Воды Солнца

В западных графствах Англии, там, где холмы Сомерсета постепенно снижаются к Бристольскому заливу, раскинулся город Бат. Римляне, первые его хозяева, назвали его Aquae Sulis — Воды Солнца, имя это сохранилось в памяти камней, в тёплых источниках, бьющих из-под земли уже две тысячи лет; в тяжёлых, грубо обтёсанных колоннах, которые и по сей день стоят при входе в Королевские термы, напоминая всякому входящему о том, что империи приходят и уходят, а вода остаётся. Октябрь 1792 года выдался в этих краях на редкость мерзким: дождь начался ещё в конце сентября и с тех пор не прекращался ни на день, превратив улицы в грязевые реки, а небо — в сплошную серую пелену, сквозь которую не пробивалось ни луча солнца. Серые тучи, низко нависшие над крышами из голубоватого сланца, сливались с дымом из труб, и казалось, что сам город дышит этой влажной, тяжёлой пеленой, а Эйвон, обычно спокойная река, вздулась до неприличия, окрасилась в цвет жидкой грязи и понесла к устью обрывки мокрых афиш, дохлых крыс, обломки деревянных ящиков и прочий мусор, который жители без сожаления бросали в её мутные воды. Путь из Лондона в Бат в такое время года становился испытанием даже для самого крепкого путешественника. Дороги развезло так, что колёса экипажа тонули в грязи по ступицу, лошади скользили на подъёмах и норовили заартачиться, а дважды за день экипаж приходилось выталкивать с помощью нанятых деревенских парней, которые за плату в шесть пенсов лезли в ледяное месиво босиком, чертыхались и крестились, но дело своё делали споро. Внутри кареты сиденья отсырели, воздух пропах кожей, конским потом и вонью долгой дороги, которую можно узнать, но нельзя описать тому, кто никогда не путешествовал в такую погоду. Кастиэль Новак, виконт Новак, сидел в углу кареты, прижавшись спиной к холодной стенке, и смотрел в залитое дождём окно, хотя вряд ли он действительно видел что-то за этой пеленой воды и грязи. Ему было тридцать четыре года, но выглядел он старше: сюртук, когда-то сшитый у лучшего портного Лондона, теперь висел мешковато, ибо он похудел за последние месяцы настолько, что даже искусный мастер не смог бы скрыть этого, а трость, на которую он опирался при ходьбе, была не данью моде, а необходимостью: левая нога плохо слушалась после долгого сидения в неудобной карете, а может, и после чего-то ещё, о чём он предпочитал не думать. И всё же, несмотря на болезненную худобу и серую бледность лица, Кастиэль Новак оставался человеком редкой, пугающей красоты. Природа, словно в насмешку или в утешение, наградила его правильными, точно выточенными чертами: высокий гладкий лоб, прямые тёмные брови, нос с лёгкой горбинкой, который скульпторы назвали бы античным, и губы — чётко очерченные, чувственные, словно созданные не для молитв, а для иных, более земных утех. Даже измождённый болезнью, он привлекал взгляды; прохожие на улицах Лондона, встречая его, невольно оборачивались, а потом долго гадали, кто этот бледный аристократ с глазами цвета штормового неба, в которых застыла глубокая, непроглядная печаль. Сам Кастиэль относился к своей внешности с полным равнодушием. Он знал, что хорош собой, но это знание не приносило ему ни радости, ни пользы. Красота не остановила кровь под Серингапатамом. Красота не вернула ему сон. — Сэр, — тихо сказал слуга, сидевший напротив. Старый Сэм, который нянчил его ещё мальчишкой и который не покинул его даже тогда, когда все остальные отвернулись, говорил мягко, с интонацией людей, привыкших успокаивать нервных господ. — Мы почти на месте. — Вы говорили это два часа назад, Сэм, — ответил Кастиэль, голос его прозвучал сухо и безжизненно. — И три часа до того. Сэм замолчал, ибо привык к такой резкости. Она не была жестокостью, просто его господин растерял за последний год все запасы терпения, какие у него имелись, и теперь выдавал оставшееся по крохам, никому не делая скидок. Карета тем временем въехала на главную улицу Бата; здания из кремового батского камня потянулись вдоль мостовой: того самого камня, который добывали в соседних каменоломнях и который с годами не темнел, как многие другие породы, а приобретал мягкое, тёплое сияние, словно сам камень впитывал в себя то немногое солнце, какое дарили эти края. Архитектура здесь была ровной, почти скучной в своей правильности: георгианский стиль с его строгими линиями, симметричными фасадами и высокими узкими окнами господствовал безраздельно, и казалось, что город строил занудный математик, одержимый идеей идеального порядка. Кастиэль не смотрел по сторонам; он закрыл глаза и попытался не думать о том, что ему предстоит, но в голове пульсировала знакомая боль, каждый толчок экипажа отдавался в висках. Пансион, куда его направили по рекомендации лондонского врача, находился на улице Хейл, в той части города, которая оставалась достаточно респектабельной для джентльменов с сокращающимися доходами, но недостаточно модной для тех, кто ещё мог позволить себе снять дом на Королевском полумесяце или на площади Королевского цирка. «Сломанный ключ», так называлось это заведение, стоял в ряду таких же трёхэтажных зданий из батского камня, с чёрной чугунной оградой перед входом, краска на которой давно облупилась и кое-где проступила ржавчина, и с вывеской, изображавшей сломанный дверной ключ — рисунок, выполненный с такой неуклюжей старательностью, что вызывал скорее жалость, чем доверие. Дождь барабанил по козырьку, когда экипаж остановился, Сэм с трудом открыл дверцу, выбрался наружу и, поскользнувшись в грязи, ухватился за край кареты. — Осторожнее, Сэм, — равнодушно заметил Кастиэль. — Если вы сломаете себе шею, мне придётся искать нового слугу. — Постараюсь не доставлять вам таких хлопот, сэр, — ответил Сэм, подавая руку. Кастиэль принял помощь, ступил на тротуар, жидкая грязь мгновенно облепила его ботинки, но он не обратил на это внимания. Он поднял лицо к небу: серая, бесконечная пустота, из которой текло всё то же, капли падали на его щёки, скатывались по подбородку, он не вытер их. Хозяйка пансиона, миссис Брайтон, встретила их в холле: небольшой комнате с низким потолком, оклеенной обоями в мелкий цветочек, рисунок которых когда-то был модным, но теперь казался не столько украшением, сколько напоминанием о том, что здесь экономят на всём. В камине горел огонь, и это тепло было единственным, что делало помещение сносным для жилья. Запах мокрой шерсти, дров и старой мебели смешивался с ароматом травяного чая, который, видимо, кто-то пил здесь совсем недавно, от этой смеси веяло уютной бедностью, что встречается только в честных домах, не пытающихся казаться богаче, чем они есть. — Милорд, — миссис Брайтон сделала книксен, её полное лицо под белым чепчиком выражало ту смесь почтения и любопытства, которая так характерна для содержательниц подобных заведений. Она разглядывала Кастиэля внимательно, на её лице промелькнуло мимолётное выражение, которое он видел тысячи раз: лёгкое замешательство, лёгкое восхищение, быстрый взгляд на безымянный палец левой руки, проверяющий, есть ли кольцо. — Ваша комната готова, милорд. Я распорядилась, чтобы её проветрили и протопили. Надеюсь, вы не замерзли в дороге? — Благодарю вас, мадам, — ответил Кастиэль ровным, ничего не выражающим тоном, который он усвоил за последние месяцы. — Мой слуга позаботится об остальном. Он не сказал ей, что в карете было холодно, что он не спал двое суток, что каждое движение причиняет ему боль. Она была хозяйкой пансиона, а он — постояльцем, и этого было достаточно, подробности были излишни. — Ступайте за мной, милорд, — сказала миссис Брайтон и зашагала к лестнице, громко цокая каблуками по паркету. Лестница оказалась узкой, с перилами из тёмного дуба, отполированными сотнями рук до гладкости стекла, каждая ступенька жалобно скрипела, словно жаловалась на свою судьбу. На стенах висели гравюры: виды старого Бата, римские бани, портрет какого-то важного джентльмена в парике, — все они пожелтели от времени, а стёкла в рамках покрылись тонким слоем пыли, который никто не удосуживался вытереть. — Вот ваша комната, милорд, — миссис Брайтон остановилась у двери на втором этаже и с гордостью распахнула её. — Лучшая в доме. С видом на улицу. Кастиэль вошёл и остановился на пороге. Комната оказалась светлой и просторной, с высоким окном, выходившим на Хейл-стрит, и стенами, оклеенными обоями небесно-голубого цвета с серебристыми разводами. В углу стояла кровать с балдахином из тяжёлого шёлка, у окна — письменный стол красного дерева и два кресла, обитых зелёным бархатом, на котором ещё не появились протёртости. Казалось, что в этой комнате всё дышало покоем и основательностью, и даже серый свет дождливого дня, проникавший сквозь высокие стёкла, ложился на вещи мягко и благородно. — Прекрасная комната, — сказал Сэм, выглядывая из-за плеча господина. — Вы довольны, сэр? — Вполне, — ответил Кастиэль, хотя его взгляд скользнул по комнате безо всякого интереса. Миссис Брайтон просияла, сделала ещё один книксен и удалилась, оставив их одних. Сэм принялся распаковывать чемодан, аккуратно раскладывая вещи в старый платяной шкаф, стоявший у противоположной стены. Кастиэль подошёл к окну. На улице хлестал дождь, прохожие, укутанные в плащи, торопились по своим делам, экипажи медленно ползли по мостовой, поднимая фонтаны грязи, город жил своей обычной жизнью, не замечая нового постояльца. — Сэр, — Сэм закончил раскладывать вещи и подошёл к нему. — Может быть, вы приляжете? Дорога была долгой. — Позже, Сэм. — Кастиэль отвернулся от окна. — Сначала я хотел бы принять ванну. Настоящую, горячую, не эту болотную жижу, которой меня будут лечить в термах. — Я распоряжусь, сэр, — Сэм поклонился и вышел. Кастиэль остался один. Он сел в кресло, закрыл глаза и попытался не думать. О том, что завтра его опустят в эту мутную воду. О том, что он, возможно, снова увидит перед собой стены Серингапатама. О том, что его руки дрожат так сильно, что он не может удержать чашку с чаем, не расплескав половину. Дождь барабанил по стёклам, в камине потрескивали дрова, а где-то внизу, в гостиной, заиграли на клавесине — кто-то из постояльцев развлекал дам сентиментальным романсом. Кастиэль не заметил, как провалился в сон: беспокойный, неглубокий, полный обрывков воспоминаний, которые он предпочёл бы забыть. Разбудил его шум. Громкий, настойчивый, раздававшийся прямо за стеной. Кто-то кричал, топал ногами, с кем-то спорил, и голоса были такими громкими, что Кастиэль подскочил в кресле, схватившись за подлокотники. За стеной продолжали шуметь, и теперь уже можно было разобрать отдельные слова. — Я требую, чтобы мне подали ужин в комнату! — кричал мужской голос: громкий, хрипловатый, с характерной для бывалого солдата прямотой. — Я не намерен спускаться в эту гостиную, где каждый второй смотрит на меня как на диковинного зверя! Вы слышите меня, мадам? Я буду жаловаться хозяину! — Кто это? — спросил Кастиэль, когда в комнату вошёл Сэм с подносом в руках. — Сэр Бобби Сингер, сэр, — ответил Сэм, ставя поднос на стол. — Ещё один постоялец. Прибыл вчера. Говорят, служил в Индии, как и вы, только в артиллерии. Вышел в отставку майором. — Это многое объясняет, — сухо заметил Кастиэль. — Артиллеристы всегда славились своей экспрессивностью. — К сожалению, его комната находится по соседству с вашей, сэр. Миссис Брайтон говорит, что других свободных комнат пока нет. Кастиэль закрыл глаза. Голос за стеной не умолкал; теперь сэр Бобби требовал, чтобы ему сменили постельное бельё, потому что «эта простыня пахнет плесенью, а я, чёрт возьми, не намерен спать на чём попало». Каждое слово было произнесено с такой надрывной интонацией, словно сэр Бобби обращался не к перепуганной горничной, а к полку бунтующих сипаев. — Я не выдержу этих криков и двух дней, Сэм. У меня и без того голова раскалывается. — Я поговорю с миссис Брайтон, сэр. Может быть, она найдёт что-то ещё. Сэм вышел, а Кастиэль остался один с голосом сэра Бобби, который теперь переключился на критику местной кухни. «Суп пересолен, мясо пережарено, а вино напоминает уксус», — вещал он, и каждое слово было произнесено так, словно он выступал перед парламентом, требуя справедливости. К вечеру ситуация не улучшилась, а напротив, стала ещё хуже. Сэр Бобби, не найдя управы на прислугу, принялся развлекать себя пением. Голос у него оказался громким, но совершенно лишённым музыкального слуха, он исполнял военные марши, чеканя каждый слог и стуча по стене в такт. — Сэм, — сказал Кастиэль, когда терпеть это стало совершенно невозможно. — Собирайте вещи. Я не останусь здесь ни минуты. — Но, сэр, куда мы поедем? В такое время найти свободные комнаты будет непросто. Сезон в разгаре, и все лучшие места уже заняты. Кастиэль хотел было возразить, но в этот момент за стеной грянул особенно оглушительный марш, и сэр Бобби, видимо, решил, что будет уместно подкрепить пение топаньем ног. Кастиэль поднялся, схватил трость и направился к двери. — Сэр, не надо, — Сэм попытался его остановить. — Этот джентльмен, говорят, вспыльчив. — А я, Сэм, — Кастиэль остановился на пороге, — потерял способность к вежливости где-то между вторым и третьим годом войны. Если он попробует меня ударить, он пожалеет. В коридоре было темно и пахло затхлостью: запах старого дерева, пыли и чего-то ещё, что напоминало плесень. Кастиэль подошёл к соседней двери и постучал. Стук получился громче, чем он ожидал. Пение за стеной прекратилось, дверь открыл мужчина лет пятидесяти, коренастый, с красным лицом и седыми бакенбардами. На нём был халат в крупную клетку, из-под которого виднелась ночная рубашка с кружевным воротником. Из комнаты, в свою очередь, тянуло резким, кислым, напоминавшим прокисшее молоко и старый пот запахом. Так пахли только французские сыры. О, этот аромат нельзя было спутать ни чем иным! — Чего вам? — спросил сэр Бобби, подозрительно разглядывая Кастиэля. — Я ваш сосед, сэр, — Кастиэль старался говорить спокойно, но голос его дрожал от усталости, от боли, от едва сдерживаемой ярости. — Я был бы вам крайне признателен, если бы вы изволили перенести ваши музыкальные упражнения на завтрашний день. Или на послезавтрашний. Или на любое другое время, когда меня здесь не будет. — Музыкальные упражнения? — сэр Бобби выпятил нижнюю губу. — Я, сэр, пел патриотические песни! В честь наших доблестных войск. Если вы не патриот, это ваши проблемы. — Я военный хирург, сэр, — ответил Кастиэль. — Я провёл три года в Индии. И если я ещё раз услышу «Правь, Британия» в вашем исполнении, я не ручаюсь за свои действия. Сэр Бобби побагровел, открыл рот, чтобы ответить, но Кастиэль уже развернулся и, опираясь на трость, направился обратно в свою комнату. — Сэм, — молвил он, переступая порог своей временной обители, — извольте немедля сыскать мне иную комнату, ныне же, в сей же час; я согласен уплатить любую цену, я готов ночевать в чулане, только бы не пребывать по соседству с человеком, что хранит французские сыры в своей спальне и услаждает свой слух распеванием военных маршей. Сэм, видевший своего господина в разных состояниях, но никогда в таком отчаянии, поспешил вниз, к миссис Брайтон. Через полчаса вопрос был улажен. Миссис Брайтон, услышав про французские сыры, пришла в ужас, французы после революции стали врагами, патриотические чувства в Англии были накалены до предела; она нашла для Кастиэля комнату в противоположном крыле дома. Комната оказалась тесной, с низким потолком, без камина, с единственной узкой кроватью и старым платяным шкафом, который жалобно скрипел, когда Сэм открывал его дверцу. Стены были выкрашены бледно-жёлтой краской, которая в некоторых местах облупилась, обнажая потемневшую от времени штукатурку, а пол, дощатый, был покрыт вытертым ковром, на котором виднелись пятна неизвестного происхождения. — Прошу прощения, милорд, — миссис Брайтон стояла на пороге, виновато теребя передник. — Это всё, что я могу предложить. Зато вы будете здесь один. Соседей с этой стороны нет. Стена выходит на улицу. Кастиэль оглядел комнату. Хуже, чем в армейской палатке. Но тихо. Боже, как тихо. Никаких маршей, никакого топания, никаких французских сыров. — Я остаюсь, — сказал он. — Благодарю вас, мадам. Миссис Брайтон облегчённо вздохнула и удалилась. Сэм помог распаковать вещи, зажёг свечи, поправил постель. — Вам нужно отдохнуть, сэр, — сказал он. — Завтра первый день лечения. — Я знаю, Сэм, — Кастиэль сел на кровать, сжал руками край матраца и посмотрел в потолок, где в полумраке маячила одинокая трещина в штукатурке. — Я знаю. Однако, вместо того чтобы лечь, Кастиэль поднялся и подошёл к окну. За стёклами текла всё та же серая, бесконечная вода. Он постоял так несколько минут, а потом, не оборачиваясь, произнёс: — Сэм. У меня к вам будет одно дело. — Слушаю, сэр, — старый слуга замер в ожидании, ибо знал этот тон. Тон, в котором его господин просил не о бытовых услугах. — Извольте сыскать мне на вечер подходящего спутника. Молодого, лет двадцати, не более, опрятного и, важнее всего, не склонного к пустословию. Я желаю лишь услуги, не беседы. Сэм, привыкший к таким просьбам за долгие годы службы, не подал виду, что вопрос его чем-то задел или удивил. Он знал о склонностях своего господина с тех самых пор, как Кастиэлю исполнилось шестнадцать и он впервые попросил Сэма найти ему «спутника» в одном из лондонских переулков. Тогда Сэм был шокирован, потом привык, потом перестал задавать вопросы. Многие джентльмены в Лондоне искали подобных утех: одни скрытно, другие с вызывающей откровенностью. Виконт Новак предпочитал скрытность и оплачивал молчание своих случайных партнёров щедрее, чем требовалось. — Какие-то особые пожелания, сэр? — уточнил Сэм, доставая из кармана маленькую записную книжку, в которой держал адреса и имена. — Никаких, — Кастиэль наконец отвернулся от окна и прошёл к креслу. — Пусть делает то, что от него требуется, и уходит. — Слушаюсь, сэр. Сэм вышел, Кастиэль остался один. Он не испытывал ни стыда, ни гордости от таких просьб. Это было частью его натуры, такой же неотъемлемой, как цвет глаз или форма носа. Он не выбирал этого. И давно перестал бороться. Тем более что теперь, после всего, что случилось в Индии, после ночей, когда он просыпался в холодном поту и не мог отличить сон от яви, после того, как он собственными руками резал живую плоть, пока не переставал чувствовать пальцы, после всего этого плотские утешения с чужими, безликими юношами оставались единственным способом хотя бы на несколько часов забыть о том, кем он стал. Сэм вернулся через два часа, когда дождь за окном немного поутих, превратившись из ливня в мелкую, нудную морось. — Нашёл, сэр, — доложил он, стряхивая капли с плаща. — Молодой человек по имени Томас. Работает в конюшнях при термах. Лет двадцати, не старше. Здоров, чист, согласен на ваши условия. — Приведите его, — Кастиэль кивнул. — И проследите, чтобы никто не видел. Томас появился в дверях неслышно, как кошка. Он был невысоким, коренастым, с тёмными волосами и цепкими карими глазами, которые смотрели прямо, без страха и смущения. На нём была чистая рубашка и простые панталоны, волосы расчёсаны, от кожи пахло мылом и конюшней: не неприятно, а по-домашнему. Кастиэль жестом велел ему подойти. Томас повиновался без лишних слов, кто-то его уже научил, что с джентльменами не спорят, если те платят. Сэм бесшумно вышел и притворил дверь. В комнате горела всего одна свеча на столике у кровати. Кастиэль не любил яркого света во время таких встреч. Он не хотел видеть лицо. Не хотел запоминать имя. Это была не близость, а услуга. Как процедура в термах, только по-другому. Томас, видимо, понимал это. Он не пытался заговаривать, не лез с поцелуями, не смотрел в глаза дольше, чем следовало. Он делал то, о чему его попросили, и делал это молча, с деловитой спокойностью человека, привыкшего подчиняться, но не терять собственного достоинства. Кастиэль позволил себе на время забыться. Не думать. Не вспоминать. Не бояться. Просто чувствовать чужое тепло, чужое дыхание, чужую покорность. Это не лечило. Но это помогало. Как опий. Как холодная вода. Как всё, что позволяло голове хотя бы на миг отключиться. Когда всё закончилось, Кастиэль откинулся на подушки и долго смотрел в потолок. Томас уже оделся и стоял у двери, ожидая платы. — Вы получите вдвое, если никому не расскажете о том, что здесь произошло, — сказал Кастиэль, не глядя на него. — И ещё вдвое, если забудете дорогу в этот пансион. — Я ничего не помню, сэр, — ответил Томас. Голос у него был низкий, спокойный, без заискивания. — Я просто чистил конюшни весь вечер. — Умный мальчик, — Кастиэль кивнул, протянул купюры. — Берите и уходите. Томас взял деньги, поклонился и вышел. Кастиэль остался один. Он налил себе вина из графина, выпил залпом, поморщился, вино оказалось кислым, дрянным, и закрыл глаза. Через несколько минут он провалился в сон без сновидений.

***

Королевские термы располагались в самом сердце Бата, на пересечении улиц Стем и Хот, и здание, выстроенное из того же бледно-кремового камня, что и весь город, было увенчано тремя статуями: нимфы держали кувшины, из которых некогда текла вода, а теперь струился только дождь. Женские фигуры, обнажённые и величественные, смотрели на город с высоты своего каменного величия, и им было всё равно на дождь, на холод, на суету смертных. В понедельник утром Кастиэль в сопровождении Сэма подошёл к главному входу. Дождь усилился, ветер рвал полы плащей, немногочисленные прохожие жались к стенам, стараясь укрыться от ледяных струй, а экипажи медленно ползли по мостовой, их колёса утопали в грязи, и возницы ругались так громко, что их голоса перекрывали шум дождя. Внутри терм оказалось шумно: эхо шагов, голосов, плеска воды — всё это смешивалось в единый гул, который после тишины пансиона казался почти оглушающим. Кастиэль на мгновение замер, прижавшись спиной к стене, и почувствовал, как дыхание участилось, а лоб покрылся испариной. Он зажмурился на несколько секунд, считая про себя до десяти, как научился делать в Лондоне, когда паника накатывала в самый неподходящий момент. — Сэр, — Сэм взял его под локоть. — Сэр, вы в порядке? — В полном, — ответил Кастиэль, открывая глаза. — Проводите меня к раздевалке. И оставьте там. Я справлюсь сам. Раздевалка оказалась длинной комнатой с каменным полом и деревянными скамьями, расставленными вдоль стен. В воздухе здесь пахло влажной тканью, мылом и серой, что добавляли в воду для «укрепления нервов», ибо врачи верили, что этот запах успокаивает и очищает. Кастиэль нашёл свободное место, сел и медленно начал раздеваться. Пальцы плохо слушались, пуговицы не хотели расстёгиваться, он потратил на это занятие больше времени, чем следовало. Стыд, вот что он чувствовал сейчас, сидя на холодной скамье в окружении чужих, равнодушных людей, которые не знали, кто он такой и что он видел. Стыд перед собственной немощью. Перед тем, что его руки, эти проклятые руки, которые когда-то держали скальпель так твёрдо, что никто не мог усомниться в его мастерстве, теперь дрожали как у дряхлого старика. Когда он остался в одном нижнем белье, к нему подошёл служитель: грузный мужчина лет сорока с красным лицом и манерами человека, который привык командовать, но вынужден прислуживать. На его мундире красовалась медная бляха с номером, и этот номер, казалось, был для него важнее, чем имя. — Доктор Мортон назначил вам холодные ванны, милорд, — сказал он, заглядывая в бумагу, которую держал в руке. — Процедура займёт час. Вас опустят на цепях, чтобы вы не ушли под воду, если случится припадок. — Я не подвержен припадкам, — сухо заметил Кастиэль. — Как скажете, милорд. — Служитель пожал плечами и обернулся к дверям. — Винчестер, проводите господина в купальню. Кастиэль поднял глаза и увидел молодого человека, стоявшего в дверях. Тот был одет в простую белую рубаху с засученными рукавами и тёмные панталоны из грубой ткани, которая, должно быть, натирала кожу при долгой ходьбе. Волосы молодого человека, русые, были коротко острижены так, как носят те, кому некогда возиться с пудрой и буклями, а лицо его отличалось резкими чертами: широкие скулы, упрямый подбородок, прямой нос. В этом лице не было той мягкой красоты, которую ценят в свете, зато была в нём какая-то животная, необъяснимая сила. Кастиэль скользнул по нему равнодушным взглядом, очередной служитель, один из многих, не лучше и не хуже других, и отвернулся. — Сюда, сэр, — сказал санитар и жестом пригласил следовать за ним. Купальня находилась в дальней части терм, в помещении, которое когда-то было частью древнеримских бань. Стены здесь сложили из огромных, грубо обработанных камней, кое-где поросших мхом: зелёным, влажным, словно сам воздух здесь был живым. Пол под ногами оказался скользким, нагретым паром, который поднимался от воды, заполнявшей глубокий бассейн, а свет проникал сюда через узкие окна под самым потолком, и даже в полдень здесь царили сумерки. Вода в бассейне была мутной, зеленовато-жёлтой, такой же, как в Эйвоне, Кастиэль смотрел на неё, и ему казалось, что он стоит на краю чего-то огромного, бездонного, готового поглотить его без остатка. — Вам помогут, сэр, — сказал санитар, встав позади. — Делайте свою работу, — ответил Кастиэль, и его опустили на цепях. Холод воды обжёг кожу, Кастиэль замер, сжав челюсти так сильно, что заболели зубы. Руки санитара легли на его плечи: крепко, профессионально, без всякой нежности. — Дышите, сэр, — сказал санитар. Голос его был низким, спокойным, без подобострастной интонации, к которой Кастиэль привык. — Ровно. Не торопитесь. — Не указывайте мне, — огрызнулся Кастиэль. — Как скажете. Кастиэль закрыл глаза, и в тот же миг вода перестала быть водой. Она стала липкой, тёплой, густой, она заливалась в сапоги, пропитывала мундир, стекала по рукам, по скальпелю, по лицу. Вместо запаха серы и старой штукатурки ноздри заполнил другой запах: тот, который не выветривается годами, который въедается в кожу, в волосы, в самую глубину лёгких. Запах гниющей плоти, смешанный с пороховой гарью, потом умирающих и сладковатой вонью джунглей, где каждый гниющий лист дышал разложением. Он снова стоял под Серингапатамом, во время той проклятой осады, когда британские войска штурмовали твердыню Типу Султана, а он, Кастиэль Новак, работал в полевом госпитале, в палатке, которую прожгли ядра, и воды вокруг не было, была только кровь. Кровь, которая лилась рекой, кровь, в которой он стоял по щиколотку, кровь, которая заливала стол, капала с рук, брызгала на лицо. Он вспомнил, как после очередного штурма принесли капитана с оторванной рукой. Лицо капитана было белым, как мел, и он кричал, кричал так, что у Кастиэля закладывало уши. Он ампутировал. Он перевязывал. Капитан умер через час. И ещё через час принесли следующего. И следующего. И следующего. Кастиэль работал двое суток без сна, без еды, только с кофе и опием, чтобы держать руки ровно. Он не помнил лиц тех, кого спасал. Но лица тех, кого не смог спасти, помнил до сих пор. Женщина с распоротым животом. Её лицо было серым, как глина, а в широко открытых глазах застыл такой ужас, что Кастиэль видел его каждый раз, стоило ему закрыть свои. Рядом с ней находился солдат без ноги. Кастиэль помнил, как тот молил: «Не дайте мне умереть, сэр, не дайте мне умереть, у меня дети». Он умер через два часа после ампутации, от заражения крови. Кастиэль ничего не мог сделать. Он не мог сделать ничего. Он был один. Один на сотню умирающих, и каждый раз, когда он смотрел на очередное лицо, он видел в нём приговор себе, потому что он не умел проигрывать, а война учила только одному: проигрывать. Вода забралась в рот. Он почувствовал её вкус: железо, гниль, смерть. — Нет, — прошептал он, пытаясь отстраниться. Цепи натянулись, вода плеснула через край бассейна. — Нет, пожалуйста, не надо... — Сэр, — голос санитара прозвучал спокойно, ровно. Он не повышал тона, не пытался перекричать панику. — Вы в Бате. В Королевских термах. Сосредоточьтесь на моём голосе. Кастиэль судорожно вздохнул. Перед глазами всё ещё была палатка госпиталя, но голос этот пробивался сквозь неё, как луч света сквозь туман. — Посмотрите на мои руки, сэр, — сказал санитар. Кастиэль с усилием перевёл взгляд на руки, сжимавшие его плечи. Веснушчатые, молодые, крепкие, то были руки самого обыкновенного человека, каких множество трудится в термах и конюшнях Бата; ничего особенного, ничего целительного не было в их прикосновении, лишь профессиональная сноровка, выработанная годами работы. И однако же сие простое, привычное движение помогло более, нежели все успокоительные речи, какие он слышал от лондонских врачей. Видения, терзавшие его, начали отступать, таять, уходить обратно в ту непроглядную тьму, откуда явились, и сознание его понемногу прояснялось. — Благодарю вас, — сказал он. — Не за что, сэр, — ответил санитар. — Бывает. Они замолчали. Дождь за окном стучал по камню. Вода в бассейне была холодной, мутной, жёлтой. Процедура закончилась. Кастиэль выбрался из воды, дрожащий, мокрый, похожий на выброшенную на берег рыбу, оделся молча, не глядя на санитара, и вышел, не попрощавшись. Дин Винчестер остался у бассейна. Он подождал, пока вода успокоится, и пошёл помогать следующему пациенту. Это был просто очередной пациент. Их у Дина было много. Он давно научился не запоминать лица.

***

Вечером того же дня Кастиэль сидел в своей новой комнате и смотрел на огонь в камине. Камина, впрочем, в комнате не было, он ошибся, комната оказалась без камина, только маленькая железная печка в углу, которую Сэм растопил с большим трудом. Сэм принёс ужин: суп, хлеб, кусок холодного мяса, но Кастиэль почти не притронулся к еде. — Сэр, — Сэм убирал посуду, — может быть, вы приляжете? — Не могу, Сэм. — Кастиэль потер виски. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу это. Воду. Эту жёлтую, вонючую воду. — Но, сэр, вы сами выбрали это лечение. — Я выбрал не лечение, Сэм. Я выбрал способ не думать о том, что будет дальше. Он поднялся, подошёл к окну. Внутренний двор утонул в темноте. Только одно окно напротив светилось тусклым жёлтым светом, кто-то из прислуги, должно быть, засиделся допоздна. — Скажите, Сэм, — Кастиэль не оборачивался. — Этот санитар, мистер Винчестер... он всегда такой грубый? — Не заметил грубости, сэр. — Сэм задумался на мгновение. — Он просто не кланяется. Некоторые пациенты это ценят. Говорят, он знает своё дело. — Я не ценю подобной манеры, — ответил Кастиэль, — впрочем, мне решительно всё равно. Он отошёл от окна, сел на кровать. — Завтра вновь эта процедура, Сэм, — произнёс Кастиэль, не сводя взгляда с потолка, где в полумраке маячила одинокая трещина в штукатурке, — и послезавтра, и через неделю. Вода будет лечить меня, пока я не научусь умирать правильно. — Сэр, — мягко возразил Сэм, — не говорите так. — Отчего же, Сэм? — Кастиэль повернул голову к слуге. — Это есть истина, и мы оба ведаем о том. Сэм погасил свечи, оставив только одну, на столике у изголовья. Вступать в спор было бессмысленно. В эту ночь Кастиэль спал лучше, чем предыдущую. Кошмары не пришли, может быть, потому что тело было измотано холодной водой, а может, потому, что Томас, этот румяный парень из конюшни, помог отвлечься лучше всякого опия. Кастиэль не знал и не хотел знать. Он просто лежал в темноте, слушал, как дождь стучит по стёклам, и ни о чём не думал.