Чужая кожа

Лестница оказалась длиннее, чем я думала. Металлические ступени уходили вверх, в полумрак, и каждая из них отзывалась под ногами глухим, жалобным стоном. Перил не было — только холодная бетонная стена справа, за которую я цеплялась свободной рукой. Пальцы скользили по шершавой поверхности, сдирая кожу на костяшках, но я почти не чувствовала боли. Вся боль сосредоточилась в запястьях — тупая, пульсирующая, она расходилась вверх по предплечьям, к локтям, к плечам, отдавалась где-то в затылке. Каждый шаг отзывался новым всплеском, и я кусала губы, чтобы не застонать. Коротышка шёл впереди, но то и дело оборачивался, проверяя, не отстала ли я. Его пальцы крепко сжимали моё плечо — он практически тащил меня наверх, и без его поддержки я бы, наверное, рухнула ещё на третьей ступени. От него пахло дорогим одеколоном — что-то древесное, с нотками бергамота и ещё чего-то тёплого, пряного, — и этот запах странным образом контрастировал с запахом крови, который всё ещё пропитывал мою одежду. Два мира. Два человека. И я где-то между ними. — Давай, давай, — бормотал он, не оборачиваясь. — Ещё немного. Ты вообще ела в последние сутки? Ты как тряпичная кукла, честное слово. Я не ответила. Не знала, что отвечать. Не знала, ела ли она — та, чьё тело я теперь занимала, — в последние сутки. Может, и нет. Наконец лестница кончилась. Коротышка толкнул плечом тяжёлую металлическую дверь — без помощи рук, по-хозяйски, будто делал это тысячу раз, — и в лицо ударил свет. Не яркий. Утро только-только вступало в свои права, и небо над городом было затянуто плотной серой пеленой облаков — ни единого голубого просвета, ни единого луча. Но после подвальной полутьмы, после часов, проведённых в жёлтом свете одинокой лампочки, даже этот сумеречный, размытый свет показался мне ослепительным. Я зажмурилась, заморгала, и из глаз потекли слёзы — уже не от страха, а просто от рези, от яркости, от того, что зрачки слишком долго были расширены в темноте. — Тише, тише, — Коротышка чуть сбавил шаг, придержал меня за локоть, пока я промаргивалась. — Не спеши. Сейчас глаза привыкнут. Мы оказались в каком-то переулке. Узкий проход между двумя кирпичными зданиями — старыми, с облупившейся штукатуркой и ржавыми пожарными лестницами, змеящимися по стенам. Под ногами хрустел мелкий мусор, битое стекло и ещё что-то, чего я старалась не разглядывать. Вдоль стен громоздились пустые деревянные ящики с выцветшими иероглифами на боках, перевёрнутые пластиковые вёдра, какой-то забытый кем-то велосипед без переднего колеса. Пахло сыростью, старой рыбой, выхлопными газами и почему-то корицей — должно быть, из приоткрытого окна ближайшей забегаловки тянуло выпечкой. Вдалеке, за пределами переулка, слышался шум просыпающегося города. Гудки машин. Обрывки разговоров на японском — быстрые, отрывистые, деловые. Стук каблуков по асфальту. Где-то работало радио — старая песня, которую я никогда не слышала, но которая почему-то казалась смутно знакомой. Чужая память? Или просто совпадение? Это был не мой город. Абсолютно чужой. Иномарки на узких улочках, вывески с иероглифами, фонари непривычной формы, провода, перекинутые между столбами, как гирлянды на Новый год. Я крутила головой, пытаясь ухватить хоть какую-то деталь, которая подсказала бы мне, где я, — и не находила ничего. Вообще ничего. Архитектура была другой. Даже воздух пах иначе. — Сюда, — Коротышка потянул меня за локоть, выводя из переулка на более широкую улицу. — Машина за углом. Там припарковаться было негде, пришлось бросить у набережной. Ты как, дойдёшь? Я кивнула. Просто кивнула, не открывая рта, потому что боялась — если заговорю, голос сорвётся, и он снова заметит что-то не то. «Ты какая-то странная», — сказал он там, в подвале. И это была правда. Я была странной. Я была не ею. И если он поймёт, если он догадается... Я не знала, что будет. Может, ничего. Может, он просто уйдёт, оставив меня одну в этом чужом городе, где я не знаю ни улиц, ни людей, ни даже того, как эта женщина зарабатывала на жизнь. А может, будет хуже. Гораздо хуже. Потому что этот парень, похожий на мафиози, явно не был обычным прохожим, и если он поймёт, что в теле его... кого? коллеги? подруги? любовницы? — сидит кто-то другой... Нет. Нельзя думать об этом. Не сейчас. Мы вышли на набережную. Вода текла справа от нас, за низким каменным парапетом. Вода была серой, под цвет неба, и по её поверхности бежала лёгкая рябь от утреннего ветра. На другой стороне громоздились какие-то портовые краны, склады, силуэты кораблей. Пахло водой, тиной и почему-то солью. Я запнулась, засмотревшись на море, и Коротышка снова придержал меня. Пошли дальше. Его машина оказалась припаркованной в переулке через дорогу. Чёрная, низкая — я не разбиралась в марках, но даже мне было понятно, что она стоит больше, чем моя квартира. Парень открыл передо мной пассажирскую дверь — неожиданно галантный жест для того, кто пять минут назад орал на меня в подвале, — и я неуклюже забралась внутрь. Салон пах кожей и тем же одеколоном, что и он сам. Идеальная чистота, ни пылинки, ни соринки. На приборной панели — маленькая фигурка собаки, качающая головой. На зеркале заднего вида висел какой-то амулет на красном шнурке. Детали чужой жизни, за которые зацепился взгляд. Хлопнула водительская дверь. Коротышка сел за руль, снял шляпу — одним плавным, привычным движением, — и бросил её на заднее сиденье. Без шляпы он выглядел моложе, мягче. Длинная прядь у левого плеча, которую я так пристально разглядывала, теперь упала вперёд, почти касаясь щеки, и он машинально заправил её за ухо. — Куда? — спросил он, поворачивая ключ в замке зажигания. — К тебе? Или в офис? Я замерла. Офис. У неё был офис. Где? Какой адрес? Я не знала. Я не знала ни адреса её дома, ни адреса её работы, ни того, где вообще нахожусь. Любой ответ мог меня выдать. — Домой, — прошептала, надеясь, что это сработает. Он бросил на меня короткий, цепкий взгляд. Синие глаза прищурились, и на секунду мне показалось, что он снова что-то заподозрил. Но он ничего не сказал. Только кивнул и выжал сцепление. Машина мягко тронулась с места и покатила по набережной. Я сидела, вжавшись в кожаное сиденье, и смотрела в окно. Город проплывал мимо — чужой, незнакомый, но по-своему красивый. Старые кирпичные здания сменялись современными стеклянными высотками. Маленькие лавочки с бумажными фонариками у входа соседствовали с яркими вывесками круглосуточных магазинов. Прохожие — редкие в этот ранний час — кутались в плащи и пальто, прячась от пронизывающего ветра. Мои руки лежали на коленях — ладонями вверх, безвольно, как две сломанные птицы. Бинты на запястьях окончательно пропитались кровью и теперь липли к ранам. Красный лак на ногтях бросался в глаза даже сейчас. Я разглядывала эти руки, пытаясь найти в них хоть что-то знакомое, хоть что-то своё... но не находила. Тонкие пальцы, узкие запястья, выступающие костяшки — это были руки пианистки или писательницы. — Дазай. Я вздрогнула и обернулась. Коротышка смотрел на дорогу, но пальцы его, сжимавшие руль, побелели. — Что? — тихо спросила. — Ты молчишь, — сказал он. — Уже десять минут молчишь. Это ненормально. Что случилось? Десять минут. Я действительно просидела десять минут, не проронив ни слова, просто глядя в окно и разглядывая собственные руки. Для неё — для Дазай — это, видимо, было ненормально. Настолько ненормально, что он встревожился. — Я устала, — повторила, как в подвале. Он фыркнул. — Ты всегда устала. Ты устала, когда спишь двенадцать часов подряд. Ты устала, когда пьёшь кофе литрами. Ты устала, когда сидишь на совещании и ничего не делаешь. Но ты не молчишь. Никогда не молчишь. Его голос звучал резко, но под резкостью была всё та же тревога. Он не просто заметил странность — он пытался понять, в чём дело. Пытался разгадать меня, как головоломку, и это было опасно. — Я просто... — запнулась, подбирая слова. — Просто сегодня всё... по-другому. Он ничего не ответил. Только бросил на меня ещё один быстрый взгляд — острый, сканирующий, — и снова уставился на дорогу. Я смотрела на него украдкой. На его профиль, освещённый утренним светом. На рыжие волосы, в которых, несмотря на пасмурное небо, будто запуталось солнце. На сильные, изящные пальцы в чёрной перчатке, лежащие на руле. На плавный изгиб шеи, перехваченной чокером. На то, как двигались его плечи под дорогой тканью пиджака. Коротышка. Почему «Коротышка»? Он действительно был невысок — ниже неё, но это прозвище явно было не просто констатацией факта. Оно было... ласковым. Интимным. Таким, которое дают только тем, кто имеет над тобой какую-то власть. Тем, кто бесит тебя до скрежета зубов, но без кого ты не можешь прожить и дня. Кем он был для неё? Напарником? Другом? Кем-то большим? Я не знала. Но это тело знало. Оно отзывалось на его присутствие странным, щемящим теплом в груди. Оно само тянулось к нему — незаметно, инстинктивно, — и я ловила себя на том, что сижу, чуть наклонившись в его сторону, будто между нами была какая-то гравитационная связь. Будто он был солнцем, а я — планетой, которая вращается вокруг него по давно заданной орбите. — Приехали, — сказал он, сворачивая к какому-то зданию. Я посмотрела в окно. Многоэтажный дом, явно дорогой, с панорамными окнами и подземным паркингом. Место, где жила она — женщина по имени Дазай Осаму. Место, которое должно было стать моим домом. Коротышка заглушил мотор и повернулся ко мне. — Идти сможешь? Или тебя донести? В его голосе была всё та же издёвка, но взгляд — серьёзный, цепкий, — ждал ответа. — Смогу, — покачала головой и потянулась к ручке двери. Он вышел первым, обошёл машину и открыл дверь с моей стороны. Протянул руку — в перчатке, с тонкими пальцами и серебряной искрой на манжете. Я взялась за неё, и он снова дёрнул меня вверх, удержал, не дал упасть. — Ты сегодня как тряпичная кукла, — проворчал парень. — Ладно, пошли. Доведёшь меня до инфаркта когда-нибудь, честное слово. И мы пошли к подъезду. Он — чётким, пружинистым шагом, я — спотыкаясь и цепляясь за его пальто. Чёрное пальто с тёплой рыжей подкладкой, которая мелькала при каждом его движении, как отблеск пламени.

***

Квартира оказалась на верхнем этаже. Пока мы поднимались в лифте — зеркальном, бесшумном, с мягкой янтарной подсветкой, — я стояла, привалившись спиной к прохладной стенке, и старалась не встречаться взглядом с собственным отражением. Но оно всё равно лезло в глаза. Три зеркала, вмонтированные в стены кабины, безжалостно демонстрировали мне женщину, которой я теперь была: бледную до синевы, с тёмными волосами, слипшимися от крови и пота, с безжизненными прядями, прилипшими к вискам и щекам. Мужская рубашка, залитая алым, с распахнутым воротом, открывающим острые ключицы. Чёрная юбка-карандаш, местами пропитанная кровью настолько, что ткань прилипла к бёдрам. Голые колени с ссадинами. И глаза — чужие, огромные, карие, с расширенными зрачками, в которых плескался животный, неослабевающий ужас. Из зеркала на меня смотрела не я. И в то же время — я. Это было невыносимо. Коротышка стоял рядом, засунув руки в карманы брюк, и смотрел прямо перед собой — в зеркальную стену, но будто сквозь неё. Молчал. Только желваки на скулах ходили ходуном — ритмично, напряжённо, — и я видела, как под бледной кожей перекатываются мышцы. Он явно о чём-то напряжённо думал. Может, гадал, что со мной случилось. Может, прикидывал, кому оторвать голову за то, что довели меня до такого состояния. Может, просто пытался унять злость, которая бурлила в нём, как лава под тонкой коркой земли. Я не знала, но напряжение, исходящее от него, было почти физически ощутимым — плотным, как воздух перед грозой, и оно заполняло маленькую зеркальную кабину, делая каждый вдох тяжёлым. Я скосила глаза на его отражение. Без шляпы — она осталась в машине, — с растрёпанными рыжими волосами, в которых путался свет лифтовых ламп. Длинная прядь у левого плеча подрагивала в такт движению кабины. Чёрное пальто всё так же было наброшено на плечи, и под ним угадывались очертания пиджака, жилета, рубашки — весь этот многослойный, безупречный костюм, который на любом другом смотрелся бы театрально, а на нём сидел как вторая кожа. Перчатки он так и не снял. Лифт мелодично звякнул, двери мягко разъехались в стороны, и мы вышли в короткий коридор. Здесь было всего две двери — одна напротив другой, — и пол был выложен тёмным камнем. Дорого. Очень дорого. Я попыталась представить, сколько может стоить квартира в таком доме, и не смогла — цифры моей зарплаты заканчивались далеко до этого уровня. Коротышка достал из кармана брюк ключ — у него был ключ? От её квартиры? — и отпер замок одним привычным, отточенным движением. Будто делал это сотни раз. Дверь бесшумно распахнулась, открывая тёмный проём, и он шагнул внутрь первым, по-хозяйски щёлкнул выключателем. Вспыхнул свет. Мягкий, тёплый, многослойный — от нескольких торшеров, разбросанных по комнате, и настенных бра с матовыми плафонами. Никаких резких верхних ламп, никакого больничного белого света — только золотистое, уютное сияние, заливающее пространство. Я замерла на пороге, оглядываясь. И замерла надолго. Квартира была... неожиданной. Я почему-то представляла себе что-то мрачное, захламлённое, может, даже грязное — под стать тому подвалу, из которого меня вытащили. Что-то, что соответствовало бы образу женщины, которая вскрывает себе вены и сидит в луже крови. Но это помещение оказалось совершенно, абсолютно другим. Просторная студия. Огромные панорамные окна во всю стену — от пола до потолка, — за которыми медленно просыпался город. Серые крыши, уходящие вдаль, полоска реки на горизонте, редкие огни в окнах соседних зданий. Небо всё ещё было затянуто облаками. Высокие потолки. Светлый паркет из какого-то благородного дерева — не ламинат, не дешёвая доска, а настоящий штучный паркет, уложенный ёлочкой, слегка потемневший от времени. Минимум мебели — но каждая деталь, каждая вещь была дорогой, продуманной, будто подобранной с особой тщательностью. У стены — низкий диван, обитый тёмно-серым бархатом, с разбросанными по нему подушками. Рядом — журнальный столик из тёмного дерева, а на нём — стопка книг в мягких обложках, пустая кофейная чашка с засохшим коричневым следом на дне, смятая пачка сигарет и зажигалка. Чуть дальше — книжный стеллаж во всю стену, забитый до отказа: книги на японском, на английском, какие-то старые томики в потёртых обложках, пара словарей, несколько безделушек. Напротив окон — рабочий стол. Старый, массивный, с зелёной суконной столешницей, на которой громоздился ноутбук, окружённый чашками, бумагами, блокнотами с загнутыми уголками. Возле стола — лампа с зелёным стеклянным абажуром, не включённая. И повсюду, на столе, на полу возле него, на подоконнике, — книги. Книги, книги, книги. Открытые, заложенные закладками, перевёрнутые обложкой вверх. Будто она читала несколько одновременно и бросала их там, где заканчивалось внимание. Кухня была отделена от основного пространства барной стойкой — светлое дерево, пара высоких табуретов, подвесные светильники над ними. Чисто, но не стерильно: на стойке стояла полупустая бутылка виски, два стакана — один чистый, другой с мутным отпечатком губ по краю, — и ваза с одиноким, уже начавшим вянуть белым цветком. И запах. В квартире пахло книгами, старой бумагой, кофе, табаком и чем-то ещё — цветочным, едва уловимым, будто когда-то здесь стояли духи, а теперь остался только их след. Запах был сложным, многослойным, и он показался мне странно... уютным. Несмотря ни на что. — Ну, заходи, — бросил Коротышка через плечо, проходя вглубь квартиры. — Чего застыла? Я переступила порог, и дверь за моей спиной мягко закрылась, отсекая путь к отступлению. Пол под босыми ногами — я только сейчас поняла, что потеряла туфли, — был гладким, прохладным, приятным на ощупь. Коротышка прошёл к дивану, сбросил пальто на спинку — одним движением плеч, не оборачиваясь, — и сел. Вернее, не сел, а почти рухнул, широко расставив ноги и откинувшись на спинку. Локти закинул на подушки по обе стороны от себя, и в этой позе было что-то собственническое. Что-то, говорившее: он здесь не в гостях. Он здесь свой. Его синие глаза смотрели на меня в упор. Не мигая. Не отводя взгляда. — Рассказывай, — сказал рыжеволосый. И это было не предложение. Это был приказ. Я стояла посреди комнаты, переминаясь с ноги на ногу, как провинившаяся школьница перед директором. Кровь на рубашке уже засохла, и ткань неприятно стягивала кожу при каждом движении. Запястья ныли, голова кружилась, и мне отчаянно хотелось сесть — или лечь, или просто исчезнуть, раствориться в воздухе, — но я не решалась пошевелиться. Он ждал. И его взгляд был тяжёлым, как бетонная плита. — Я не уйду, пока ты не расскажешь, — продолжил он, и голос его звучал низко, ровно, без прежней истеричной злости. Так говорят, когда уже перегорели. Когда страх и ярость осели, и осталась только холодная, липкая решимость докопаться до правды. — Во что ты вляпалась? Опять с собой что-то сделала? Или это в вашем агентстве постарались? Агентство. Слово ударило меня, как разряд тока. Агентство. Он сказал «в вашем агентстве». Значит, она где-то работала. В каком-то агентстве. Рекламном? Страховом? Чёрт, каком?! Чужая память молчала, не предлагая ответа, и я стояла, как дура, открыв рот и не зная, что сказать. — Ну? — поторопил он, и в его голосе прорезалось нетерпение. Я сглотнула. Горло пересохло, язык прилипал к нёбу. Мне нужно было что-то ответить — хоть что-то, — иначе он точно заподозрит неладное. — Я... — начала, и голос сорвался на шёпот. — Я не... И тут это случилось. Перед глазами всё поплыло. Комната — красивая, уютная комната исчезла, сменившись другой картинкой. Такой же яркой, такой же настоящей, но принадлежащей другому времени. Другому дню. Другой жизни. Я увидела коридор. Длинный, узкий, с казёнными стенами и табличками на дверях. Светло-бежевая краска, поцарапанный пол, запах старой бумаги и растворимого кофе. Она шла по этому коридору — в этом же теле, этими же ногами, — и каблуки её туфель гулко стучали по деревянному полу. Дверь в конце коридора. Табличка с надписью. «Вооружённое детективное агентство». А ниже — какие-то имена, которые она не стала читать, потому что видела их тысячу раз. Она открыла дверь, и её встретил шум. Голоса, смех, стук клавиш, чей-то крик: «Дазай-сан, вас Куникида-сан искал! Опять!» Она улыбнулась — той самой ленивой, насмешливой улыбкой, которую я уже чувствовала на своих губах, — и небрежно махнула рукой. «Пусть ищет. У него хорошо получается.» Она прошла через общий зал, где за столами сидели люди — я не успела разглядеть лиц, только силуэты, — и направилась к своему столу у окна. С видом на море. На столе — кружка с надписью «Лучшей сотруднице» (подарок коллеги, явно с сарказмом), разбросанные бумаги, пара книг и маленький кактус, который она забывала поливать. Воспоминание было таким ярким, таким отчётливым, что я на секунду забыла, где нахожусь. Запах растворимого кофе щекотал ноздри. Гул голосов звучал в ушах. Я почти чувствовала под пальцами клавиатуру её ноутбука, почти видела текст на экране — какой-то отчёт, который она должна была закончить ещё вчера. А потом всё исчезло. Так же резко, как появилось. Я снова стояла посреди квартиры, босиком на паркете, в залитой кровью рубашке, а Коротышка смотрел на меня с дивана — ждал. Его глаза сузились, брови нахмурились. — Эй, — позвал он. — Ты где сейчас? Я моргнула. Реальность вернулась, но воспоминание не ушло совсем — оно осело где-то на границе сознания, как отпечаток на сетчатке после яркой вспышки. Вооружённое детективное агентство. Значит, она была детективом. Вооружённым детективом. И тут — новое воспоминание. Короткое, как удар сердца. Та же дверь. Та же табличка. Но на этот раз она открывается не плавно, а рывком — потому что внутри кричат. Мужской голос, резкий, раздражённый: «Дазай, ты с ума сошла?! Ты понимаешь, что ты наделала?!» И женский — тоже резкий, но испуганный: «Надо звонить Куникиде!» И чьи-то руки, хватающие её за плечи. И её собственный смех — невесёлый, ломкий, почти истеричный. И кровь. Кровь на бумагах, на клавиатуре, на полу. Её кровь. Воспоминание погасло. У меня перехватило дыхание. Вот оно что. Значит, это случилось не в том подвале. Это началось раньше — в офисе, на работе, прямо там, где её знали и где, кажется, пытались остановить. — Дазай! — голос Коротышки стал громче, требовательнее. — Ты меня пугаешь. Сядь. Я машинально подчинилась. Ноги сами пронесли меня к креслу напротив дивана — такому же тёмно-серому, бархатному, с высокой спинкой, — и я опустилась в него, чувствуя, как мягкая обивка принимает моё тело. Колени подогнулись сами, руки легли на подлокотники. Я смотрела на Коротышку, но видела всё ещё тот офис, ту табличку, ту кровь на бумагах. — Это... — я облизала губы, собираясь с мыслями. —Это я. Он прищурился. — Что — ты? — Я сама, — слова давались с трудом, но я цеплялась за них, как за спасательный круг. — Это я... сделала. Он резко выдохнул — шумно, сквозь зубы. Отвернулся, уставился в окно. Рыжая прядь упала ему на лицо, и он не стал её убирать. — Просто я устала, — закончила я, и это была правда. Не моя — её. Правда, которую я чувствовала каждой клеточкой этого тела. Смертельная, всепоглощающая усталость, которая копилась годами и наконец нашла выход. — Очень устала. Коротышка медленно повернул голову. Посмотрел на меня. И в его синих глазах, таких ярких даже в полумраке комнаты, плескалось что-то, чему я не могла подобрать названия. Не злость. Не страх. Что-то глубже. Что-то, что было сильнее любых слов. — Ты всегда устала, — повторил он, но теперь в его голосе не было издёвки. Только горечь. — Но ты никогда не доводила до такого. Что изменилось? Я не знала, что ответить. Не знала, что изменилось для неё — для той, настоящей Дазай, которая умерла в том подвале, освобождая место для меня. Может, ничего. Может, всё. Может, просто в этот раз усталость перевесила всё остальное — работу, коллег, его. — Не знаю, — прошептала.— Правда, не знаю. Он поднялся с дивана. Медленно, как-то тяжело, будто каждое движение давалось ему с трудом. Подошёл ко мне, навис сверху. Близко. Слишком близко. Я чувствовала тепло, исходящее от него, слышала его дыхание — всё ещё неровное, сбитое. От него пахло одеколоном и тем утром, которое он провёл, мчась через весь город, чтобы спасти меня. — Слушай сюда, — сказал он, и голос его был тихим, но в нём звенела сталь. — Ты можешь мне не рассказывать. Можешь врать, молчать, притворяться, что всё в порядке. Ты это умеешь. Но если ты ещё раз... Если ты ещё раз наберёшь мой номер... Он осёкся. Сглотнул. Отвернулся, резко, рывком, и отошёл к окну. Встал спиной ко мне, глядя на просыпающийся город, и его плечи под дорогим пиджаком были напряжены, как натянутая тетива. — Просто не делай этого больше, — закончил парень глухо. — Я не могу... Я не могу каждый раз... Просто не делай. Я смотрела на его спину. На то, как напряжены плечи под тканью пиджака. На то, как пальцы в чёрной перчатке сжимаются в кулак, разжимаются и снова сжимаются — ритмично, нервно, бессознательно. Длинная прядь рыжих волос у левого плеча подрагивала в такт его дыханию — всё ещё неровному, сбитому, несмотря на внешнее спокойствие. Он был похож на сжатую пружину. Молчание затягивалось. Оно висело в воздухе, густое, как туман за окном, и с каждой секундой становилось всё тяжелее. Я чувствовала, что нужно что-то сказать. Что-то, что разрядит эту тишину. Что-то, что сотрёт с его лица это выражение — загнанное, отчаянное, совершенно не вяжущееся с его красивым, надменным лицом мафиози. Я открыла рот. Набрала воздуха в лёгкие. Попыталась сформулировать мысль — простую, успокаивающую фразу, которую сказал бы любой нормальный человек. «Всё в порядке». «Я в норме». «Не волнуйся». Но вместо этого мои губы — сами, без участия разума, — сложились в совсем другие слова. — О, неужели ты испугался за меня, Коротышка? Как трогательно. Голос был не мой. То есть формально мой — он вырвался из моего горла, из моих голосовых связок, из моего рта. Но интонация... интонация была чужой. Ленивая, насмешливая, с лёгкой хрипотцой — та самая, которую я впервые услышала в подвале, когда пыталась кричать. Сейчас она звучала иначе — не сломленно, не испуганно, а по-кошачьи мягко, с лёгкой издёвкой, с каким-то почти интимным подтруниванием. Так говорят с теми, кого знаешь сто лет. С теми, кого можно бесить безнаказанно. С теми, кто не уйдёт, сколько ни издевайся. Я замолчала, потрясённая. Это не я сказала. То есть я — мой рот, мой язык, мои губы, — но не я. Слова вышли сами, автоматически, как дыхание, как сердцебиение. Будто тело на секунду перехватило управление и выдало ту реакцию, которую выдало бы всегда — в любой другой день, в любой другой их ссоре. Коротышка замер. Он стоял всё так же спиной ко мне, но теперь каждая мышца его тела, каждая линия плеч, каждый позвонок, проступающий под тканью рубашки, кричали о том, что он услышал, узнал. И отреагировал — мгновенно, как на выстрел стартового пистолета. Он медленно, очень медленно повернулся. Сначала — плечо. Потом — подбородок. Потом — эти синие глаза, которые сейчас были не грозовыми, а какими-то... другими. Настороженными. Выжидающими. И в глубине их, где-то далеко-далеко, пряталось что-то, чего я не видела раньше. Облегчение? Нет, не совсем. Скорее — узнавание. Будто он наконец услышал то, что ждал всё это утро. Будто мои предыдущие слова — «я устала», «я не знаю», — были для него чужими, неправильными, а вот это... Вот это было в точку. — О, — протянул он, и уголок его губ дёрнулся вверх, в кривой, язвительной усмешке. — Кто-то решил прийти в себя? Десять минут сидит с постным лицом, а потом — бац. Как ни в чём не бывало. Я смотрела на него во все глаза и не знала, что делать. Сердце колотилось где-то в горле. Он заметил? Он понял, что это была не я? Или наоборот — подумал, что я наконец пришла в себя? — И давно ты в последний раз спала? — продолжил он, скрещивая руки на груди. Поза стала другой — более расслабленной, почти привычной. Он опёрся плечом о косяк окна и смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде уже не было той пугающей, пронизывающей тревоги. Только усталое, саркастичное недовольство. — Выглядишь как ходячий труп. Хотя... для тебя это комплимент, да? Мои губы снова дрогнули. Я почувствовала это — лёгкое, почти незаметное движение мышц, которое предшествовало улыбке. Не моей улыбке. Её. — А ты, смотрю, всё ещё не вырос, — произнёс мой голос, и в нём было столько знакомой, привычной язвительности, что Коротышка даже не удивился. — Как был коротышкой, так и остался. Ниже меня на полголовы, да? — Заткнись, — бросил он, но в его голосе не было злости. Вообще никакой. Только что-то похожее на... облегчение? — Это ты как каланча вымахала. — Конечно-конечно, — мой рот продолжал говорить сам, и я уже не пыталась его остановить. Это было странное ощущение — будто сидишь на пассажирском сиденье собственного тела и просто наблюдаешь за тем, что оно делает. — Продолжай себя утешать. У тебя хорошо получается. Он закатил глаза — преувеличенно, театрально, — но в этом жесте было столько привычки, столько давней, устоявшейся рутины, что у меня сжалось сердце. Они явно делали это сотни раз. — Так, — сказал рыжеволосый, отлипая от окна. — Раз ты снова язвишь, значит, жить будешь. Уже легче. Он подошёл ко мне — быстро, решительно, — и протянул руку. Я уставилась на эту руку как заворожённая. В моей памяти — в моей собственной — никто и никогда не протягивал мне руку вот так. Требовательно и одновременно бережно. — Давай, вставай, — скомандовал он. — Тебе нужно в душ. От тебя несёт кровью и подвалом. И одежду смени. Я пока кофе сделаю. — Ты? Кофе? — мой рот снова опередил мысли. — В прошлый раз ты сжёг турку, залил плиту и устроил маленький пожар. — Это был не пожар! — возмутился он, и на его щеках проступил лёгкий румянец. — Просто... небольшое возгорание. И вообще, та турка была бракованная! — Турка была итальянская, — парировал мой голос. — Ты просто готовить не умеешь. Он открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. А потом вдруг улыбнулся — не криво, не язвительно, а как-то... тепло. Почти нежно. — Вот теперь точно узнаю, — сказал он тихо. — А то я уж думал, тебя подменили. У меня внутри всё оборвалось. Он сказал это в шутку — просто фигура речи, просто случайные слова, — но они попали в самую точку. Меня действительно подменили. И прямо сейчас моё тело, мои губы, мой голос делали всё, чтобы он об этом не догадался. Я взяла его за руку. Его пальцы были горячими, сухими, и они сжались вокруг моих с какой-то отчаянной, почти собственнической крепостью. На секунду мне показалось, что он не отпустит. Что он так и будет стоять, сжимая мою ладонь, и смотреть на меня этими синими глазами, в которых всё ещё плескалась тревога, прикрытая сарказмом. Но он отпустил. Отошёл на шаг. Сунул руки в карманы брюк и кивнул в сторону двери, которая, по-видимому, вела в ванную. — Иди. Бинты я принесу. У тебя должны быть где-то. Ты их пачками закупаешь. Я кивнула и на негнущихся ногах пошла в указанном направлении. Проходя мимо него, я почувствовала запах его одеколона — всё тот же, древесный, с бергамотом, — и что-то во мне отозвалось на этот запах. Что-то глубокое, тёплое, почти родное. У двери ванной я обернулась. Он стоял посреди комнаты — рыжие волосы растрёпаны, галстук сбился набок, пальто так и валяется на диване, — и смотрел мне вслед. Выражение его лица было сложным, многослойным, и я не могла его расшифровать. Я вошла в ванную, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Ноги дрожали, руки дрожали и в голове звенело. Моё тело только что говорило само — её словами, её интонациями, её шутками. Оно знало, что отвечать этому рыжему парню. Оно знало, как с ним спорить, как его подкалывать, как его успокаивать. И хуже всего — мне это почти понравилось. Это чувство — когда слова приходят сами, когда не нужно мучительно подбирать их, когда тело движется на автопилоте, — было странно успокаивающим. Будто я не одна в этом теле. Будто она всё ещё здесь. Где-то глубоко. В мышцах. В связках. В памяти губ. Я подошла к раковине и посмотрела в зеркало. Снова это лицо. Бледное, чужое, но уже чуть более знакомое. Глаза смотрели на меня — всё ещё с ужасом, но теперь к ужасу примешивалось что-то ещё. Любопытство? Это была она — та, настоящая Дазай, — выглядывающая из глубины зрачков? — Кто ты? — прошептала я своему отражению. И тут мои губы дрогнули. Сами. Без моего участия. И из моего горла вырвался голос — низкий, ленивый, с хрипотцой, — всего одна фраза: — Дазай Осаму. Не тупи. И замолчала. Как будто ничего не было. Я замерла. Сердце колотилось. Вода капала из крана. — И всё? — прошептала. — Ты больше ничего не скажешь? Тишина. — Эй. Ты там? Ответь. Пожалуйста. Тишина. — Кто такой Коротышка? Почему тело набрало его номер? Почему он приехал? Что между вами было? Тишина. Она сказала ровно столько, сколько считала нужным, и теперь молчала. Никаких объяснений, никаких долгих разговоров. Бросила факт — и замолчала. Я смотрела на своё отражение. Глаза — мои, но будто чужие — смотрели в ответ с лёгкой, едва заметной насмешкой. Отражение не отвечало больше ни на один мой вопрос, но губы дрогнули — как тогда, в комнате, перед тем как сказать что-то язвительное. Она была здесь. В этом теле. В этих мышцах. В этих губах. И, кажется, она не возражала против моего присутствия. По крайней мере, пока.