промокающей от пота тканью кителя чувствует игривое мурлыканье шефа подшофе, глухой, ровный рокот, от которого каждый волосок становится антеннкой, настроенной на чужое тепло. — В-виктор П-п-петрович… — слабо пытается оказать сопротивление Лев, скорее для проформы, — я почти з-закончил, соусу осталось пара часов, а потом — домой, к маме… — Витя, — мягко поправляет его мужчина своим бархатным, обволакивающим баритоном, от которого ноги у Левы становятся ватными, — не беспокойся, я позабочусь о твоем алиби перед матерью. Чуткие пальцы, которые безошибочно могли отыскать мельчайшую косточку в филе сибаса скользнули по груди су-шефа, методично выталкивая пуговки из петель. Вторая рука нежно потянула за завязки фартука, и он легкомысленно свалился на кафельный пол. Лев судорожно вздохнул, чувствуя покалывающее прикосновение усов Виктора на своей гладкой щеке. Его частое, шумное, терпкое дыхание обжигало губы, заставляя их вожделенно приоткрыться. — Поцелуй меня, Витя, — практически беззвучно выдохнули они. *** Он сидит, развалившись, на кожаном диване в своем кабинете, пара верхних пуговиц на пыльно-голубой рубашке расстегнуты, открывая его блестящую от испарины, волосатую грудь. Стоя напротив, Лев скидывает с худых плеч поварскую фуфайку, избавляется от брюк и белья, представая перед своим шефом в чем мать родила. Хочется привычно съежиться, спрятаться, ссутулиться, но потемневшие от страсти глаза мужчины так жадно рассматривают его невзрачную, худосочную фигуру… словно пытаются залезть под кожу, раздеть до мяса и даже его отделить от костей. Соловьев расправляет плечи и всеми фибрами впитывает этот жгучий, выедающий, практически осязаемый взгляд. В роскошных усах прячется лукавая ухмылка, которая всегда сводит Леву с ума. — Иди ко мне, — голос Баринова от предвкушения становится еще ниже. Лева взбирается к своему шефу на колени, в граничащей с болью эйфории продолжая ловить на себе полный пронзительного восхищения взор. Сквозь колючие усы его снова опаляют грубовато-нежные, запретные губы. Спускаются ниже пылкими, почти животными поцелуями-укусами. Теряя себя в его ласках, Лев стонет не сдерживаясь. Длинные пальцы зарываются в седеющую шевелюру и покорно следуют за мужчиной: чувствительное местечко за ухом, тонкая косточка челюсти, подрагивающий кадык, лоснящаяся от скопившейся в ней влаги ямочка между ключицами. Стон срывается в легкий вскрик, когда Виктор слизывает солоноватую капельку, чувственно проводя ладонями вдоль напряженно вытянутой спины. Напористыми, мокрыми поцелуями заставляет откинуть голову назад, открыть шею и ловить воздух губами от звучных, голодных засосов на каждом доступном сантиметре бледной кожи. — В-витя… — попытался остановить его Лева, ведь в такие откровенные следы чужой страсти острый взгляд его матери безжалостно вопьется, но Баринов с хриплым «заткнись» прижал задыхающегося парня к своей широкой груди, продолжая исступленно целовать его длинную тонкую шею. Виктор падает на диван, увлекая за собой Леву. Щеки су-шефа горят, но они слишком далеко зашли, чтобы смущение сейчас имело хоть какое-нибудь значение. Витя целует его порывисто и глубоко, шквалом огня выжигая с сетчатки строгий, сухой образ матери. Твердый язык, уверенно исследующий его рот, вынуждает забыть обо всем и плавиться как шоколадный фондан в убежище крепких объятий. Лев зажмуривается, выгибаясь от прикосновений, которые становятся все более откровенными. Мозолистые от ножа ладони путешествуют по выступающим ребрам и стройным бокам к плоским поджатым ягодицам и расставленным над встопорщенными брюками бедрам. И обратно, к покорной выемке поясницы да острым горным пикам лопаток. Леве не хватает воздуха чтобы дышать, когда шеф отрывается от него и со снисходительным прищуром косится в сторону своих ставших пыточным инструментом брюк. Закусив нижнюю губу, Соловьев хватается скользкими пальцами за бегунок ширинки и сглатывает, чувствуя, какая мощь кроется под плотной, идеально выглаженной тканью. Наощупь, не глядя вниз, млеть в довольных искорках полуприкрытых глаз. Вздрогнуть от чугунной пульсирующей тяжести в отчаянно сжатых пальцах, твердой и прямой, словно ручка раскаленного сотейника. Ощутить живой, лихо закручивающейся огненный вихрь в своих собственных чреслах. Замереть. Прислушаться. Словить щекотку в груди и холодок на загривке от расползающейся по расслабленному лицу Вити задорной улыбки. Ахнуть, чувствуя, как горячие пальцы оборачиваются вокруг его руки и лениво ведут к основанию члена, стягивая крайнюю плоть с крупной головки. С протяжным стоном подчиниться второй руке, прижимающей их плоть друг к другу. У Левы путаются мысли в голове, строгие, правильные, по-медицински сухие конструкции превращаются в кипящее грязное месиво безо всякой структуры, стоит ему сделать пробное движение тазом, вдоль всего этого твердокаменного великолепия. Еще, еще, еще — стучит в висках, но он не смеет, все держится на волоске обещанного кому-то контроля. Страстные, почти яростные губы Виктора Петровича пилят этот волосок, и Льву постепенно срывает башню. Он слепнет, он болен, он заражен этим первобытным желанием, что делает из человека обезьяну. Это гораздо, гораздо хуже чем есть чипсы из-под полы пока мама не видит, но… — Двигайся, Лева, — вибрирует в зубах, и весь мир накрывается здоровенным клошем. Он недолго позволяет Льву командовать парадом (как и на кухне), через минуту перехватывая инициативу и подминая поджарое тело под себя. Никого из них не волнует, что они делают это на сухую, не волнует возмущенное жжение ссаженой кожи — все перекрывает тугой, хлесткий, плотный шквал удовольствия. Утробное урчание Баринова проваливается в горло, превращая внутренности Льва в котлетный фарш, губы ноют от поцелуев, во рту пересохло, но хочется еще. Пока глаза не начнут закатываться. Пока воздух в легких не превратится в дрожащий вязкий зной. Когда мужчина наконец дает ему сделать вдох, Лев стонет до хрипоты на его быстрые, беспощадные толчки: — Витя-Витя-Витя-Витя… — Хорошо тебе, Лева? — спрашивает сдавленно, потираясь своим монументальным хуем о возбужденного до одури дружка Соловьева. — Да! — всхлипывает тот, чувствуя, как температура его тела стремительно приближается к температуре реакции Майяра. — Тише, — ласково шепчет Виктор, — голос сорвешь, а тебе еще днем этих инвалидов строить. Лева не послушался, хныча, скуля, издавая всевозможные человеческие и не очень звуки, взрываясь, точно афганский казан под раскатистый рык своего шефа. Властно запечатывая ртом его жалобный вой, Баринов в последний раз с чувством проезжается своим членом по его паху и залитому спермой животу, словно локомотив, сметающий все на своем пути. У Льва ползают черные мушки перед глазами и звенит в ушах, когда Виктор с громким ревом вдавливает его всем своим немаленьким весом в диван и бьется в конвульсиях, смачно матерясь. — Фух, бля, — он наконец-то сползает с глотающего воздух Левы, — это было охуенно. Ты… мы… — …сварили классный соус, да? — пришел ему на помощь су-шеф. — Да, — окинув их обоих красноречивым взглядом, Баринов разразился громогласным смехом. Потный, стареющий, толстый, самодовольный мужик. До неприличия сексуальный мужик. Лева заполз к нему на грудь словно ищущий тепла полоз, чувствуя, как тяжелая рука покровительственно ложится на его спину. Чертов демигляс наверняка уже выкипел на плите, а значит у него будет повод снова остаться на ночную смену…