Дитя из пепла

Новость о перехваченном сообщении распространилась по базе быстрее, чем Люк успел дойти от ангара до жилого сектора. Слухи, ещё час назад ползшие шёпотом по коридорам, теперь гремели в полный голос: Империя знает. Империя идёт. И причина — здесь, среди них, в секторе «Гамма», блок четыре. Люк шагал по коридору, и его плащ развевался за спиной, хотя никакого ветра в астероидной базе не было. Сила бурлила вокруг него, как море перед штормом — предчувствие, тревога, чей-то страх, чья-то злость. Он отсекал эти эмоции, одну за другой, как учил его Йода, но сегодня это давалось труднее обычного. Слишком много нитей сплелось в узел: судьба Энакина, безопасность базы, доверие Альянса, приближающийся имперский флот. Хан шёл рядом, и его молчание было красноречивее любых слов. Контрабандист, повидавший на своём веку больше передряг, чем иной адмирал, чувствовал: грядёт буря. — Ты веришь Корвину? — спросил он наконец, когда они свернули в боковой проход. — У меня нет причин не верить, — ответил Люк. — Но что-то не сходится. Сообщение ушло слишком быстро. Мы на базе всего несколько часов. Кто-то должен был увидеть Энакина в ангаре, мгновенно узнать его, составить сообщение и отправить его по закрытому каналу. — Значит, это кто-то из тех, кто знал Вейдера лично, — сказал Хан. — Кто-то, кто видел его без маски. А таких, насколько я понимаю, немного. — Очень немного, — подтвердил Люк. — И почти все они мертвы. Они дошли до сектора «Гамма». У двери блока четыре стоял Чубакка — огромный, неподвижный, как мохнатая статуя. Его лапа лежала на арбалете, а глаза внимательно сканировали коридор. Увидев Люка и Хана, он издал короткий рык — доложить обстановку. — Пока тихо, — ответил Хан. — Но это ненадолго. Чуи, нам нужно усилить охрану. И проверь системы наблюдения в этом секторе. Кто-то слил информацию. Если узнаем кто — я лично сверну ему шею. Вуки кивнул и удалился, оставив их у двери. Люк приложил ладонь к замку, и дверь с шипением ушла в стену. Внутри каюты горел приглушённый свет. Лея сидела на койке, привалившись спиной к стене, а Энакин спал, положив голову ей на колени. Его лицо было спокойным — безмятежным, как у любого спящего ребёнка. Одна рука сжимала талисман, вторая безвольно свесилась с койки. Новый дроид, Н2, тихо жужжал в углу, сканируя пространство своим единственным фоторецептором. — Что случилось? — спросила Лея, едва взглянув на вошедших. Она читала по их лицам так же легко, как по сводкам разведки. Люк присел на край стола и вкратце пересказал то, что сообщил Корвин. Лея выслушала молча, но её рука, гладившая волосы Энакина, на мгновение замерла. — Значит, имперцы знают, — сказала она. — И они идут сюда. — Ещё нет. Но могут пойти. — Это не «могут», Люк. Ты знаешь Слоун? Я знаю. Я изучала её досье. Она — одна из тех, кого Император готовил себе на смену. Умна, безжалостна и абсолютно преданна. Если она поверит, что Вейдер здесь, она бросит на эту базу всё, что у неё есть. — Зачем? — спросил Хан, присаживаясь на корточки у стены. — Зачем ей Вейдер? Империя разваливается, Император мёртв. Какой смысл спасать того, кто был правой рукой покойного лидера? — Вейдер — не просто правая рука, — сказала Лея. — Он символ. Для одних — символ террора. Для других — символ порядка. Если Слоун сможет предъявить остаткам имперского флота Вейдера — даже в виде ребёнка, даже в виде клона или чего угодно, — она получит рычаг власти. Она сможет объединить разрозненные силы под флагом «наследия Императора». — Но он не Вейдер, — тихо сказал Люк. — Он не помнит ничего. — Имперцам всё равно. Им нужен символ. А символу не обязательно говорить или помнить. Достаточно существовать. В каюте повисла тишина, нарушаемая только ровным дыханием спящего Энакина. — Нужно увозить его отсюда, — сказал Хан. — Сейчас же. Пока имперцы не стянули флот. — Куда? — спросила Лея. — Куда мы его увезём? В Галактике нет безопасного места. Империя разваливается, но её осколки — повсюду. Охотники за головами. Остатки инквизиториума. Планеты, которые до сих пор верны Палпатину. Куда бы мы ни полетели, за ним будут охотиться. — Тогда остаёмся, — сказал Люк. — База — самое защищённое место в этом секторе. Здесь флот. Здесь Акбар. Здесь все, кто способен дать отпор. — И здесь предатель, — напомнил Хан. — Кто-то, кто сдал нас Слоун. И этот кто-то всё ещё на базе. Люк задумался. Мысли кружились в голове, как осколки разбитого стекла, и он пытался собрать их в цельную картину. — Корвин сказал, что сообщение ушло по закрытому каналу, — произнёс он медленно. — Значит, у предателя есть доступ к системам связи базы. Это не рядовой техник и не пилот. Это офицер. Причём офицер достаточно высокого ранга, чтобы знать коды шифрования. — Или кто-то, кто украл эти коды, — добавила Лея. — Кто знал, что Вейдер — мой отец? — спросил Люк. — Кроме тех, кто был в зале совещаний? Лея задумалась. — Это не было секретом, — сказала она. — После Беспина по базе ходили слухи. Ты сам рассказывал некоторым. Но точный список... я не знаю. Нужно поднимать записи. — Этим займётся Корвин, — сказал Хан. — А наша задача — защитить мальчика. Я предлагаю перевести его на «Сокол». Корабль — наша территория. Там Чуи, там дроиды, там орудия. Если начнётся заваруха, взлетим и уйдём в гиперпрыжок раньше, чем кто-то успеет сказать «Империя». — А если заваруха начнётся, когда нас не будет рядом? — возразила Лея. — Тогда с ним будет Чуи. А Чуи не проигрывает. Люк посмотрел на спящего Энакина. Мальчик пошевелился во сне, что-то пробормотал — кажется, слово «мама», — и снова затих. — Пока он здесь, он под нашей защитой, — сказал Люк. — Я не хочу перевозить его туда-сюда, как груз. Ему нужен покой. Стабильность. Он только что узнал правду о себе — правду, которая сломала бы взрослого, а он выдержал. Ему нужно время, чтобы осмыслить это. — Времени нет, — сказал Хан. — Слоун может быть здесь через сутки. Может, раньше. — Тогда используем это время, — сказала Лея. — Выясним, кто предатель. Подготовим базу к возможной атаке. И защитим Энакина. Всё сразу. — Ты говоришь как генерал, — заметил Хан. — Я и есть генерал. В этот момент Энакин открыл глаза. Он проснулся бесшумно, без вскриков и резких движений — просто разомкнул веки и уставился в потолок, словно прислушиваясь к чему-то. — Вы говорили про меня, — сказал он. Это был не вопрос. — Мы говорили про безопасность, — ответила Лея, помогая ему сесть. — Как ты себя чувствуешь? — Нормально, — Энакин потёр глаза. — Мне снился сон. — Какой? — Песок, — сказал он. — Много песка. И кто-то звал меня. Голос был... знакомый. Но я не помню. Люк и Лея переглянулись. — Это может быть что-то важное, — сказал Люк. — Ты помнишь, что именно говорил голос? Энакин нахмурился, силясь вспомнить. — Он говорил: «Не забывай». Или «Не забывай меня». Я не уверен. — Чей голос? Мужской? Женский? — Женский, — сказал Энакин. — Мягкий. Как... как у Леи. Но не Лея. Другой. Лея почувствовала, как сердце пропустило удар. Женский голос. Мягкий. Она знала, чей это мог быть голос, но боялась поверить. Падме Амидала. Её мать. Мать Люка. Женщина, которую она никогда не знала, кроме как по старым голограммам и обрывочным записям. — Мама, — прошептал Энакин, и его лицо осветилось каким-то странным, далёким светом. — Это была мама. Не Шми. Другая мама. — Падме, — тихо сказал Люк. — Её звали Падме. Энакин посмотрел на него, и в его глазах промелькнуло что-то — не воспоминание, нет, скорее тень воспоминания. Как отблеск далёкой звезды на поверхности воды. — Падме, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Красивое имя. — Она была красивой, — сказала Лея, и её голос дрогнул. — Очень красивой. И доброй. И храброй. Она была королевой и сенатором. Она боролась за мир до самого конца. — Откуда ты знаешь? — спросил Энакин. — Потому что она была моей матерью, — сказала Лея. — И матерью Люка. И... твоей женой. Энакин долго смотрел на неё, переваривая эту информацию. Затем его глаза наполнились слезами — но это были не горькие слёзы, не слёзы отчаяния. Это были слёзы удивления и чего-то похожего на облегчение. — Значит, — сказал он, — у меня была жена. И дети. И она была хорошей. — Да, — сказал Люк. — Она была хорошей. — А где она сейчас? — Она умерла, — сказал Люк. — Давно. Когда мы родились. Она отдала свою жизнь за нас. Энакин опустил голову. Его пальцы снова сжали талисман. — Я не помню её, — сказал он. — Но я... я чувствую. Как будто что-то тёплое. Здесь. — Он прижал руку к груди. — Это любовь, — сказала Лея. — Она любила тебя. Очень сильно. И она всё ещё с тобой. В Силе. В твоём сердце. В нас. Энакин поднял голову и посмотрел на них — на Люка, на Лею. Его глаза, всё ещё влажные от слёз, сияли тем самым светом, который они видели в нём с самого начала. Чистым, незамутнённым, невероятно ярким. — Тогда, — сказал он, — если она была моей женой, а вы — мои дети... значит, вы моя семья. Настоящая семья. — Да, — сказал Люк, присаживаясь рядом и кладя руку ему на плечо. — Мы твоя семья. И мы никому не дадим тебя в обиду. Дверь каюты открылась, и вошёл Чубакка. Его рык был коротким и тревожным. — Что он говорит? — спросила Лея. Хан, понимавший вуки без перевода, побледнел. — Он говорит, что в секторе «Дельта» только что нашли тело. Офицер Альянса. Убит выстрелом в спину. И это... — он запнулся, — это майор Корвин. Тишина, последовавшая за этими словами, была подобна удару грома. — Корвин мёртв? — переспросил Люк. — Тот самый Корвин, с которым я говорил полчаса назад? — Тот самый, — подтвердил Хан. — Чуи говорит, что его нашли в техническом отсеке связи. Кто-то выстрелил ему в спину и скрылся. Системы наблюдения в том секторе отключены. — Предатель, — сказала Лея. — Тот, кто отправил сообщение. Он узнал, что Корвин перехватил его, и убрал свидетеля. — Но кто? — спросил Хан. — У кого на этой базе есть доступ к закрытым каналам и возможность убить начальника контрразведки, не попав на камеры? Люк закрыл глаза и потянулся к Силе. Он искал — не конкретное лицо, не имя, а тень. Отпечаток злого умысла, оставленный в эфире. И он почувствовал это: тёмное, скользкое пятно, пульсирующее где-то на границе восприятия. Не ситх — для ситха эта тьма была слишком мелкой, слишком приземлённой. Но кто-то, кто нёс в себе злобу. Кто-то, кто был совсем близко. — Предатель всё ещё на базе, — сказал он, открывая глаза. — И он знает, что мы его ищем. — Это сужает круг, — мрачно заметил Хан. — До нескольких тысяч человек. Энакин, слушавший этот разговор, вдруг поднял руку, как ученик в классе. — Можно мне сказать? — спросил он. Трое взрослых повернулись к нему. — Я чувствую его, — сказал Энакин. — Не знаю кто. Но я чувствую... злость. И страх. Он боится, что его поймают. И ещё он... — мальчик нахмурился, сосредотачиваясь. — Он смотрит на дверь. Ждёт кого-то. — Где он? — быстро спросил Люк. — Ты можешь сказать, где он? Энакин закрыл глаза. Его лицо напряглось — он старался изо всех сил, пытаясь ухватить ускользающее ощущение. — Там, где много кабелей, — сказал он. — И темно. И пахнет... пахнет озоном. Как после молнии. — Технический отсек связи, — сказала Лея. — Там, где убили Корвина. Он вернулся на место преступления. — Или не уходил, — добавил Хан, выхватывая бластер. — Чуи, останься с мальчиком. Люк, Лея — идём. — Я с вами, — сказал Энакин, сползая с койки. — Нет, — твёрдо сказала Лея. — Ты останешься здесь. Это опасно. — Но я могу помочь! — возразил Энакин. — Я чувствую его! Вы не знаете, где точно, а я могу показать! Люк присел перед ним на корточки. — Послушай меня, — сказал он. — Ты прав. Ты можешь помочь. Но не так. Ты поможешь тем, что останешься в безопасности. Потому что если с тобой что-то случится, всё это будет зря. Вся наша борьба. Вся наша надежда. Ты — не просто мальчик, Энакин. Ты — символ. Символ того, что даже самая тёмная душа может вернуться к свету. И мы должны защитить этот символ. Энакин смотрел на него, и в его глазах боролись разочарование и понимание. Понимание победило. — Хорошо, — сказал он. — Я останусь. Но будьте осторожны. — Мы всегда осторожны, — сказал Хан. — Ладно, почти всегда. Иногда. Бывает. Чуи, глаз с него не спускай. Вуки издал утвердительный рык и встал у двери, загородив её своей огромной тушей. Н2, подкатившись к Энакину, тихо пискнул — обещал помогать. Люк, Лея и Хан вышли в коридор. В руке Люка зажёгся зелёный клинок его светового меча. — Я пойду первым, — сказал он. — Чувствую тьму. Она близко. Они двинулись по коридору к техническому сектору связи. База «Оникс-три», обычно шумная и людная, сейчас казалась подозрительно тихой. Словно все, кто мог, убрались подальше от этого места — или словно кто-то намеренно очистил путь. — Мне это не нравится, — пробормотал Хан, держа бластер наготове. — Слишком тихо. Где патрули? Где техники? — Возможно, их отозвали, — сказала Лея. — Или... — Или предатель — кто-то, кто имеет право отдавать такие приказы, — закончил Люк. Они свернули за угол и оказались перед дверью в технический отсек связи. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносился слабый запах гари и озона — тот самый, о котором говорил Энакин. Люк толкнул дверь и вошёл первым. Отсек был погружён в полумрак. Единственным источником света служили аварийные лампы, заливавшие помещение болезненно-красным свечением. Вдоль стен тянулись стойки с оборудованием, мигали индикаторы, гудели охлаждающие системы. Тело майора Корвина уже унесли, но на полу осталось тёмное пятно, и запах смерти ещё витал в воздухе. А в дальнем конце отсека, спиной к вошедшим, стоял человек в форме Альянса. Он смотрел на один из терминалов, по которому бежали строки кода. — Стоять! — скомандовал Хан, наводя бластер. — Руки вверх. Медленно повернись. Человек не шевельнулся. Только нажал какую-то клавишу на терминале, и экран погас. — Я сказал — повернись! — повторил Хан. Человек медленно обернулся. Свет аварийных ламп упал на его лицо — сухое, обветренное, с глубокими складками у рта и холодными, как сталь, глазами. — Генерал Мадина, — выдохнула Лея. Крикс Мадина, герой дюжины кампаний, ветеран, потерявший руку в бою с имперцами, стоял перед ними с бластером в руке. Только ствол бластера был направлен не на них. Он был направлен в пол — пока. — Генерал Органа, — сказал он ровным, лишённым эмоций голосом. — Командор Скайуокер. Капитан Соло. Я ожидал, что вы придёте. Правда, не так скоро. — Вы, — сказал Хан, не опуская бластера. — Вы убили Корвина. Вы слили информацию имперцам. Вы — предатель. — Я — верный слуга Галактики, — ответил Мадина. — И я делаю то, что должно. — Верный слуга? — Лея шагнула вперёд, и её голос звенел от ярости. — Вы продали нас Империи! Вы убили товарища! Вы... — Я пытаюсь спасти Альянс, — перебил Мадина. — От вас. От вашей семьи. Он посмотрел на Люка, и в его глазах мелькнула тень — та самая, которую Люк почувствовал в Силе. Не тьма ситха. Нечто худшее. Фанатизм. Уверенность в собственной правоте, не оставляющая места сомнениям. — Вы привели на базу Вейдера, — продолжал Мадина. — Вы, командор Скайуокер, который должен был уничтожить его. Вы привели его сюда и требуете, чтобы мы его защищали. Вы понимаете, что это безумие? — Я понимаю, что вы нарушили присягу, — сказал Люк, делая шаг вперёд. — И убили человека, который служил Альянсу верой и правдой. — Корвин сам виноват, — отмахнулся Мадина. — Он перехватил моё сообщение. Он хотел доложить Мон Мотме. Я не мог этого допустить. — Зачем? — спросила Лея. — Зачем вы отправили сообщение имперцам? — Чтобы они пришли сюда, — сказал Мадина. — Чтобы они забрали его. Вейдера. Мальчишку. Неважно, как его называть. Пусть Слоун получит его. Пусть имперцы грызутся за него, как стая ранкоров за кость. Главное — чтобы его не было здесь. Чтобы он не отравлял Альянс своим присутствием. — Он не Вейдер, — сказал Люк. — Он ребёнок. — Он — бомба, — отрезал Мадина. — Бомба замедленного действия. Сегодня он милый мальчик, который чинит дроидов. А завтра? Что будет завтра, когда он вспомнит? Когда Тёмная сторона снова позовёт его? Сколько людей погибнет тогда? — Этого не случится, — сказал Люк. — Я не дам. — Вы не можете этого гарантировать! — рявкнул Мадина. — Никто не может! Джедаи думали, что могут контролировать Вейдера, и где они теперь? Мертвы! Все до единого! Кроме вас. И вы хотите, чтобы мы повторили их ошибку? Он поднял бластер — не на Люка, а в сторону двери, за которой остался жилой сектор. — Я не допущу этого, — сказал он. — Даже ценой собственной жизни. И вашей. В этот момент дверь за спиной Мадины открылась, и в отсек вошли четверо солдат в форме Альянса. Но их лица были напряжены, а оружие направлено не на Люка — на Мадину. — Генерал Мадина, — сказал один из них, молодой лейтенант Дрейвен, тот самый, что встречал «Сокол» в ангаре. — Вы арестованы по обвинению в государственной измене и убийстве. Опустите оружие. Мадина замер. Его бластер дрогнул, перемещаясь от двери к солдатам, затем к Люку, затем снова к солдатам. — Вы не понимаете, — прошептал он. — Вы все не понимаете. Я пытаюсь спасти нас. Я пытаюсь... — Опустите оружие, генерал, — повторил Дрейвен. — Это последнее предупреждение. Мадина посмотрел на Люка. В его глазах больше не было стали — только отчаяние и странная, почти безумная надежда. — Вы джедай, — сказал он. — Вы можете читать мысли. Прочитайте мои. Вы увидите — я не враг. Я никогда не был врагом. Я просто хочу, чтобы всё кончилось. Люк шагнул вперёд, опуская световой меч. Он протянул руку — открытую, безоружную. — Я знаю, что вы не враг, — сказал он. — Я знаю, что вы потеряли на этой войне. Вашу руку. Ваших людей. Вашу веру в справедливость. Но то, что вы делаете сейчас, не вернёт их. Это только заберёт новые жизни. — Вы не понимаете, — повторил Мадина, но теперь в его голосе была не злоба — усталость. Бесконечная, глубокая усталость. — Двадцать лет. Двадцать лет я сражаюсь с Империей. Я видел, что Вейдер делал с пленными. Я видел, как горят планеты. Я видел, как умирают мои друзья. И теперь вы говорите мне, что он — здесь. Что он — ребёнок. Что мы должны его простить. Я не могу. Понимаете? Не могу. — Простить — не значит забыть, — сказал Люк. — Простить — значит отпустить. Не ради него. Ради себя. Потому что ненависть разрушает изнутри. Я знаю. Я был там. Мадина долго смотрел на него. Бластер в его руке дрожал. Затем, медленно, он опустил оружие на пол. — Будь по-вашему, — сказал он. — Арестуйте меня. Но запомните мои слова, Скайуокер. Если он снова станет Вейдером — если хоть один человек погибнет из-за него, — это будет на вашей совести. На вашей. Солдаты окружили его и вывели из отсека. Мадина не сопротивлялся. Он шёл, глядя прямо перед собой, и его шаги звучали по коридору — мерно, тяжело, как удары похоронного колокола. Лея опустилась на ближайший стул. Её руки дрожали. — Он был героем, — сказала она. — Награждён медалью Альянса. Трижды. Он спас сотни жизней. И вот теперь... — Война ломает людей, — сказал Хан, убирая бластер в кобуру. — Иногда не сразу. Иногда через годы. Но ломает. Люк погасил меч и пристегнул его к поясу. Он чувствовал опустошение — не физическую усталость, а глубокую, душевную пустоту. Мадина не был злодеем. Он был сломленным человеком, который позволил ненависти заслонить всё, за что он сражался. — Нужно доложить Мон Мотме, — сказал он. — И усилить охрану Энакина. Если Мадина смог отправить сообщение, возможно, у него были сообщники. — Или он был один, — сказала Лея. — Фанатики часто действуют в одиночку. — В любом случае, — сказал Хан, — имперцы уже знают. Сообщение ушло. Слоун может быть в пути. Что мы будем делать? Люк задумался. Он вспомнил слова Мадины: «Вы не можете этого гарантировать». И он знал, что генерал был прав. Он не мог гарантировать, что Энакин никогда не обратится к Тёмной стороне. Никто не мог. Но он мог гарантировать другое. — Мы будем сражаться, — сказал он. — Как всегда. Но на этот раз — не ради победы. Ради надежды. Они вернулись в сектор «Гамма» через час — после того, как доложили Мон Мотме, допросили Мадину (безрезультатно — генерал замкнулся в молчании) и организовали дополнительные посты охраны. Адмирал Акбар уже начал стягивать флот для возможной обороны базы. Разведка пыталась отследить передвижения эскадры Слоун, но имперцы использовали глушилки, и точных данных пока не было. Когда они вошли в каюту, Энакин сидел на полу и играл с Н2. Он запускал маленького дроида по кругу, и тот, жужжа, катился по дуге, а потом возвращался обратно. Простая игра, но она заставляла мальчика улыбаться. Увидев Люка, он вскочил. — Ты в порядке! — воскликнул он. — Я чувствовал... там было страшно. Но ты не испугался. — Я испугался, — честно сказал Люк, присаживаясь на пол рядом с ним. — Но страх можно победить. Этому я хочу научить тебя. Кроме того, что ты уже умеешь. — Я готов, — сказал Энакин. — Учи сейчас. — Сейчас? — Люк устало улыбнулся. — Сейчас, наверное, самое время. Он устроился на полу, скрестив ноги, и жестом пригласил Энакина сесть напротив. Лея и Хан остались стоять у двери, наблюдая за этой сценой. — Первый урок, — сказал Люк, — будет о страхе. Страх — это дверь. Через страх приходит гнев. Через гнев — ненависть. Через ненависть — страдание. Так говорил мой учитель. Но он не говорил, что делать со страхом, когда он уже здесь. — А что делать? — спросил Энакин. — Признать его. Не бороться. Не подавлять. Просто сказать: «Я боюсь. Это нормально». Потому что страх — это часть жизни. Даже джедаи боятся. Я боюсь. Прямо сейчас. — Чего ты боишься? — спросил Энакин. — Я боюсь потерять тебя, — сказал Люк. — Я боюсь, что не смогу защитить тебя. Я боюсь, что прошлое догонит нас раньше, чем мы будем готовы. Энакин задумался. Затем, медленно, он протянул руку и коснулся щеки Люка — жест, который он видел у Леи. — Я тоже боюсь, — сказал он. — Но вместе — не так страшно. Люк взял его руку и сжал в своей. — Именно так, — сказал он. — Вместе — не так страшно. Это и есть свет. Не отсутствие тьмы. А присутствие тех, кто рядом. В этот момент завыли сирены. Голос адмирала Акбара, усиленный громкоговорителями, разнёсся по базе: — Боевая тревога! Имперский флот вышел из гиперпространства. Всему личному составу занять боевые посты. Повторяю: боевая тревога! Хан выругался сквозь зубы. — Быстро, — сказал он. — Слишком быстро. Они, должно быть, уже были в пути, когда получили сообщение. Люк встал, поднимая Энакина на ноги. — Чуи, — сказал он, — веди его на «Сокол». Сейчас же. Вуки кивнул и протянул огромную лапу. Энакин на мгновение заколебался, затем взялся за неё. — А вы? — спросил он, глядя на Люка, Лею и Хана. — Мы будем сражаться, — сказала Лея. — Это наша работа. — Но вы вернётесь? — Обязательно, — сказал Хан, проверяя бластер. — У меня ещё остались незаконченные дела с этим малым, — он кивнул на Энакина. — Он обещал научить меня чинить гипердрайв. Энакин слабо улыбнулся. Затем, не сказав больше ни слова, он позволил Чубакке увести себя из каюты. В коридорах базы кипела жизнь. Солдаты бежали к боевым постам, техники готовили орудийные батареи, пилоты занимали места в истребителях. Вой сирен сливался с топотом ног и отрывистыми командами. Люк, Лея и Хан направились в командный центр. По пути к ним присоединился C-3PO, который, как всегда в моменты кризиса, находился в состоянии крайнего возбуждения. — О боже! — причитал он. — Имперский флот! Здесь! Нас всех убьют! Я не запрограммирован на боевые действия! Я протокольный дроид, а не... — Золотце, — перебил Хан, — заткнись и иди за нами. Будешь переводить переговоры, если имперцы выйдут на связь. — О! Это я могу. Переводы — моя специальность. В командном центре уже собрались все старшие офицеры. Голографический проектор показывал тактическую карту: астероидная база в центре, а вокруг — россыпь красных точек, обозначающих имперские корабли. Их было много. Больше, чем ожидалось. — Пять звёздных разрушителей, — докладывал Акбар, указывая плавником на карту. — Дюжина крейсеров поддержки. Две эскадрильи СИД-истребителей. И флагман — «Решительный». Это корабль Слоун. — Силы неравны, — заметил кто-то из офицеров. — Мы в меньшинстве, но у нас преимущество позиции, — сказал Акбар. — База хорошо укреплена. Если мы продержимся достаточно долго, прибудет подкрепление с Корусанта. — Если продержимся, — пробормотал Хан. В этот момент коммуникатор ожил. На главном экране появилось изображение — женщина с резкими чертами лица, в имперской адмиральской форме. Её глаза были холодны, как космический вакуум. — Я адмирал Рей Слоун, — произнесла она. — Командующая флотом Галактической Империи. Говорю с руководством Альянса мятежников. У вас есть один час, чтобы выдать нам Дарта Вейдера. В случае отказа база будет уничтожена. Мон Мотма шагнула к экрану. — Адмирал Слоун, — сказала она, — вы требуете то, чего не существует. Дарт Вейдер мёртв. — Мы знаем, что он жив, — отрезала Слоун. — И мы знаем, что он у вас. У вас есть час. По истечении этого срока мы открываем огонь. Экран погас. В командном центре повисла тишина. — Она не шутит, — сказала Лея. — Она действительно уничтожит базу. — Мы можем выдать мальчика, — предложил кто-то из советников. — Это спасёт тысячи жизней. — Нет, — твёрдо сказал Люк, и его голос перекрыл начавшийся ропот. — Мы не выдадим его. Не потому, что он — мой отец. А потому, что Альянс, который жертвует невинным ребёнком ради спасения собственной шкуры, не лучше Империи. Мы начали эту войну ради свободы. Ради справедливости. Ради того, чтобы никто — никто — не был расходным материалом. Если мы сейчас отдадим его, мы проиграем. Даже если выиграем битву. В зале было тихо. Мон Мотма перевела взгляд с Люка на Лею, затем на Акбара. — Командор Скайуокер прав, — сказала она наконец. — Мы не будем торговаться с Империей. Готовьте оборону. Офицеры начали расходиться по боевым постам. Хан направился в ангар — к «Соколу». Лея осталась в командном центре координировать оборону. А Люк — Люк знал, что должен сделать ещё кое-что. Он нашёл Энакина на борту «Сокола». Мальчик сидел в кабине пилотов, в кресле второго пилота, и смотрел на звёзды за транспаристиловым колпаком. Рядом стоял Чубакка, молчаливый и настороженный. — Красиво, правда? — сказал Люк, садясь в кресло пилота. — Да, — ответил Энакин. — Только там, — он указал на скопление красных точек на тактическом дисплее, — там плохие люди. Я чувствую их. — Это имперский флот. Они пришли за тобой. — Я знаю, — сказал Энакин. — Это из-за того, кем я был. — Да. Но это не твоя вина. Ты не выбирал своё прошлое. Энакин помолчал. Затем сказал — тихо, но с какой-то недетской решимостью: — Если они убьют всех из-за меня, это будет моя вина. Даже если я не выбирал. Потому что я здесь. Если я уйду — они не будут убивать? — Нет, — сказал Люк. — Если ты уйдёшь, они убьют всех и заберут тебя. А потом будут использовать тебя, чтобы убивать других. Слоун не остановится. Империя никогда не останавливается. Единственный способ победить их — сражаться. — Тогда я буду сражаться, — сказал Энакин. Люк посмотрел на него — на маленького мальчика в кресле, которое было ему слишком велико, с талисманом на шее и решимостью во взгляде. — Ты будешь, — сказал он. — Но не сегодня. Сегодня ты будешь здесь, с Чуи. А я пойду и сделаю то, что должен. — Ты вернёшься? — Всегда, — сказал Люк. — Я всегда возвращаюсь. Он положил руку на плечо Энакина, чувствуя, как Сила течёт между ними — не бурным потоком, не ослепительным светом, а тёплым, спокойным течением, соединяющим отца и сына, прошлое и будущее, тьму и свет. — Да пребудет с тобой Сила, — сказал он. — И с тобой, — ответил Энакин. Люк встал и вышел из кабины. В ангаре он встретил Хана, который заканчивал предполётную проверку. — Готов? — спросил Хан. — Готов. — Тогда полетели. Покажем Слоун, что бывает с теми, кто угрожает нашей семье. — Нашей семье? — переспросил Люк, и в его голосе прозвучала тёплая усмешка. — Ну да, — Хан пожал плечами, словно это было самой очевидной вещью в Галактике. — Мы с Леей, вы с мальчишкой, Чуи, дроиды, даже этот старый хлам, который ты называешь световым мечом. Мы — семья. Странная, безумная, невозможная семья. И я не дам её в обиду. «Тысячелетний Сокол» вырулил из ангара и устремился в космос, туда, где имперский флот уже разворачивался в боевой порядок. А на базе, в секторе «Гамма», маленький мальчик с дюрастиловым талисманом на шее закрыл глаза и начал молиться — не богам, не Силе, а просто звёздам. Чтобы те, кого он любил, вернулись домой.