Чужая кожа

Я ещё стояла перед зеркалом, вцепившись побелевшими пальцами в край раковины, когда в кармане юбки завибрировал телефон. Звук был резким, неожиданным — он разорвал тишину ванной, как сирена, и я вздрогнула всем телом. Телефон. Чужой телефон, который я сунула в карман ещё там, в подвале, и с тех пор не доставала. Экран треснутый, заляпанный засохшей кровью, но всё ещё работающий. Я вытащила его дрожащей рукой и уставилась на высветившееся имя. «Куникида Доппо». Сердце рухнуло куда-то в желудок. Куникида. Тот самый, из воспоминаний. Телефон продолжал вибрировать в моей ладони, настойчиво, требовательно. Имя на экране светилось белым, и я смотрела на него, не в силах пошевелиться. Ответить? Не ответить? Что сказать? Я не знала этого человека. Точнее, знала — но не я, а она. Чужая память услужливо подкинула образ: высокий мужчина в строгом костюме, светлые волосы, очки, вечно недовольное выражение лица. Идеальный порядок на столе. Ежедневник, разграфлённый по минутам. Ручки, разложенные по цвету. Он был её... кем? Напарником? Начальником? Тем, кто постоянно её отчитывал и постоянно за неё волновался. Телефон завибрировал снова — уже второй вызов подряд. Не отстанет. Будет звонить и звонить, пока я не возьму трубку. А если не возьму — приедет. И тогда объясняться будет ещё сложнее. Я нажала «Ответить» и поднесла телефон к уху. — Дазай! — резкий мужской голос ударил по перепонкам. — Наконец-то! Рабочий день начался час назад. Сейчас девять, а ты должна была быть в восемь. Где тебя носит? Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Рабочий день. В восемь. Сейчас девять. Я опоздала на час. Это было... неожиданно приземлённо. — Дазай! — снова рявкнул он. — Ты меня слышишь?! Ты опоздала на час! У нас планёрка была в восемь пятнадцать! Я звонил тебе три раза! Я слышала, как на заднем плане кто-то ещё подаёт голос — женский: «Куникида-сан, она не отвечала? Может, что-то случилось?» — и он, прикрыв трубку ладонью, бросил в сторону: «Да, не отвечала. Сейчас выясню». — Слышу, — прошептала. Не мой голос прозвучал чужо, хрипло. — Извини. Я... проспала. В трубке повисла пауза. А потом он взорвался. — Проспала?! — его голос сорвался на крик. — Ты опоздала на час, и твоё оправдание — «проспала»?! Серьёзно?! У тебя даже фантазии не хватило придумать что-нибудь получше? Где «меня сбила машина»? Где «я провалилась в открытый люк»? Где «меня похитил сумасшедший учёный и я выбиралась из лаборатории»? У тебя всегда были оправдания, одно безумнее другого! А теперь — «проспала»?! — Я меняюсь, — пыталась хоть слова вставить в этот поток крика. Старалась, чтобы голос звучал лениво. — Становлюсь проще. — Проще?! Ты?! Дазай Осаму?! — он, кажется, поперхнулся воздухом. — Ты никогда не была простой! Ты — ходячая катастрофа, которая опаздывает с такими оправданиями, что я записываю их в отдельный блокнот! У меня уже десять страниц заполнено! А теперь ты говоришь «проспала»?! Это даже не смешно! Это... это подозрительно! — Что подозрительного в том, что человек проспал? — То, что ты — не человек! Ты — Дазай! Ты не спишь, не ешь и не существуешь как нормальные люди! Ты приходишь, когда хочешь, и исчезаешь, когда хочешь, и у тебя всегда есть причина! А сегодня причины нет! Что случилось?! Я помолчала. Он был прав... Абсолютно прав. — Длинная ночь, — сказала хоть что-то наконец. — Плохо спала. В трубке стало тихо. Я слышала его дыхание — частое, сбитое. Потом он выдохнул — длинно, шумно, будто пытался успокоиться. — Ладно, — сказал мужчина уже тише. — Приходи. Отчёты ждут. И придумай оправдание получше. Хотя бы для протокола. Я не могу записать «проспала». Это испортит статистику. — Ты ведёшь статистику моих опозданий? — Я веду статистику всего. Приходи. — Скоро буду. — Не «скоро». В течение часа. Иначе я начну звонить каждые пять минут. — Договорились. В трубке раздались короткие гудки. Я опустила телефон и уставилась на погасший экран. Пальцы дрожали. Только что поговорила с человеком, которого никогда не видела, — и он не заметил, что это не она. Или сделал вид, что не заметил. Надеюсь всё-таки первое... Положила телефон на край раковины и посмотрела на своё отражение. Из зеркала смотрела она — Дазай Осаму. Бледная, измученная, с тёмными кругами под глазами, но живая. — Ты им нужна, — прошептала. — Не я. Я никто. Я просто... случайность. Можно даже сказать - ошибка. И я хочу домой. Очень-очень сильно. Голос дрогнул и в горле встал ком. Я смотрела в чужие глаза и видела в них своё отражение — женщину, которая попала в чужое тело, в чужую жизнь. Которая не просила этого. Которая просто хотела проснуться в своей постели, выпить кофе из пластикового автомата и пойти на скучную работу. — Тот, кто звонил, — продолжала хрипло. — И тот, кто там за дверью. Они даже не знают, что тебя нет. Что ты умерла. Что я — не ты. А я даже имени одного из них не знаю. Как мне жить с этим? Отражение молчало. Где-то капала вода. За стеной гудел город. И в этой тишине, в этом чужом лице, в этой чужой жизни я чувствовала себя бесконечно, невыносимо одинокой.

***

Из ванной я вышла совершенно другим человеком. В прямом смысле. Горячая вода — почти обжигающая, — лившаяся сверху из широкой лейки душа, сделала то, чего не смогли сделать ни паника, ни слёзы, ни чужие воспоминания. Она смыла кровь. Смыла грязь подвала. Смыла липкий, засохший страх, который, казалось, въелся в каждую пору. Я стояла под струями воды, упершись ладонями в прохладный кафель, и смотрела, как алая вода утекает в слив, закручиваясь воронкой. Кровь на бинтах растворилась, и сами бинты — старые, грязные, — я осторожно сняла, морщась от боли. Под ними обнаружились порезы. Не такие глубокие, как я боялась, но всё ещё свежие, воспалённые по краям, пульсирующие тупой болью. Я старалась не смотреть на них слишком долго. Слишком... личное. Слишком её. В ванной нашлось всё необходимое. Под раковиной — целая аптека: бинты, пластыри, антисептики, какие-то баночки с мазями. Она была готова. Всегда готова. От этой мысли стало горько — она закупала бинты пачками, потому что знала, что они понадобятся снова. И снова... и снова. Я перевязала запястья свежими бинтами, стараясь не затягивать слишком туго. Пальцы должны были двигаться неловко, неумело — в своей жизни я никогда никого не перевязывала, тем более себя. Но это тело помнило. Руки сами знали, как наложить повязку, под каким углом обернуть бинт, как закрепить конец, чтобы он не размотался. Я просто наблюдала за ними. Как же это жутко... На полке нашлась чистая одежда. Я ожидала чего-то... не знаю. Может, такого же, как то, в чём она была в подвале: мужская рубашка, галстук, юбка-карандаш — странный, почти театральный наряд. Но то, что лежало на полке, оказалось другим. Мягкие домашние брюки тёмно-серого цвета и простая белая футболка. Из зеркала на меня смотрела та же женщина, но уже другая. Мокрая тёмная коса, перекинутая через плечо — я заплела волосы машинально, даже не заметив как, — бледное лицо, чуть порозовевшее от горячей воды, и глаза. Карие, огромные, с длинными ресницами. В них больше не было того животного ужаса, что плескался там, в подвале. Теперь там было что-то другое. Осторожное любопытство, усталое спокойствие и где-то глубоко внутри искра. Какая не знаю, но надеюсь скоро пойму. Толкнула дверь ванной и вышла в комнату. Пар вырвался следом за мной, растаял в воздухе. Босые ноги бесшумно ступали по тёплому паркету, и я на секунду замерла, оглядываясь. Рыжеволосый сидел на диване, закинув ногу на ногу, и выглядел так, будто ждал меня уже вечность. Его синие глаза смотрели с привычной смесью раздражения и скуки. — Ну наконец-то, — бросил мафиози (ну не могу придумать другую ассоциацию смотря на его наряд). — Я думал, ты там утонула. — Я была занята. — Чем? Разговаривала сама с собой? — Может, и так. Тебе-то что? — Мне ничего. Просто кофе остыл и я его вылил. Свари новый. — Ты вылил мой кофе? — я постаралась вложить в голос побольше возмущения. Кажется, именно так она бы и ответила. Возмущение, смешанное с ленью. — Он был холодный. Холодный кофе — это не кофе. Это отрава. — Ты просто не умеешь ждать. — Я умею ждать, но не кофе. Прошла к дивану и села. Он не отодвинулся и мысленно выдохнула. Получается! Разговор идёт. Надо просто держаться этого тона — саркастичного, слегка надменного. Никаких серьёзных вопросов, никаких искренностей. Только пикировка. — Ладно, — наигранно громко выдохнула. — Будет тебе кофе. Но если ты опять его выльешь — пеняй на себя. — Это угроза? — Это предупреждение. — Ты даже тапки не можешь найти без посторонней помощи. Какие угрозы? Я чуть не поперхнулась. Тапки? Он что, видел, как я искала тапки перед тем, как зайти в ванну? Когда? Впрочем, не важно. Важно не выпасть из образа. — Тапки — это другое. Тапки — это сложно. — Тапки — это элементарно. Ты просто слепая. — Зато я хорошо варю кофе. — Ты просыпаешь зёрна мимо турки, когда его варишь. — Это было один раз! — я почти закричала. Кажется, именно так она бы и ответила. С наигранным возмущением и лёгкой истерикой в голосе. — Два. Закатила глаза и пошла на кухню. За спиной парень хмыкнул. Кажется, довольно. Разговор получился. Надеюсь без лишнего и без странностей. Просто перепалка. И он, кажется, ничего не заподозрил! Я насыпала зёрна в турку, залила водой, поставила на плиту. Руки делали всё сами — тело знало, как варить кофе. Внимательно следила за поднимающейся пенкой и прокручивала в голове разговор. Тапки. Он видел, как я искала тапки. Значит, он смотрел достаточно долго, чтобы заметить такие мелочи. Налила кофе в две чашке. Вернулась в комнату и села на диван, обхватив чашку ладонями. Рыжеволосый сидел рядом, глядя в окно. Никто не говорил. Тишина была не напряжённой — скорее, усталой. Как после долгого боя. — Кофе нормальный, — лениво бросил фразу вдруг, не поворачивая головы. — Для тебя. — Это комплимент? — Это констатация. Ты сегодня вообще странная. Обычно ты споришь больше. — Я устала. — С чего бы? Ты всю ночь провалялась в подвале. Это не работа. — Это стресс. — Подвал — это твой личный выбор. Ты туда сама полезла. — Я не помню этого. — А я помню. Ты всегда лезешь куда не надо и я всегда тебя вытаскиваю. — И тебе это нравится. — Нет! Мне это надоело, но я всё равно это делаю. Я не нашлась, что ответить. Парень говорил это без злости — просто констатировал. И в этой констатации было что-то, от чего у меня сжалось сердце. Он устал, но всё равно здесь сидит со мной. Коротышка допил остатки из своей чашки, поставил её на столик. Посмотрел на меня — долгим, изучающим взглядом, будто пытался понять, что со мной не так. — Ладно, — сказал он наконец. — Ты жива, кофе выпила, выглядишь уже не как труп. Мне пора. — Куда? — Не твоё дело. Не все могут валяться в подвалах и устраивать себе кровавые выходные. — Ты всё равно приехал. — Да, приехал. А теперь уезжаю. И только попробуй опять выкинуть что-нибудь в том же духе. Я в следующий раз даже трубку не возьму. Так и знай. Он встал, одёрнул жилет, взял пальто и вышел, не оборачиваясь. Я осталась одна. Моя ухмылка медленно слезла с лица. Прямо как маска... Несколько секунд я просто сидела на диване, глядя на пустую чашку. В комнате было тихо. Солнце светило сквозь шторы, и пылинки танцевали в его лучах. Всё выглядело таким мирным, таким обыденным. Будто ничего не случилось и я не провела ночь в луже крови и не заняла чужое тело. Ноги сами понесли меня в ванную. Я остановилась перед зеркалом — тем самым, в котором видела её. — Где я? — прошептала. Голос прозвучал тихо, почти жалобно. Отражение не ответило. Только смотрело на меня чужими глазами. — Что это за место? — продолжала, и голос начал дрожать. — Что это за город? Почему здесь всё не так? Почему, ну почему я здесь? Я схватилась за край раковины. Пальцы побелели от напряжения. Я смотрела в глаза отражению и не видела там ни ответа, ни сочувствия. Только пустоту. — Кто я? — голос сорвался на крик. — Кто я теперь?! Я не ты! Я не Дазай! У меня другое имя! Я просто... я просто уснула и попала сюда! Почему я?! За что мне это?! Слёзы хлынули внезапно. Горячие, солёные, они текли по щекам, капали на рубашку, на бинты, на раковину. Я не пыталась их сдержать. Только продолжала смотретт в чужие глаза — и видела в них ужас. Свой собственный ужас, отражённый в зеркале. — Я хочу домой, — практически умоляла отражение. Голос был сломанным, хриплым. — Пожалуйста. Я хочу домой. В свою квартиру. В свою жизнь. К своим родителям. К своему офису. К своему дурацкому кофе из автомата. Я хочу проснуться! Боже, умоляю... вот бы это был сон!!! Со всей силы ударила ладонью по раковине. Боль прострелила руку — острая, настоящая. Не сон!!! Всё реально. Кровь на бинтах — реальна. Телефон в кармане — реален. И всё в этом проклятом месте реально. — Почему я здесь?! — я кричала уже в голос, не заботясь о том, что кто-то может услышать. — Кому это нужно?! Зачем?! Я обычный человек! Человек, который работал в офисе и пил кофе из пластика! Всю неделю ждала пятницу! Дождалась называется. Я не просила этого! Я не хочу! Да и не смогу! Я не справлюсь! Тело ползло по стене на пол. Плитка была холодной. Прижала колени к груди, обхватила их руками и зарыдала. Всё, что копилось эти часы — с самого пробуждения в подвале, — вырвалось наружу. Страх, боль, одиночество, непонимание. Я плакала и не могла остановиться. Я была одна в чужом теле, в чужой жизни и никто не мог мне помочь. Никто даже не знал, что я — не она. — Мама, — прошептала сквозь слёзы. — Папа. Простите! Я не хотела. Не знаю, как это случилось. Я просто... я просто хочу домой. Без понятия, сколько так просидела. Минуты? Час? Время перестало существовать. Был только холодный пол, чужие руки, чужие слёзы и бесконечная, всепоглощающая тоска по тому, что я потеряла. Телефон зазвонил. Экран светился в полумраке ванной. «Куникида Доппо». Точно... Агентство. Куникида дал мне час — а прошло уже больше. Я попыталась вытереть лицо, но слёзы всё равно текли. Пальцы дрожали, когда я брала трубку. Я нажала «Ответить» и поднесла телефон к уху. — Дазай! — его голос ударил по перепонкам. Громкий, резкий, раздражённый до предела. — Ты где?! Прошёл час двадцать! Я же сказал — в течение часа! Ты понимаешь, что срываешь всю планёрку?! У нас новое дело! Ты безответственная эгоистка! Я слушала его крик и не могла вымолвить ни слова. Слёзы всё ещё текли по щекам, капали на трубку. — Дазай! — он почти орал. — Ты меня слышишь?! Ответь что-нибудь! Скажи, что ты идёшь! Ну или хоть что-нибудь ответь! Я открыла рот, но губы дрожали. — Я... — голос сорвался. — Я сейчас... сейчас приду. В трубке повисла тишина. Он явно не ожидал такого ответа. — Дазай? — его голос изменился. Стал тише и осторожнее. — Ты плачешь? — Нет, — соврала, вытирая слёзы рукавом. — Всё нормально. Я просто... я сейчас приду. Дай мне полчаса. — Ладно, — устало проговорил коллега (ну или кто он ей) уже без крика. — у тебя полчаса. Я жду. И повесил трубку. Я осталась сидеть на полу в ванной, прижимая телефон к груди. Куникида ждал. Они все ждали. А я сидела здесь, в чужой квартире, в чужом теле, и не знала, что делать дальше. Но нужно было что-то делать. Например, понять, как я здесь оказалась. А когда узнаю, может быть найду способ вернуться. А пока — адаптироваться. Хотя бы настолько, чтобы понимать как тут всё устроено. Потому что если я останусь здесь — на полу, в слезах, — я просто исчезну. И никто не узнает, кем я была на самом деле.