Где кончаются записи

22 июня 1993 года

…играли во дворе с Рэйчел, и я уверена, что кто-то следил за нами. Я точно что-то слышала, но разглядеть так и не смогла. Когда я сказала об этом сестре, она не поверила, сказала, что я просто наслушалась вчера сказок у костра, но я ведь не вру! Зато потом Рэйчел так сильно перепугалась обычного крика ворона, что свалилась с ног. Так ей и надо. Не нужно было надо мной смеяться. Боги видят всё.

Ребекка с тихим хлопком закрыла личный дневник, и аккуратно положила его на тумбу, после чего распласталась на кровати. Блокнот, исписанный детским почерком, был откровенно стареньким — выцветший, с потёртыми углами и разваливающимся корешком, — но даже так он был единственным её маяком в этом чужом, пугающем и вымышленном мире. Кто бы мог подумать, что судьба так извернётся? Когда её настигла смерть, а она точно была уверена, что умерла в ходе страшной аварии там, в своей первой жизни, Ребекка даже предположить не могла, что откроет глаза в теле неизвестного подростка, на котором не было и живого места. Вскоре оказалось, что этим подростком была Ребекка Блэк — тринадцатилетняя девочка, которая попала в автокатастрофу вместе со своей матерью, Сарой, и сестрой-близнецом, Рэйчел. Последняя вышла из этой истории лишь с парой синяков, ссадиной на лбу и психологической травмой, другим же совсем не повезло: Сара встретила смерть мгновенно, Ребекка же держалась дольше, до самого операционного стола, но и её линия жизни была оборвана в тот январский день. То, что девочка умерла, было неоспоримо — ее личность и воспоминания пропали бесследно. Окружающий мир у новой Ребекки не вызывал никаких чувств или эмоций: не было ни эффекта дежавю, ни ностальгии, ни вспышек детских воспоминаний. Всё вокруг было чужим, и единственным проводником в новой реальности стал личный дневник, который прошлая Ребекка скрупулезно вела с шести лет. В основном эти записи не содержали в себе важной информации, но она хваталась за несчастный блокнот каждый раз, как чувствовала, что искусственное спокойствие утекает сквозь пальцы. Погружаясь в чтение размашистых, скачущих строчек, она представляла, что происходящее вокруг — это лишь игра с полным погружением, то самое «весь мир — театр, а люди — актёры», и заставляла себя не впадать в отчаяние. Воспоминания из прошлой жизни хоть и были обрывочными, неполными и мутными — она не помнила своё имя, точный возраст, лица близких и другие несомненно важные детали своего прошлого «я», — но они были. В связи с этим принять имя «Ребекка» было легко, а вот согласиться с тем, что её нынешняя семья — это отец Билли, сестра Рэйчел и младший брат Джейкоб — нет. Хоть и не ярко, но память подсказывала, что отец её был бледен кожей, а брат и сестра старше на десяток лет, да и реальность вокруг должна быть чьим-то вымыслом, а не просто случайной точкой Соединённых Штатов Америки, в прошлое которой она попала. На самом деле сложить имена людей вокруг с обрывками воспоминаний о сумеречной саге получилось как-то автоматически, но результат Ребекку не воодушевил: она не знала будущее этого тела, но зато знала, что мир полон настоящих монстров, для которых ты — ничто. Вот только то, что эта реальность настолько же опасна, насколько и вымышлена, Ребекка осознала не только, когда сложила пазл в голове, но и когда увидела их — таинственных сущностей, духов или даже богов. Честно, она до сих пор не могла понять, хотя с момента её появления в этом мире прошло уже почти четыре года. Сущности были разными: кто-то был точной копией человека, кто-то — животного, встречались и помеси этих видов, а чью-то суть и вовсе было сложно разгадать, поэтому Ребекка так и не решила, как наиболее точно их классифицировать. Эти нелюди были везде: в больнице, где она проходила долгое восстановление, в доме, который был теперь её единственный жильём, в лесу, куда она ходила с сестрой за ягодами, и даже на пляже, где ей нравилось абстрагироваться от обеспокоенных взглядов новой родни. То, что они — не плод её воображения, пришлось признать спустя месяц. К тому моменту на эффект наркоза уже нельзя было согрешить, а стремительно развивающуюся шизофрению ей так и не выявили, хотя диагностические сеансы проходили пару раз в неделю. Так что официально Ребекка не сходила с ума, но подозревала, что это ненадолго, ведь когда сущности замечали, что их видят — клеились намертво, как бы забавно не звучало это сравнение в их сторону. Стоило лишь осознанно наблюдать за ними в течении минуты, и они начинали следовать по пятам, а некоторые даже подавали голос, который, конечно же, никто не слышал, как и их тела никто не видел. С годами Ребекка наловчилась: игнорировала мистический мир так, что и для него в момент стала пустым местом, вот только одного наглого ворона так провести не получилось. Казалось, он всегда был где-то рядом, даже если она его не видела, и отсутствие реакции с её стороны его совсем не смущало. Чего он пытался добиться, Ребекка не знала. Лишь подозревала, что ворон хочет, чтобы она свернула себе шею, а может быть и ему — настолько раздражительны были порой его попытки вывести её из равновесия. Часто ворон любил комментировать каждое её действие или слово, пролетать под ногами, издавать громкие звуки над ухом или щелкать клювом перед лицом, но даже так назвать его абсолютным гадом она не могла. Были моменты «перемирия», когда он лишь молча находился рядом, а если и подавал голос, то говорил о чём-то нейтральном, например, рассказывал различные истории этого мира. Такие минуты Ребекка ценила больше всего, ведь они отвлекали от тяжёлых мыслей. Вот и сейчас, когда она наконец за многие годы осталась в комнате одна, ворон сидел на раме открытого настежь окна и внимательно наблюдал за ней. — Бедная рукопись, — голос его был скрипучим и сухим, от чего создавалось ощущение, что каждое слово он проговаривал с трудом. — Будешь тянуться за ней так часто, и она развеется прахом в твоих руках. Ребекке хотелось показательно закатить глаза, поскольку птица явно преувеличивала. На деле же она не дернула и бровью, ведь выслушивать его, но никак на это не реагировать уже было привычным делом.  Незваного собеседника отсутствие реакции, конечно же, не смутило. Ворон подобрался к Ребекке поближе, сел прямо на подушку рядом с её головой, и начал невозмутимо чистить перья на мощных крыльях. Какое-то время тишину в комнате разбавляли лишь ритмичное щелканье его клюва, шелест листвы за окном и отдаленный рокот океана.  — Чего не скачешь от радости? — будто между делом поинтересовался он, — Разве не счастье, что она уезжает? Теперь ты сможешь обращать на меня внимание, и тебя не примут за дурную. Ребекка вновь не ответила ворону ни словом, ни жестом, но его слова заставили задуматься. Сегодня она взялась за дневник, как раз по этой причине — сестра-близнец уезжала на учёбу в университет штата Вашингтон. Для Рэйчел это было шансом вырваться в люди и построить неплохое будущее. Для Ребекки же это значило остаться за главную в чужом доме, ведь Джейкобу лишь тринадцать, а Билли уже в инвалидной коляске. Да и будь всё иначе, ничего бы не изменилось, ведь в племени, к которому она теперь относилась, патриархальные устои оставались незыблемы — ведение хозяйства по‑прежнему считалось лишь женской обязанностью. Данная участь Ребекку, конечно же, не устраивала. Она ненавидела быть ответственной за других, но ничего поделать со своей ролью в этом «театре» не могла. Старейшины племени твёрдо решили, а точнее просто согласились с Билли, что уезжать на учёбу одной ей пока нельзя. Единственным законным выходом из ситуации была совместная учёба с Рэйчел. Вот только университет Вашингтона стипендию ей так и не предоставил, но именно этот факт Ребекку и не расстроил — направления, которое было бы ей по душе, там все равно не нашлось. Еще был грязный вариант с побегом из дома. Для него у Ребекки была хорошая база: неплохой аттестат и полная стипендия в университете Гонзага. Вот только её цель в новой жизни — наслаждаться покоем, а побег из дома и следующие за этим проблемы совсем не соответствовали её представлениям о спокойствии. От того мысли Ребекки были далеки от радостных, а несчастный дневник скользнул в ладони, как только солнце вышло из-за горизонта. Теперь же ситуация открывалась с другой стороны. Ворон был прав: отъезд Рэйчел на другой конец штата на самом деле дарил свободу обеим сёстрам, а не обременял одну из них. Да, домашнее хозяйство и забота о двух мужчинах всё ещё будут лежать лишь на её плечах, но при этом она будет скрыта от чужих глаз и ушей. В том-то и дело, что Джейкобу всего лишь тринадцать, у него шило в заднице, и как бы он не любил сестёр, приглядывать за Ребеккой он не станет — слишком скучное занятие для активного мальчишки. Билли же прикован к инвалидной коляске, и даже если он попытается за ней следить так, как делала это Рэйчел, то далеко всё равно не уедет. Да и за прошедшие годы пыл мужчин этой семьи заметно поугас в её сторону. Следили они за ней лишь по указке мнительной Рэйчел, и были подозрения, что путь к граниту науки перекрыли тоже благодаря ей. Ребекка закрыла лицо ладонями, и впервые со своего появления в этом мире широко улыбнулась. Она настолько привыкла предаваться мрачным мыслям, что совсем об этом не подумала. Свобода. Если бы у слов был вкус, то это сочетание букв раскрывалось бы на языке как мёд — сладко и тягуче, Ребекка была в этом уверена. Конечно, она была сама виновата в том, что прожила эти годы, точно на поводке: ни шагу в сторону без Рэйчел, либо другого члена семьи, если её нет рядом. Всё это время Ребекке не было позволено даже полноценно уединяться в туалете или ванной, за дверью обязательно кто-то дежурил. Побудил семью Блэк на такое удушающее внимание психолог, который установил ей посттравматическое стрессовое расстройство и рекомендовал родным проявлять больше понимания и заботы. Вот только девичье сердце подсказывало, что чуть позже Билли уже лично намекнули на склонность к суициду, из-за чего все и пошло по причинному месту. А ведь Ребекке надо было лишь пройти психологические тесты на «чистые» результаты, но нет, умные мысли преследовали её, но она с чёрным юмором оказалась быстрее. Психолог точно оценила её дорисованные острые горные пики на картинке с прыгающим со склона человеком. Корить себя за эту шалость Ребекка начала тут же, как попала в новый дом и попыталась пройти в туалет одна, а не с группой поддержки в виде названной сестры. Сейчас же эмоции поутихли, и Ребекка больше задумывалась о том, что надо было нарисовать внизу листа не пики, а множество мужских членов. Выглядело бы, однозначно, веселее. За пределами комнаты послышался громкий, быстрый топот, и почти в ту же секунду дверь в комнату близнецов открылась. Ребекка убрала ладони с лица, чтобы увидеть гостя, и совсем не удивилась, заметив на пороге Рэйчел, которая впрочем не стала задерживаться на одном месте и резво проскользнула к своей кровати. На той стояли уже собранные и несколько раз проверенные сумки и чемодан, но Рэйчел все равно вновь начала их быстро осматривать, проговаривая под нос что-то неразборчивое. — Восемь часов, — уже намного громче уведомила она, застегивая чемодан после беглого осмотра, — Чарли приехал. Ребекка машинально сверилась с настенными часами, что висели над дверью, и мысленно подметила, что сейчас на самом деле было ровно восемь утра.  — Какая пунктуальность, — пробормотала она, приподнимаясь с кровати. — Он же шериф. Не в его положении опаздывать, — Рэйчел, заняв каждую руку ношей, обернулась и неуверенно улыбнулась. Собственно, она часто чувствовала себя неуверенно в разговоре с ней, что совсем не вязалось с её дерзким и веселым образом, который был отпечатан в дневнике синими чернилами. Ребекка подозревала: Рэйчел знала о подмене души или просто чувствовала неладное. Как известно, связь близнецов во всех мирах была окутана тайной, вот только Ребекка её совсем не ощущала, а значит и Рэйчел, по всей логике, тоже. — Давай помогу, — Ребекка протянула ладонь, и забрала из несопротивляющихся пальцев обе сумки, оставив чемодан на сестру. — Спасибо, — еле слышно прошептала Рэйчел, и двинулась вперед.  Больше они не разговаривали. Тишину между ними сначала нарушил скрип деревянных половиц, затем приветствие Чарли Свона, а следом последние напутствия Билли и взволнованная речь Джейкоба. Ребекка, так и не выпустив сумки из рук, отстраненно наблюдала за тем, как сестра крепко обнимает родных, целует сопротивляющегося лишь для вида брата в щеки, и сама получает легкий поцелуй в лоб от отца. Ребекке было жаль их семью. Она не питала иллюзий на свой счет: между девочкой из дневника — светлой, творческой, полной надежд — и той, кто сейчас наблюдал за прощанием со стороны, лежала огромная пропасть. Поэтому лишившись в один миг двух близких людей, семья Блэк была обречена жить с пустой копией одного из них, и что из этого было наиболее жестоко, она затруднялась ответить. Когда Рэйчел двинулась с чемоданом к багажнику, Ребекка тенью последовала за ней. Краем зрения она видела, что Чарли и Джейкоб дернулись в их сторону для помощи, но Билли остановил их взмахом руки и показательно громко завел светский разговор. «Дает возможность попрощаться наедине», — мысленно заметила Ребекка, аккуратно укладывая сумки в машину. — «Еще надеется на что-то». Рэйчел рядом замялась на пару секунд, смотря исключительно на свои вещи, а после вновь потянулась к замку чемодана. Ребекка на это действие лишь закатила глаза и настойчиво остановила её руку. — Расслабься. Ты уже раз десять их проверяла, — голос её звучал устало, атмосфера, что с начала дня была пропитана драматизмом начала надоедать, — Там ничего не изменилось, поверь. — Я просто волнуюсь, — Рэйчел вновь замялась на долю секунды, а после решила занять свободные руки поправлением волос, — Чувство, будто что-то забыла. «Меня ты, сука, забыла», — прозвучал в голове Ребекки мучительный вой, пока рот проговаривал лаконичное: — Для этого существует почта. Рэйчел бездумно покачала головой в ответ, а после нерешительно приблизилась вплотную к ней. — Ты точно справишься? — наконец задала наиболее волнующий вопрос сестра, аккуратно обнимая её за плечи. — Есть варианты? — криво усмехнулась она, а после подбадривающе похлопала Рэйчел по плечу, — Все будет хорошо, так что учись спокойно. Должен же хоть кто-то в этой семье получить образование. Ребекка с трудом сдержала яд на последней фразе, но было заметно, что сестру слова всё равно смутили. — Если что звони, ладно? — сменила тему Рэйчел, вкладывая в вопрос откровенную мольбу, — В любое время дня и ночи. — Это ты лучше звони, у тебя там сплетни поинтереснее будут, — Ребекка едва заметно дернула плечами, совсем неосознанно, но и этого движения хватило, чтобы Рэйчел тут же отступила назад, убирая руки с её тела. — Тебе же не нравится моя болтовня, — сухо ответила сестра без тени обиды, словно констатируя давно принятый факт. — Да ладно тебе, — Ребекка закатила глаза, скрещивая руки под грудью, — Без твоей болтовни в доме станет ужасно тихо. Я умру от скуки. Конечно, она врала. Помимо Рэйчел, которая все это время пыталась заполнить пустоту между ними такими же пустыми словами, найдется еще десяток тех, кто желает размять свой язык в присутствии Ребекки. Один из них как раз все еще находился рядом: следил за ними совсем не по-птичьи внимательным взглядом с крыльца дома. Но другим знать об этом было необязательно. Рэйчел опустила взгляд, и её губы дрогнули в робкой улыбке. — Я буду скучать, — прошептала она так, будто скажи эти слова чуть громче, и мир бы рухнул. — Я тоже, — просто ответила Ребекка. Она чувствовала на подсознательном уровне, что эти слова Рэйчел относились вовсе не к ней, и далеко не к этой ситуации, но не испытывала по этому поводу негативных эмоций. Рэйчел имела право скучать по своей настоящей младшей сестре. — Звони, Рэйчи, — подытожила Ребекка, делая небольшой шаг назад. Рэйчел замерла на пару секунд. В её глазах читалось явное недоверие, которое почти тут же растворилось в неудержимом потоке слез. Ребекку вновь заключили в объятия, но на этот раз они были крепкими, почти удушающими. Она этому даже не удивилась, без заминки отвечая на объятия. Чего-то такого Ребекка и ожидала от ласковой формы имени своего близнеца, которую всё это время видела лишь в счастливых детских записях, но не использовала в реальной жизни. — Обязательно, Ребби, — прозвучало приглушённо, почти неразборчиво. Ребекка скупо улыбнулась. Она ожидала «Бекку», но иная форма её нового имени звучала даже лучше, ведь вызывала забавную ассоциацию с «регби». Значило ли это, что ей теперь обязательно нужно любить этот спорт?  «Носиться по полю, как взбесившийся кабан, чтобы сломать все кости в теле. М-м-м, звучит, как мечта самоубийцы», — Ребекка наигранно прикрыла глаза, якобы воодушевлено представляя себя в именной джерси и бутсах с шипами, которыми, она надеялась, можно было заколоть человека насмерть, — «Билли будет счастлив». Затянувшееся прощание прервал характерный щелчок замка и скрип открывающейся двери машины — Чарли садился за руль. Ребекка приняла это за знак заканчивать со сценой прощания, и легко похлопала Рэйчел по плечу. Та намёк уловила, тоже понимала, что их начали поторапливать, поэтому покорно отступила назад. Ребекка в последний раз внимательно оглядела её, запоминая черты, которые были так похожи на те, что она теперь видела в зеркале, и ограничилась коротким кивком. Все уже было сказано, она не видела смысла лишний раз колебать воздух. Рэйчел повторила её движение головой, вытирая слёзы с щёк, после чего помахала рукой в сторону дома и, закрыв багажник, забралась в машину. С заминкой в несколько секунд автомобиль плавно тронулся с места, и вскоре его силуэт скрылся за мощными стволами деревьев, оставив после себя лишь облачко пыли над грунтовой дорогой резервации. Ребекка надеялась, что это официальное объявление антракта, но ворон, что все еще сидел на крыльце дома подсказывал, что в намеченном сценарии могут возникнуть трудности. Во дворе уже никого не было — Джейкоб помог заехать Билли обратно в дом, и остался там же, — поэтому подходя к крыльцу, Ребекка рассматривала птицу, не скрываясь. Ворон четко вырисовывался на фоне деревянного дома, и ничем не отличался от обычного пернатого создания: все тот же массивный клюв с лёгким изгибом, блестящее чёрное оперение, отливающее фиолетовым на утреннем солнце, и крепкие когти, вцепившиеся в доску. Единственное, что кричало о его мистической сути — отсутствие тени. Это было характерно для всех сущностей, хоть и не сразу бросалось в глаза. Ребекка подметила, что сейчас, когда она могла позволить себе внимательно рассмотреть сущность, ворон совсем не был похож на живую птицу, скорее чучело — такой же неподвижный, молчаливый и безжизненный. Даже его глаза, черные бусины, которые неотрывно следили за её приближением, совсем не отражали света, от чего казались бездонными и пугающими. — Кто ты такой? — прошептала Ребекка, не в силах задать этот вопрос громче, будто подсознательно всё ещё боялась, что рядом найдется живой человек, который это услышит. Ворон медленно наклонил голову в бок, будто серьёзно обдумывал сказанные ему слова. Его клюв странно приоткрылся, и Ребекке в этом действии померещилась широкая улыбка, от неестественности которой по телу пробежала дрожь. — Наконец-то, — в голосе ворона явственно проступало довольство,  — Я уж думал, что не спросишь.