Дитя из пепла

Гиперпространство за иллюминатором «Тысячелетнего Сокола» сворачивалось медленно, словно нехотя. Сияющие линии звёзд дрогнули, потеряли чёткость, распались на отдельные точки — и вот уже перед кораблём раскинулась знакомая, выжженная добела пустыня космоса с двумя солнцами в центре. Татуин. Люк смотрел на планету, которая когда-то была его тюрьмой, а теперь — последней надеждой. Песчаный шар, висящий в пустоте, казался неизменным. Таким же, как в день, когда он впервые увидел его из кабины спидера дяди Оуэна. Таким же, как в день, когда он покинул его навсегда — как ему тогда казалось. — Ну вот, — раздался голос Хана за спиной. — Дыра. Я же говорил. Песок, жара и бандиты. — Ты забыл хаттов, — добавила Лея, входя в кабину. Её рука всё ещё была на перевязи, но двигалась она легко и держалась прямо. — Хаттов я не забыл. Я пытался забыть. Не получилось. Энакин сидел в кресле второго пилота — теперь уже почти на законных основаниях, потому что Хан махнул рукой и сказал: «Всё равно никто другой туда не садится». Мальчик прильнул к транспаристиловому колпаку и смотрел на планету с выражением, которое Люк не мог прочитать до конца. Это не был страх. Не было и радости. Скорее — узнавание, смешанное с чем-то похожим на голод. Так смотрят на старую фотографию, найденную на чердаке: да, это было в твоей жизни. Но было ли оно твоим? — Я помню, — тихо сказал Энакин. — Песок. Я помню песок. — Песок там везде, — отозвался Хан. — Он будет у тебя в волосах, в одежде, в еде. Привыкай. — Я привык, — просто ответил Энакин. — Я там жил. Хан осёкся, вспомнив, с кем говорит. С пятилетним мальчиком, который помнил Татуин не по рассказам, а по собственной шкуре. По имплантату-детонатору. По лавке Ватто. По рукам матери, шершавым от работы. — Ладно, — сказал он, меняя тон. — Значит, будешь нашим гидом. Куда садиться? — Чуи знает координаты, — сказал Люк. — Старая ферма Ларсов. Если она ещё цела. — А если нет? — Тогда найдём другую. «Сокол» начал снижение. Атмосфера Татуина встретила корабль лёгкой турбулентностью — горячие потоки воздуха, поднимающиеся от раскалённых песков, заставляли обшивку вибрировать. За иллюминаторами поплыли знакомые пейзажи: бесконечные дюны, похожие на застывшие волны, редкие выходы скальных пород, каньоны, прорезанные давно исчезнувшими реками. Ни зелени, ни воды — только песок и камень, камень и песок. Люк знал эту планету наизусть. Он мог бы с закрытыми глазами найти дорогу к старой ферме, к Мос-Эспа, к Мос-Эйсли, к каньону Нищего. Но сейчас, глядя на эти пейзажи, он чувствовал себя чужим. Слишком многое изменилось с тех пор, как он улетел отсюда. Слишком многое произошло. — Вот она, — сказал он, когда на горизонте показались знакомые очертания. Ферма Ларсов — точнее, то, что от неё осталось, — выглядела как скелет, выбеленный солнцем. Куполообразные постройки, когда-то белые, теперь пожелтели от песка и времени. Влагодобытчики, некогда окружавшие двор, лежали на боку, и только один из них ещё стоял, медленно, со скрипом поворачивая лопасти. Кругом — ни души. — Нежилая, — констатировал Хан. — Давно. — С тех пор, как имперцы сожгли её, — сказал Люк, и его голос прозвучал глухо. — Дядя Оуэн и тётя Беру... они не выжили. В кабине повисло молчание. Лея положила руку на плечо брата. — Мы можем найти другое место, — сказала она. — Нет, — ответил Люк. — Это место подходит. Здесь нас не будут искать. И здесь... здесь всё началось. «Сокол» мягко опустился на песчаную площадку перед главным куполом. Двигатели затихли, и наступившая тишина показалась оглушительной после многочасового гула. В этой тишине было слышно только, как песок, потревоженный посадкой, осыпается с обшивки. Чубакка открыл трап, и в корабль ворвался горячий, сухой воздух Татуина. Пахло песком, пылью и чем-то ещё — чем-то древним, как сама планета. Энакин первым спустился по трапу. Он ступил на песок босыми ногами — он так и не привык к обуви, которую ему дали на базе, и при любой возможности сбрасывал её, — и замер. Его лицо осветилось странным выражением: смесью боли и покоя. — Тёплый, — сказал он. — Песок тёплый. — Добро пожаловать домой, — тихо сказал Люк. Они принялись обустраиваться. Ферма, хоть и пострадала от пожара и времени, всё ещё могла служить убежищем. Главный купол уцелел, и после того, как Чубакка расчистил вход от завалов, внутри обнаружилось жилое пространство: несколько комнат, кухня с уцелевшей плитой, подвал, где когда-то хранили запасы воды. Электричества не было — генератор вышел из строя, — но у «Сокола» имелись портативные батареи, и Хан пообещал наладить питание к вечеру. — Тут жили люди, — сказал Энакин, проходя по комнатам. Он вёл рукой по стенам, по дверным проёмам, по старой мебели, оставшейся от прежних владельцев. Его пальцы, чувствительные к Силе, впитывали историю этого места. — Хорошие люди. — Да, — сказал Люк. — Дядя Оуэн и тётя Беру. Они вырастили меня. — А где они сейчас? — В Силе. Энакин кивнул с серьёзностью, которая всё ещё поражала Люка. Он не стал задавать больше вопросов — просто пошёл дальше, осматривая дом. Лея занялась уборкой. Несмотря на раненое плечо, она не могла сидеть без дела: подмела песок, нанесённый ветром, протёрла уцелевшие поверхности, организовала кухню. C-3PO суетился рядом, давая советы, которые она игнорировала с королевским изяществом. R2-D2 подключился к остаткам электросистемы и что-то там диагностировал, издавая время от времени недовольные гудки. Хан и Чубакка занялись технической частью: проверили генератор, наладили подачу воды из уцелевшего влагодобытчика, укрепили стены в тех местах, где они грозили обрушиться. Работа спорилась — контрабандист и вуки понимали друг друга без слов, и за несколько часов ферма начала обретать жилой вид. А Люк отправился в пустыню. Он шёл по песку, не глядя под ноги — ноги сами помнили дорогу. Впереди, за невысоким барханом, лежало то, что он искал. Два невысоких каменных холмика. Две могилы, вырытые его собственными руками много лет назад. Он остановился перед ними. Горячий ветер трепал его плащ, бросал в лицо мелкие песчинки. Двойное солнце клонилось к закату, и тени от камней становились длинными, размытыми. — Дядя Оуэн, — сказал он вслух. — Тётя Беру. Я вернулся. Тишина была ему ответом. Но в этой тишине, в шелесте песка и далёком скрипе влагодобытчиков, он чувствовал их присутствие. Не как призраков — как память. Как часть Силы, которая текла через всё живое. — Я привёз с собой кое-кого, — продолжал Люк. — Вы не поверите, кто это. Хотя, наверное, поверите. Вы всегда знали больше, чем говорили. Помните, как вы боялись, что я стану похож на отца? Что я пойду по его пути? Так вот, отец сейчас здесь. На Татуине. В пятилетнем теле. И я... я пытаюсь вырастить его правильно. Так, как вы вырастили меня. Он замолчал. Песок шуршал у его ног. — Я не знаю, получится ли у меня. Но я обещаю: я постараюсь. Ради вас. Ради него. Ради всех нас. Он постоял ещё немного, затем наклонился и положил на могилу Оуэна маленький камешек — простой, гладкий, найденный тут же, в песке. На могилу Беру — второй. — Да пребудет с вами Сила, — сказал он и повернул обратно к ферме. К вечеру жизнь на ферме начала налаживаться. Генератор заработал — после того, как Энакин, заглянув в него, указал на перегоревший конденсатор, который ни Хан, ни Чуи не заметили. Мальчик, гордый своей полезностью, тут же вызвался помочь с остальными системами, и теперь вместе с R2-D2 проверял проводку в жилых комнатах. Лея, закончив с уборкой, села на пороге главного купола, глядя на закат. Двойное солнце — красное и белое — опускалось за дюны, заливая пустыню кроваво-золотым сиянием. В этом свете даже старые развалины выглядели почти красивыми. Рядом с ней на песок опустился Хан. Он протянул ей флягу с водой. — Держи. Ты весь день не пила. — Спасибо, — Лея взяла флягу и сделала глоток. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но на Татуине это была роскошь. — Знаешь, — сказал Хан, глядя на закат, — я думал, что будет хуже. Ну, Татуин. Я помню его по прошлым залётам. Тогда здесь было полно имперцев, штурмовиков, патрулей. А сейчас... тихо. — Империя уходит из Внешнего кольца, — сказала Лея. — После смерти Императора они стягивают силы к центральным мирам. Здесь им ничего не нужно. — Вот и отлично. Меньше проблем. Они помолчали. Закат догорал, и небо из золотого становилось алым, затем лиловым. — Хан, — сказала Лея, — я хочу тебя кое о чём попросить. — Валяй. — Когда всё это закончится... когда мы вернёмся, когда Республика встанет на ноги... я хочу, чтобы ты остался. Хан повернулся к ней. — Остался где? — С нами. Со мной. С Люком. С Энакином. Не улетай. Хан долго смотрел на неё. В его глазах, обычно насмешливых, сейчас было что-то серьёзное, глубокое, что он редко показывал. — Лея, — сказал он наконец, — я контрабандист. Я не гожусь для семейной жизни. Я даже цветы не умею выбирать. — Ты спас мне жизнь. Ты спас жизнь Люку. Ты спас Энакина — и не раз. Ты не просто контрабандист. Ты — герой. И ты нужен нам. — Нужен? — переспросил он. — Нужен, — твёрдо повторила она. Хан вздохнул, глядя на гаснущее небо. — Знаешь, когда я висел в карбоните, у меня было много времени подумать. О жизни. О выборе. О том, что я делаю и зачем. И я понял одну вещь. — Какую? — Что я всегда бежал. От ответственности, от обязательств, от всего, что могло бы меня удержать. Но когда я вышел из карбонита и увидел тебя... я понял, что больше не хочу бежать. Лея ничего не сказала — просто взяла его руку в свою. — Я останусь, — сказал Хан. — Не знаю, насколько из меня получится семьянин, но я попробую. Только не жди, что я начну носить галстук. — Я не жду, — улыбнулась Лея. Изнутри купола донёсся звонкий голос Энакина: — Я нашёл старый дроид-передатчик! Он почти целый! Можно я его починю? — Можно! — крикнул в ответ Люк, возившийся с проводкой. — И ещё я нашёл ящик с деталями! И старую голограмму! — Голограмму? — Люк насторожился. — Какую? Энакин выбежал во двор, держа в руках небольшой проектор, покрытый пылью. Он нажал какую-то кнопку, и над проектором замерцало голубоватое изображение. Это была женщина. Молодая, светловолосая, с мягкими чертами лица и добрыми глазами. Она улыбалась и что-то говорила — звук был повреждён, слышалось только шипение и обрывки слов: «...береги себя... ...возвращайся домой... ...я люблю...» Люк замер. Это была Беру. Его тётя Беру, молодая, ещё до того, как он появился в её жизни. — Кто это? — спросил Энакин. — Это моя тётя, — сказал Люк, и его голос дрогнул. — Беру Ларс. Она вырастила меня. — Она красивая, — сказал Энакин. — И добрая. Я чувствую. — Да. Она была очень доброй. Энакин посмотрел на мерцающую голограмму, потом на Люка. — Можно я сохраню это? — спросил он. — Я починю проектор. Будет работать лучше. — Конечно, — сказал Люк. — Это... это будет хорошо. Ночью, когда все улеглись спать — Лея и Хан в одной из комнат, Чубакка у трапа «Сокола», дроиды в грузовом отсеке, — Люк вышел во двор. Пустыня остывала после дневной жары, и воздух был прохладным, даже приятным. Звёзды, рассыпанные по небу, сияли ярче, чем где бы то ни было, — на Татуине, вдали от городских огней, Млечный Путь был виден во всей своей красе. Он сел на песок, скрестив ноги, и закрыл глаза. Медитация на этой планете всегда давалась ему легко — возможно, потому что здесь он впервые услышал зов Силы. Возможно, потому что здесь всё ещё витал дух Оби-Вана. — Ты хорошо справляешься, — раздался голос. Люк открыл глаза. Перед ним, в нескольких шагах, стоял человек. Старый, в потёртом плаще, с седой бородой и усталыми, но добрыми глазами. Он был полупрозрачен, и сквозь него просвечивали звёзды. — Бен, — выдохнул Люк. — Здравствуй, Люк, — сказал призрак Оби-Вана Кеноби. — Давно не виделись. — Ты... ты пришёл. — Я всегда здесь, — ответил Оби-Ван, и его голос звучал так же, как при жизни: мягко, чуть насмешливо, с той особой интонацией, которая всегда успокаивала. — Просто ты не всегда слушаешь. — У меня было много дел. — Я знаю. Я видел. Эндор. «Звезда Смерти». Император. Вейдер. — Оби-Ван помолчал. — Ты сделал то, чего не смог сделать я. Ты вернул его. — Я не знаю, что делать дальше, — признался Люк. — Я учу его, но... — Но боишься, что этого недостаточно, — закончил Оби-Ван. — Что он снова обратится к Тёмной стороне. — Да. Оби-Ван приблизился — хотя «приблизился» было не совсем правильным словом, потому что призрак не шёл, а скорее перемещался, как световое пятно. Он остановился рядом с Люком, и если бы был материален, наверное, положил бы руку ему на плечо. — Когда я учил Энакина, — сказал он, — я думал, что знаю ответы. Я был молодым рыцарем, только что потерявшим своего учителя, и мне казалось, что я справлюсь. Но я ошибался. Я не смог дать ему того, что ему было нужно. — Чего ему было нужно? — спросил Люк. — Доверия, — ответил Оби-Ван. — Веры в него. Я всегда ждал, что он оступится, и он это чувствовал. Я был ему братом, но не отцом. А ему нужен был отец. — Теперь он у него есть, — сказал Люк. — Вернее, теперь я у него есть. — Ты уже даёшь ему то, чего я не дал, — сказал Оби-Ван. — Ты веришь в него. Ты не ждёшь его падения — ты ждёшь его роста. Это больше, чем любая техника, любой урок. Это — основа всего. Они помолчали, глядя на звёзды. Где-то вдалеке выли песчаные волки — дикие, одинокие, как сама пустыня. — Он спрашивал о тебе, — сказал Люк. — О джедаях. О том, кто его учил. — И что ты ответил? — Правду. Что ты был хорошим учителем. И хорошим другом. Оби-Ван чуть улыбнулся. — Ты слишком добр ко мне, Люк. Я совершил много ошибок. — Мы все их совершаем. Важно, что мы делаем после. — Похоже на то, чему я тебя учил. — Это и есть то, чему ты меня учил, — сказал Люк. — Просто я понял это не сразу. Призрак начал таять — медленно, как туман на рассвете. — Мне пора, — сказал Оби-Ван. — Но я буду рядом. Когда понадоблюсь — позови. — Постой, — сказал Люк. — Есть кое-что ещё. Ты знаешь, почему это случилось? Почему он превратился в ребёнка? Что это было? Оби-Ван помолчал. Его лицо, уже полупрозрачное, стало серьёзным. — Сила огромна, — сказал он наконец. — И она непостижима. Даже для тех, кто стал её частью. Но я думаю... я думаю, что это был дар. Не только ему. Вам. Галактике. Второй шанс. Такое случается раз в тысячелетие. — Но почему? — Потому что он выбрал свет, — сказал Оби-Ван. — В самый последний момент, когда всё было потеряно, он выбрал сына вместо власти. И этот выбор был настолько силён, что изменил саму его суть. Сила ответила на этот выбор единственным способом, который был возможен, — она дала ему начать заново. — Значит, это не случайность? — В Силе нет случайностей, Люк. Ты знаешь это. Оби-Ван исчез. Люк остался один под звёздами, но одиночество это было не гнетущим, а каким-то... правильным. Так одинок путник в пустыне: вокруг ни души, но он знает, что где-то есть вода и дом. Он встал, отряхнул песок с плаща и пошёл обратно в купол. Внутри было тепло и тихо. В одной из комнат, на старой койке, застеленной походным одеялом, спал Энакин. Рядом с ним, свернувшись калачиком, лежал Н2 — маленький дроид тихо жужжал во сне. Мальчик держал в руке талисман — даже во сне не выпускал. Люк постоял в дверях, глядя на это зрелище. Потом тихо вошёл, поправил одеяло и так же тихо вышел. В главной комнате горел аварийный светильник — тот самый, что Энакин зажёг на «Соколе». Его перенесли сюда и поставили в центр стола как символ дома. Светильник горел ровно, не мигая, и в его оранжевом свете лица спящих — Хана, задремавшего в кресле, Леи, уснувшей с датападом в руках, — казались умиротворёнными. Люк сел за стол и некоторое время просто смотрел на огонёк. Он вспоминал всё, что случилось с момента взрыва «Звезды Смерти». Ангар. Испуганные лица. Мадину. Битву. Раны. Слёзы. И этот свет — крошечный, но не гаснущий, — который соединял их всех. Он подумал о том, что будет дальше. О том, как они проживут здесь месяц — или сколько потребуется. О том, как Энакин будет расти и учиться. О том, как Республика будет вставать на ноги, а Империя — рассыпаться в прах. О том, что когда-нибудь, возможно, они вернутся в Галактику — не как беглецы, а как семья. Но это будет потом. А сейчас, в этой тишине, под этим небом, на этой планете, которая видела рождение и смерть, рабство и свободу, тьму и свет, — сейчас они были дома. На следующее утро Энакин проснулся первым. Он вышел во двор, когда солнце только поднималось из-за дюн, и увидел Люка, сидящего на песке с закрытыми глазами. — Ты медитируешь? — спросил он, присаживаясь рядом. — Да, — ответил Люк, открывая глаза. — Хочешь попробовать? — Да. — Тогда садись. Скрести ноги. Закрой глаза. И слушай. — Что слушать? — Всё. Песок. Ветер. Своё дыхание. Своё сердце. Силу. Энакин послушно закрыл глаза. Некоторое время он сидел молча, и только ветер шевелил его светлые волосы. — Я чувствую, — прошептал он. — Что? — Тишину. Много тишины. Но внутри неё... что-то есть. Как будто музыка. Очень тихая. Очень далёкая. — Это Сила, — сказал Люк. — Ты слышишь её. — Она всегда была здесь? — Всегда. — А почему я не слышал её раньше? — Потому что никто не учил тебя слушать. Энакин открыл глаза и посмотрел на Люка. — Научи меня, — сказал он. — Научи всему, что знаешь. — Это займёт много времени. — У нас есть время, — сказал Энакин. — Мы дома. И Люк, глядя в эти голубые глаза — глаза своего отца, глаза своего ученика, глаза мальчика, который прошёл через тьму и вернулся к свету, — улыбнулся. — Да, — сказал он. — У нас есть время. Двойное солнце поднималось над пустыней, заливая ферму золотым светом. Влагодобытчик мерно скрипел, поворачивая лопасти. Где-то в доме проснулась Лея, и слышно было, как Хан ворчит, требуя каф. Чубакка проверял системы «Сокола», и его рык доносился со стороны корабля, как далёкий гром. C-3PO суетился с завтраком, а R2-D2, подключённый к генератору, выдавал длинные трели на своём языке гудков. Н2 жужжал у ног Энакина, готовый следовать за хозяином куда угодно. И над всем этим — над фермой, над пустыней, над планетой — сияло небо Татуина, бескрайнее и бездонное, полное звёзд, которые были не видны днём, но всегда были там. Ждали, когда наступит ночь и можно будет снова смотреть вверх.