Звёздочка

      Кан Ёсана спасли с борта корабля космических пиратов, когда ему было пятнадцать лет.       Линкор-каратель «The Real», под руководством капитана Хонджуна, подвергся нападению со стороны пиратского шаттла, члены экипажа которого явно думали, что смогут найти, чем поживиться, правда не учли, что сейчас этот космический корабль является скорее притоном для самых настоящих бомжар, за спинами которых нет ничего ценного, кроме их собственной жизни.       В ходе отражения нападения и захвата этих негодяев для определения их дальнейшей судьбы, люди из линкора, обчищая всё, что можно было найти интересного у пиратов, обнаружили на корабле ещё и пленника — юношу, который был брошен в инженерном отсеке, прикованный к трубам космического корабля цепями.       — Они обращались с ним, как с какой-то псиной! — из дрёмы Ёсана вывел звонкий яростный голос, пока сам Ёсан, лёжа, по ощущениям, в лазарете, едва был в сознании. — Хонджун, их надо было сдать властям, а не обесточивать эту посудину и оставлять бороздить космические просторы.       — Они и так и так долго не протянут, Уён, успокойся, — ответил второй голос в помещении, который звучал мягче и в разы спокойнее. — У них припасов нет, и техники, чтобы зализать раны, тоже нет. Да и скоро в этом районе будет дождь из космического мусора — им всем хана. Прости, мне слишком лень цеплять эту груду металла к нам и везти через несколько галактик к нашим.       — Но капитан! — взвизгнул тот, которого назвали Уёном, после чего голоса удалились.       Это был первый раз за много лет, когда Ёсан почувствовал, что о нём заботятся.       Спустя ещё некоторое время он наконец-то пришёл в в себя окончательно. И первым, кто его встретил, был парень, который сразу же представился медиком этого космического линкора.       Чуть рассказав о том, что произошло, не вдаваясь в подробности карательной операции, Сонхва поведал о том, что их инженер, шурша по двигателям пиратов, среди мусора и труб обнаружил лежащего в отключке парнишку, то есть Ёсана, и, спилив все цепи, доставил его сюда, в лазарет линкора, находящегося под крылом правительства Бетельгейзе, которая находится в галактике Млечный Путь, однако из-за поручения сверху, они забрались действительно далеко, изучая строение неправильной галактики, где и наткнулись на этих мерзавцев.       Спросив у спасённого из плена Ёсана о его прежней жизни, Сонхва не смог получить никакого ответа, что его, конечно же, крайне обеспокоило. Особенно, когда он тщательно изучил все травмы на теле подростка и передал информацию капитану Хонджуну.       На радость самого Ёсана, медик настаивать на ответах не стал — лишь ещё раз осмотрел его, накормил, напоил и оставил отдыхать, говоря, что тому надо набраться сил, чтобы функционировать дальше как человек.       Как человек.             Но Ёсан не был человеком…       Оставшись наедине с собой, Ёсан приподнял свою руку и впервые за долгие годы увидел свою кожу: чистую, светлую, не покрытую слоем пыли и грязи.       Удивительно.       Лёжа в лазарете, встречая перед собой разные любопытные лица, он всё ждал, когда к нему зайдёт тот визгливый парень, которого, судя по всему, звали Уён. Ёсану до ужаса хотелось увидеть, как он выглядит, хотелось поблагодарить за то, что он позаботился о нём и, судя по всему, нашёл и вытащил из того грязного, тёмного инженерного отсека где парень провёл все свои годы, слушая в свой адрес лишь унижения.       Первое, что отметил у себя в голове сам Ёсан, так это то, что от Уёна до одури приятно пахло — в разы лучше, чем в его прошлом месте, среди масла, пота и керосина, который пиратский инженер постоянно мешал с жидким кислородом, организовывая таким образом им топливо для перемещения. Лишь пару раз эти отбросы где-то раздобыли гидразин, который непременно ставили подле своего пленника, заставляя его дышать отвратительным аммиачным запахом.       От Сонхва тоже приятно пахло. Пахло спокойствием и рассудительностью, и Ёсану это очень сильно нравилось, даже не смотря на витающий в воздухе медицинский спирт.       Как выяснилось позже, Уён приходил к Ёсану практически каждый день: сидел с ним рядом, пока тот спал и бесконечно извинялся за то, что не нашёл его раньше, хотя, по очевидным причинам, судьба не могла распорядиться иначе и столкнуть эти два корабля в открытом космосе раньше намеченного свыше срока.       Получив отчёт от Сонхва, что у парня явная травма от всего, что связано с инженерным отсеком, Уён изо всех сил старался дать Ёсану пространство и время, чтобы тот смог прийти в себя. Не зная, что за ужасы парень пережил, Уён просто хотел дать понять, что здесь он в безопасности, и что его инженерный отсек ни в коем случае не похож на тот, где Кан провёл своё детство.       В глубине души Уён лелеял мечту, достойную настоящего романтика: чтобы его инженерный отсек стал любимым местом Ёсана, ведь тогда, кто знает, может, они смогут проводить там в разы больше времени, создавая новые, уже светлые, воспоминания. Вместе.       Когда Ёсан впервые вышел из лазарета в сопровождении Сонхва, который сообщил, что малолетке тут делать больше нечего у него под ногами, и вызвался проводить парня в свою собственную комнатушку, которую ему так любезно выделил капитан Ким Хонджун, тот потребовал, чтобы его отвели к Уёну.       Затея была не очень хорошей, потому что именно в это время тот выполнял свои прямые обязанности, проверяя двигатели для последующего перехода на сверхзвуковую, но Ёсан всё равно выпрашивал отвести его, и Сонхва сдался под натиском парнишки — тот был слишком настойчивым.       Чем ближе они были к инженерному отсеку, тем сильнее напрягался юноша, и корабельный медик несколько раз обеспокоено спрашивал, уверен ли тот в своём решении, или, может, стоит просто попросить Уёна позже встретиться с Ёсаном, что было бы в разы проще.       — Нет, я хочу увидеть его прямо сейчас! — негодовал Ёсан и упрямо шёл дальше, пока Сонхва отчётливо видел пот, стекающий от линии роста волос на затылке по позвоночнику вниз, пока они перемещались по прохладному коридору крейсера.       — Уён? — закричал Сонхва, после того, как он приложил свою руку к сканеру, и тяжёлые стальные двери распахнулись перед ними, ведя из светлого прохладного коридора в шумный жаркий отсек.       Обернувшись назад, Сонхва застал Ёсана, который сидел на корточках в шаге от двери, сжавшись в крошечный комочек, прикрывая ладонями уши. То, какой ужас отражался на его лице, Сонхва поклялся сохранить в тайне, не рассказывая об этом даже Хонджуну.       Сонхва подошёл и присел рядом, накрывая его ладони своими.       — Может, уйдём? — осторожно спросил медик, не желая наблюдать за зарождением панической атаки у новенького члена экипажа.       Ёсан лишь судорожно замотал головой и, дрожа всем телом, начал без остановки шептать о том, что с ним всё в порядке, и он просто хочет увидеть Уёна.       Вздохнув, Сонхва взял парня за локоть, помогая ему встать, и медленно повёл вглубь помещения, где, как он предполагал, в поту трудится сейчас их инженер. Каждый шаг был настоящим испытанием, а когда из труб то тут то там выходил резкий пар — Ёсан вздрагивал всем телом, подпрыгивая и прижимаясь ближе к старшему. Тот, после очередного такого выкидона со стороны Ёсана, приобнял его за плечи, и, слегка прижимая к себе, вёл парня, который трясся из-за каждого гула металла, дальше.       Про себя Сонхва отметил, что при выдаче ключа доступа Ёсану, доступ в инженерный отсек ему стоит заблокировать из соображений безопасности для ментального состояния.       Услышав громкие возгласы Уёна и ещё одного из членов экипажа, Сонхва слегка запаниковал, зная, что Ёсан хотел увидеться с ним один на один, а Юнхо он ещё ни разу не встречал — и действительно, когда в поле зрения появился Уён, всё тело Ёсана в секунду расслабилось, а когда рядом с ним он увидел ещё одного парня, который сидел на одной из коробок и лучезарно улыбался покрытому сажей инженеру, отчего-то захотелось развернуться и уйти назад, в лазарет.       Уён был потрясающе красивым даже среди всего хаоса вокруг. Даже с измазанным лицом, с гнездом на голове и с безмерно тёплой, обжигающей аурой, что он отдавал своему собеседнику. Со своим накачанным телом, которое он сам себе слепил, усердно работая в инженерном отсеке с самого детства.       Услышав его голос впервые, Ёсан понял, что влюбился, а увидев его — пропал окончательно.       Всё было было бы не так критично, если бы Ёсан был человеком.       Однако раса фей, к которой принадлежал Кан Ёсан, умела чересчур хорошо чувствовать. Запахи, звуки и ощущения были настолько яркими, что все чувства и эмоции, наполняющие живых существ, позволяли юноше с детских лет определять очень многое, благодаря всего одному прикосновению. И если бы это относилось только лишь к живым организмам, всё было бы не так трагично, но Ёсан умел общаться и с предметами, и мразотные обитатели предыдущего корабля этим охотно пользовались, вытаскивая Ёсана из инженерного блока, наполненного запахами и звуками, в белую изолированную комнату, заставляя его определять ценности награбленного товара.       И от отсутствия чего-либо в этом помещении, все предметы просто орали на ухо Ёсану о своей истории.       Иногда Ёсан пытался огрызаться и обманывать, за что его жестоко наказывали. А после того, как капитан однажды пригрозил выбить из него дурь совершенно другим способом, испугался донельзя и перестал водить пиратов за нос, слепо подчиняясь их воле.       Благо, что его не трогали, пачкая лишь его чувства, но не его тело.       А глядя на Уёна — хотелось запачкаться совершенно иначе, даже наплевав на то, что мужчина был старше него, уже преодолел своё совершеннолетие, да и, судя по всему, был уже занят.       Не страшно — Ёсану было достаточно просто любить.       Ощутив слишком много в момент, когда Уён, заметив подростка, улыбнулся, Ёсан почувствовал, что теряет сознание. А когда из очередного винта, торчащего из толстой трубы, прямо на его лицо полилась прохладная волна пара, парнишка резко упал на пол под обеспокоенные возгласы всей троицы.       Следующие два года Ёсан не появлялся в инженерном отсеке, игнорируя его существование. Да и Хонджун, поговорив со своим парнем, Сонхва, при выдаче собственного ключа новенькому, вход в корабельное пекло предоставил только при согласовании с собой или с Саном. Исключительно для экстренных случаев, если потребуется срочно донести что-то в инженерный отсек от ведущего пилота.       Сам Хонджун ни разу не видел в отчётах запрос на вход от Ёсана, а сам парень привык изворачиваться, посылая туда Юнхо, парня, которого он увидел рядом с Уёном в тот день, или связываясь с ним при помощи бортового компьютера — благо Ким Хонджун предоставил ему свою собственную учётную запись, чтобы он мог иметь личные переписки со всеми членами экипажа.       Когда Ёсан полностью оправился, его назначили помощником Сонхва в лазарете — его способности чувствовать боль и умение грамотно перенаправлять энергию здорово облегчили старшему жизнь и в целом ускорили процессы заживления ран.       Единственным постоянным гостем был, правда, Уён, который вечно обжигался, ударялся, получал травмы и, в принципе, калечился всеми возможными способами. А узнав, что Ёсан теперь помощник Сонхва, пришёл однажды в лазарет, выгнал старшего, сел напротив юноши и, улыбнувшись самой яркой улыбкой, протянул тому свою ужасного вида обгоревшую руку.       — Лечи меня!       Ёсан замешкался, покраснел и в суматохе начал его лечить.       В начале Ёсан практически не разговаривал с Уёном, так так просто не знал, как это делать с теми, кто не хочет получить от тебя услугу или выгоду. Когда Уён впервые в разговоре назвал Ёсана своим другом, тот разревелся прямо в кабинете, не в силах сдержать свои эмоции, чувствуя при этом, что всё тело Уёна отдаёт бешеным теплом и светится счастьем.       Ёсану достаточно было быть рядом.       Наблюдая, как Уён общается с другими членами экипажа, как легко флиртует с дамами и мужчинами, когда они высаживаются на очередной планете, чтобы пополнить свои запасы — ему было достаточно быть рядом.       Наблюдая, как Уён однажды за ужином, бурно обсуждая свой маршрут, на эмоциях чмокнул сидящего рядом Сана в щёку — Ёсан просто хотел быть рядом.       И сейчас, когда до совершеннолетия Ёсана оставалось всего три дня, он искренне хотел провести это время рядом, просто провести весь свой день вместе с Уёном, чтобы сказать тому о своих чувствах и поведать о том, что он был безмерно счастлив быть с ним рядом все эти дни, ведь его раса, не активировав до совершеннолетия «метку любви», которая находилась у них на висках, буквально сгорали от этой самой любви.       Грустно было осознавать, что Ёсану осталось жить всего три дня.       Уён был чуточку старше него — когда они познакомились, инженеру было уже шестнадцать, и отчего-то Ёсану глупо было сейчас что-то просить от него, когда тот уже успел достигнуть своего совершеннолетия.       Особенно взаимных чувств.       Сонхва предлагал Ёсану подарить свой поцелуй, Сан, который и без этого постоянно лез к юноше своими губами-трубочками, тоже, как узнал об этом в один из тихих вечеров, начал говорить о том, что подарит Ёсану тысячу поцелуев, если это поможет продлить ему жизнь.       Кан лишь засмеялся и сказал, что он, как чудесная фея, должен получить это только от человека, который ему нравится, и который любил бы Ёсана в ответ, а пилот этого дать ему никак не может. Не тогда, пока сам Сан активно подкатывает к их навигатору Чонхо.       Расстроенный тем, что нет возможности помочь, и получив запрет от Ёсана говорить об этом Уёну или Юнхо, Сан просто предложил отпиздить Уёна трубами, и под заливистый смех младшего, они продолжили дальше говорить по сердцам, пока сердце самого Ёсана отсчитывало минуты до своей остановки.       Ёсан запретил всем, кто знал его секрет, рассказывать об особенности его расы, его организма и тем более о дате его рождения.       Вздохнув, Ёсан взглянул в иллюминатор — просторы вселенной за окном были такими чудесными, и Ёсан никак не мог поверить, что ему вообще представилась возможность на закате своих дней наблюдать такие потрясающие виды своими собственными глазами.       Пираты, которые похитили его с родной планеты, не оставили ему никакой возможности мечтать о чём-то большем.             Хотя он, сидя на цепях в своём грязном уголочке, всё равно пытался мечтать.       — И правда, как псина, — пробормотал Ёсан, вспоминая самые первые слова, что он услышал от Уёна.       Ему говорили, что он никогда не проживёт дольше своего совершеннолетия, никогда не встретит свою истинную любовь, и, выводя Ёсана на эмоции, получали от него больше выгоды в своих грязных делишках. А всё потому, что озлобленный мужчина, который был капитаном этих отбросов, не смог завоевать сердце своего любимого человека, и не придумал ничего лучше, чем уничтожить небольшое поселение фей, среди которых жила его односторонняя любовь, пощадив лишь двоих и забрав одного единственного мальчишку на глазах у его матери в свою облезлую, еле летающую посудину.       Ёсану тогда было семь лет, и остальные восемь для него превратились в самый настоящий ад.       Иногда, лёжа на металлическом полу под гул машин, Ёсан, рассеянно выводя узоры на своих покрытых синяками бёдрах, мечтал о том, чтобы из его родимого пятнышка выросли нежные и чувственные крылья бабочки, прямо как у его мамы: нежно-зелёные с чёрными прожилками. Мечтал о том, чтобы он встретил свою любовь, его чувства приняли иную форму, и всё вокруг перестало быть таким «гипер», имея теперь сосредоточение только для него самого. Мечтал, как кто-то, кому он будет правда нравиться, нежно дотронется до этого крыла и…       Все его мечты обычно прерывались тем, что инженер-придурок, будучи под градусом, выливал на босые ноги подростка излишки масла, жестоко вырывая его из сладких грёз.       И так продолжалось бы и дальше, если бы его не нашёл Уён.       Уён, который, впервые увидев Ёсана в красивом шёлковом наряде, напоминающем одеяния его расы, потерял дар речи.       — Кажется, у этих ушлёпков действительно была только одна ценность на их мусорной посудине — прекрасная Звёздочка, — прошипел Уён Юнхо, стоявшему неподалёку и тот, заметив, что Ёсан уже бросил на них взгляд, торопливо отвесил смущённому инженеру дружеский подзатыльник.       С тех пор только Уён, обращаясь к парню с волосами цвета весенней травы, неизменно называл его Звёздочкой.       Ёсан мечтал стать для него той самой, единственной звездой в его руках, ведь сам Уён был куда ярче всего космоса, раскинувшегося перед глазами Ёсана. Уён был всем, чего только желала его душа.       Уён был его домом, который он подарил потерявшему всякую надежду подростку.       И думая о том, что сейчас этот мужчина, что был всего на год старше, хоть как-то может быть заинтересован в нём, как в парне, ему становилось плохо от того, насколько далека эта мечта от мальчика, что провёл годы в инженерном отсеке.       Да и вообще, разве у них нет отношений с Юнхо?       Когда они рядом, Ёсан ощущает их близкую связь, а разрушать это он не имел никакого права, потому что и без этого был до крайности благодарен за своё спасение, как и благодарен Хонджуну за то, что ему позволяли просто лежать, свернувшись в кресле рядом с капитаном, и наблюдать за тем, как красиво переливаются галактики перед его глазами.       Космос был удивительным.       И Ёсан действительно был счастлив за то, что может наблюдать такую красоту в последние дни своей жизни.       — Кстати, я освободил Уёна от всех его обязанностей и сообщил ему о твоей задумке… — тихо сообщил Хонджун, набирая что-то на панели управления. — Надеюсь, ты ему сказал, или…       — Или, капитан, — промямлил Ёсан, устраиваясь поудобнее на серебристом кресле. — Пожалуйста, только не говори ему, что у меня день рождения.       Хонджун лишь удручённо хмыкнул, продолжая вести их крейсер вне заданного курса, сквозь потрясающие просторы туманностей, зная, что Ёсан сейчас нуждается в том, чтобы запечатлеть всё это в своём сознании, прежде чем он превратится в красивую маленькую бабочку-однодневку.       Лучше Ёсан сгорит от своей любви, чем принудит Уёна полюбить его за три секунды, чувствуя, что он не заинтересован в нём так, как того хотел бы начинающий медик.       Пятнадцатое июня наступило резко, неожиданно и застало совершенно растерянного Ёсана врасплох. Тот, не зная, что ему надеть в последний день своей жизни, потратил целых двадцать минут перед шкафом, после того, как получил сообщение от Уёна о том, что тот ждёт его на верхней палубе около главного отсека.       Одежда должна быть красивой, ведь Ёсан и так потратил двадцать минут своих слёз на то, чтобы уговорить Хонджуна похоронить его на родной планете, испепелив при этом вещи, которые будут на его теле до последнего мгновения, в инженерном отсеке.       Хонджун согласился, отвесив, правда, при этом лёгкий подзатыльник младшему, за то, что он не знает, что несёт, и с чего вообще взял, что его нужно будет хоронить.       От этого Ёсан начал плакать ещё больше, прося завернуть своё маленькое полупрозрачное тельце в красивый платок, что Уён иногда носит на шее, можно даже его не стирать и…       И Хонджун уже испарился с его поля зрения.       Нарядившись, Ёсан добрался до места встречи с Уёном, явно нервничая и поправляя свои отросшие зелёные волосы, которые сегодня решил заколоть самодельными заколочками со своими инициалами.       — Красивый, — прошептал Уён, увидев своего напарника на сегодняшнюю миссию. — Космос. Кхм. Красивый сегодня, да.       Ёсан смущённо захихикал, направляясь к отсеку с челноками, которые позволяли исследовать окружающее пространство на небольшое расстояние, а тут как раз Хонджун велел им заглянуть на один из астероидов и собрать образцы с его поверхности для дальнейшей передачи в научный центр на Бетельгейзе.       Уён, правда, немного поныл, услышав о задании, потому что не хотел оставлять свой драгоценный инженерный отдел без присмотра, и, вообще, пилот у них Сан, но когда капитан сказал, что с ним в паре полетит Ёсан, сразу же переобулся и сообщил, что отсек там как-нибудь сам справится и переживёт без его присутствия.       Весь путь Ёсан заметно нервничал, то и дело поглядывая на часы на своём запястье, которые он одолжил у Сонхва — по словам старшего, на его родной планете Земля такие в моде и именно по ним люди определяют время. И Ёсан, помня о времени своего рождения, как и все представители его расы, с замиранием сердца отмечал, что он с каждой минутой становится ближе к смерти.       Уён тоже казался нервным, но Ёсан совершенно не мог понять, почему. Может, тот не рад его компании для полёта на задание? Кан изо всех сил пытался уговорить Хонджуна сделать всё как можно естественнее и без намёков, что вся эта затея — это просто фикция со стороны феи, которой не суждено прожить ни минуты после своего дня рождения, и этот день он хотел бы провести только в компании того, кто ему нравится.       Уён вел челнок осторожно, как будто вёз поистине ценный груз, и это было удивительно. Все разы, что Ёсану выпадала честь летать под его управлением — каждый раз это была какая-то гонка на смерть: импульсивная, дерзкая и незабываемая, как и сам парень, который в первый день их нормального общения, попытался укусить зелёноволосую фею за руку, вызвав у того недоумение.       Собрав все необходимые материалы, парни выдвинулись обратно, и Ёсан, глядя на бортовую панель, сверяя время с наручными часами, отметил, что ему осталось жить всего около получаса.       — А правда, что у вас, людей, часы могут остановить свой ход, когда пульс человека останавливается? — задумчиво спросил Ёсан, теребя чёрный ремешок, затянутый на его точке пульса.       Уён, мягко говоря, офигел от такого вопроса и отрывисто кивнул, подтверждая эту теорию.       — Такое и правда бывает, — прошептал он, плавно уровачивая челнок от очередного космического мусора. — Тебе то не о чём переживать, Звёздочка, зачем такие вопросы?       Ёсан заметил, что Уён стал нервничать ещё больше, однако увеличения температуры в свою сторону он не почувствовал, как и других признаков влечения друг к другу, как он наблюдал между Сонхва и Хонджуном: навязавшись на длинную лекцию от медика по поводу того, откуда берутся дети, и как взаимодействовать с партнёром своего же пола, Кан Ёсан называл то, что происходило ежедневно между этими двумя «запахом секса».       Интересно, а как Уён бы ощущался в постели?              Так же дерзко, ярко и непредсказуемо, или нежно, чувственно и аккуратно, как сегодняшняя его аура?       Тщетно пытаясь прогнать назойливые, как мухи, мысли, Ёсан так погрузился в себя, что не заметил, как его глаза наполнились слезами, а очаровательный закруглённый носик зашмыгал, выдавая его переживания. Только вот, в самый разгар этой драмы, когда автопилот уже взял штурвал корабля, Уён, с какой-то дьявольской грацией, придвинулся к креслу второго пилота. Одним плавным движением он притянул к себе Ёсана, пальцами, мягко, но властно, зарываясь в зелёный водопад его волос на затылке.       — Ты долго планировал меня водить за нос? — прошептал Уён, его мурлыкающий шёпот коснулся упругих губ Ёсана, словно перышко.       — Прости, — всхлипнул Ёсан, стараясь унять дрожь в губах. — Я… я не то… не совсем понимаю, о чём ты…       — Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, Звёздочка, — Уён быстрым но лёгким движением облизнул родинку на своей нижней губе, едва коснувшись пересохших губ Ёсана, будто предлагая поцелуй. — Я тебе нравлюсь, да?       В этот миг Ёсан готов был бы провалиться сквозь все слои металла, из которого сделан челнок, потерять сознание, как в самый памятный день, когда впервые увидел Уёна, сияющего, как солнце, в угрюмом инженерном отсеке.       Уён, словно искусный кукловод, продолжал своё представление, подливая масла в огонь, уже пылающий в груди Ёсана. Его пальцы, словно гипнотизирующие змеи, неторопливо скользили по затылку, заставляя Ёсана ещё глубже погрузиться в этот сладкий, но мучительный дурман.       Ёсан, задыхаясь от наплыва чувств, попытался отвести взгляд, но глаза Уёна, словно два аметиста, не выпускали его из плена.       — Ты… ты меня смущаешь, — пролепетал он, чувствуя, как краска заливает его щёки, словно закат в тропическом небе. — Я… я не знаю…       Уён лишь хитро улыбнулся, показывая безупречно белые зубы, и наклонился ещё ближе, опаляя губы Ёсана тёплым и сладким, как медовый нектар, дыханием.       — Не знаешь? — Прошептал Уён, проводя кончиком языка по верхней губе Ёсана, отчего тот невольно приоткрыл рот. — Но ведь всё так очевидно, Ёсан.       — Н-неважно, наверное. Я… — Ёсан изо всех сил старался собрать воедино разорённый ураган своих мыслей, чтобы хоть как-то выразить их словами. — Я не знал, как тебе сказать, ты ведь… Твоё сердце ведь занято… Ты же с Юнхо…       — Ты дурак или да? — нос инженера скользнул по скуле, едва задевая одно из самых чувствительных мест на теле Ёсана — родимое пятнышко, которое тот так старательно скрывал. — Моё сердце занято, но, кажется, ты совершенно не видишь, кем оно занято на самом деле.       Табло времени на панели управления говорило о том, что у Ёсана осталось от силы пять минут до момента, как в челноке появится крошечная бабочка.       Интересно, какого цвета она будет?..       Как крылышко из родимого пятнышка мамы, или другая?       — Ты… Ты и Юнхо… Прости, Уён, — Ёсан зарыдал, сжимая крепче край своего расшитого хлопкового пояса, как будто он мог поспособствовать тому, что он впечатается в кресло. — Уён, прости, но ты мне…       Если бы желания, загаданные в день рождения, действительно бы сбывались, Ёсан загадал бы прожить как можно больше лет вместе с Уёном.       — Нравишься. Ты мне чертовски сильно нравишься, Чон У…       Жгучий, страстный, обжигающий поцелуй настиг уст Ёсана так же стремительно, как их гиперпрыжок в соседнюю галактику.       Ёсан замер, ощущая, как мир вокруг него разом взорвался калейдоскопом ощущений. Поцелуй Уёна был не просто прикосновением губ — это был ураган, цунами, землетрясение, которое сотрясло до основания все его прежние представления о себе и о мире. Каждый миллиметр его кожи ожил, откликаясь на ласку, словно спящая вулканическая лава, внезапно пробудившаяся к жизни. Он чувствовал, как горят его щёки, но теперь это было не из-за дикого смущения, а жар страсти, вырвавшийся на свободу.       Ёсан не ожидал, что в последние минуты жизни испытает нечто подобное, поэтому, застыв на месте, пока пухлые губы Уёна попеременно ласкали его, не заметил, как из его глаз полился целый неконтролируемый поток слёз. Уён отстранился, оставляя за собой шлейф раскаленного воздуха и дрожь в теле Ёсана. В глазах инженера играли озорные искорки, а на губах застыла довольная, немного хищная улыбка. Он обвёл пальцем контур губ Ёсана, словно пробуя на вкус остатки его смущения и зарождающейся смелости.       — Ты не просто дурак, ты самый настоящий идиот, — выходнул Уён, лизнув верхнюю губу зелёноволосого парня, сидящего рядом. — Юнхо мой двоюродный брат, а ты мне тоже очень нравишься. Только ты один.       Просить Уёна о поцелуе в висок казалось бессмысленным, у Ёсана оставалось две минуты, чтобы насладиться последними моментами счастья, поэтому, не думая, он перебрался на соседнее кресло, устроившись на коленях Уёна, и сам прильнул к его губам, сразу же настойчиво проникая туда влажным гладким языком.       Губы Уёна были так мягки, так до боли знакомы, и в то же время теперь они пробуждали в Ёсане бурю невиданных страстей. Каждый вздох, каждый трепет, каждый едва уловимый стон, вырывающийся из его собственного горла, казалось, эхом отдавался в этой крошечной, но такой важной вселенной, которую они создали вдвоем. Прошлое, будто пыль, оседало где-то далеко, а будущее… будущее казалось сейчас лишь туманной дымкой, которая могла бы рассеяться любым образом, но главное — это вот, этот самый момент.       Забыв обо всем, Ёсан погрузился в этот поцелуй с такой силой, словно пытался выпить целиком всю ту нежность, всю ту страсть, что копились в нем годами. Язык Уёна отвечал с той же пылкостью, затевая игривый танец, который сводил Ёсана с ума. Он почувствовал, как руки Уёна обвились вокруг его талии, притягивая еще ближе, стирая последние границы между ними.       Время, казалось, остановилось, растянулось, превратилось в бесконечную песню их тел, их губ, их дыхания. Ёсан чувствовал, как по его венам разливается горячий поток, пробуждая каждую клеточку, заставляя забыть о том, что еще недавно казалось таким важным. Мир сузился до этого кресла, до теплых объятий Уёна, до вкуса его губ, до ощущения полной, всепоглощающей эйфории. И пусть эти минуты были последними, они были наполнены жизнью, любовью и таким счастьем, которое он запомнит навсегда.       Его пальцы нежно скользнули по щеке Уёна, чувствуя легкую щетину, пока Ёсан прислушивался к его учащенному дыханию. Кан закрыл глаза, отдаваясь потоку, позволяя своим чувствам вести его.       — Просто… будь моим, хотя бы еще эту минутку, — прошептал Ёсан, не размыкая губ. Это был призыв, мольба, признание в любви, которое не нуждалось в лишних словах. Он чувствовал, как тело Уёна откликнулось на его слова, как его объятия стали еще крепче. И в этот момент, под легким касанием губ, под шелестом времени, Уён был его личной сверхновой.       Ёсана переполняло в разы больше чувств, чем когда либо, и он был благодарен судьбе за саму возможность это испытать.       В один миг Уён резко оттолкнул Ёсана и, грозно сверкнув глазами, нежно обхватил его подбородок и повернул голову, трепетно коснулся влажными после поцелуя губами родимого пятна.       — С днём рождения, фея моя, — прошептал он, отстраняясь, и снова, лишь лёгким касанием, запечатлел поцелуй на этом заветном месте.       Услышав эти слова, Ёсан разрыдался.       — К-кто?.. — прохрипел парень, не в силах сдержать в себе волну чувств.       — Ты думаешь, что я настолько слеп, что не замечаю ничего вокруг? — прошептал Уён, вновь нежно целуя Ёсана в уголок губ, и тот почувствовал, как сердце ускоряет свой ритм, готовясь к неведомому, но такому желанному полёту в мир чувств. — Я спас тебя однажды, и ты хотел не дать мне спасти тебя во второй раз?       Чуть отодвинувшись, Ёсан кинул взгляд на свои сжатые кулаки, которые лежали на груди Уёна, кинул взгляд на его нежную улыбку, кинул взгляд на его покрытые венами руки, лежавшие на его собственных бёдрах, кинул быстрый взгляд на своё отражение в панели, после чего вернулся к глазам напротив.       — П-прости… — от чувства стыда Кан уткнулся носом в шею Уёна, вдыхая его неповторимый аромат — смесь звёздной пыли и чего-то ещё, более земного, но от этого не менее волнующего.       Ёсан никогда не видел обжигающих эмоций, исходящих от его матери, но всегда знал, что она безмерно его любит.       А люди не обязательно должны влюбляться в кого-то так, чтобы на всю жизнь до наступления своего совершеннолетия.       Зацепившись за эти две мысли, фея вновь обратился к панели, а, гипнотизируя себя взглядом под нежные поглаживания Уёна, Ёсан заметил, как рядом с его глазом, прямо в продолжение родимого пятнышка, появилось маленькое, алое крылышко, испещрённое тончайшими чёрными прожилками, а значит…       — Моя Вселенная, значит, только что обрела крылья? — Уён притянул Ёсана обратно к себе, осторожно поглаживая обнажённое молочное бедро, которое проглядывало меж прорезей на свободных брюках, невесомо целуя при этом родимое пятнышко. — С днём рождения, любимый. Позволишь мне показать тебе другую сторону вселенной?       Трепет, который Ёсан испытал от поцелуя Уёна, оставленного на основании крыла бабочки, не мог сравниться ни с чем в этом мире.       — Для меня ты лучше любой из них, — прошептал Ёсан, смахивая с глаз слёзы и оборачиваясь назад, чтобы убедиться, что им ещё очень и очень долго добираться до линкора-карателя. — Пожалуйста, покажи мне свой дом, свою Вселенную. Я готов заблудиться в её звёздных лабиринтах, лишь бы быть рядом с тобой

      — Для тебя всё что угодно, Звёздочка моя.